Бескорыстный плут

— Ох, и не нравишься ты мне, — буркнула мать Елена, взглянув на девушку. — Меня винишь? Я ведь не жаловала твоего отца…

— Помолчали бы вы, мать Елена, — сказал кузен.

— А ты не лезь, Хуан. Мне лучше знать…

— Он прав, — сказала вдруг Доминика, сверкнув глазами. — Можешь ты заткнуться хоть ненадолго или тебе по морде шлепнуть?

— Вот она благодарность! — проворчала мать Елена, прижав уши. — Дожила — богине, будто кошаре драной, по морде норовят дать. Эх!..

Тем временем я подобрал подходящую выемку для глифа с кругом. Приставил — ничего. Мертво. Камень не отозвался.

— Ну? — спросил кузен. — Не прирастает?

— Нет.

— Может, не к тому латырю приложил?

— К тому, к тому. Вкладывается, как влитой. Но не активируется. Видно, нужно еще что-то. Однако мы на верном пути — это точно материнские плиты. Жаль, только пять плит уцелело… Ладно. Попробуем другой.

Еще минут пять ушло на поиски следующей подходящей выемки. На этот раз подошел глиф с фигурой.

— Подержи подольше! — посоветовал кузен.

— Держу.

— Попробуй усилить магией.

— Не могу, тут только архаика, мне не подвластная. Да глиф и так должен прилипнуть…

И тут камень… вспыхнул. Ярчайшим лазоревым цветом. Нас на мгновение ослепило. Доминика вскрикнула, сбросила с колен мать Елену, которая чисто по-кошачьи взвыла. Хуан тявкнул, усатые сородичи забытой богини с мяуканьем разбежались, Гогин издалека хмуро выругался.

— Со всеми всё в порядке? — спросил я, открыв глаза. — Никто ничего не чувствует?

— Я почувствовала что-то, — сказала Доминика.

— Что именно?

Девушка пожала плечами.

— Возбуждение. Словно меня укололо сразу тысячей иголок.

— И?..

— И всё.

— Всё? Не может этого быть! Не ощущаешь… скажем, легкость, или голоса в голове, еще странности?

— Ничего я не ощущаю. Никаких голосов. Всё как обычно.

— У кого-нибудь что-то схожее было?

Молчание.

— Ничего, значит? Странно. Ладно, продолжим.

Применение третьему камню, с фигурой птицы, долго искать не пришлось. Рядом с латырем, к которому прилепился глиф с фигуркой женщины.

Едва я прикоснулся им к выемке, как из латыря выскочила молния и пронзила… кузена. Удар был такой силы, что песика натурально изжарило. Я потерял дар речи. Доминика взвизгнула, закрыла рот ладонью.

— Похоже, ваш Хуанито всё, — осторожно сказала мать Елена, на всякий случай отходя подальше. Боится, что я разозлюсь, старая. — Угробил ты своего глупого брата, Аркадио, милый мой. Вот тебе и латырь, всем камням камень. А почему же так прискорбно получилось, вот в чем вопрос? А потому, что у вас обоих ума с горошину! Думать надо было, прежде чем… Мяуу!

Это Доминика не выдержала и пнула богиню-кошку. Та отлетела на добрые пяток шагов, шлепнулась, перекатилась, вскочила, взъерошилась, зарычала.

— Как ты можешь так говорить?! — дрожа от негодования, воскликнула девушка. — Что ты за богиня такая? В тебе нет ничего святого!

Видимо, древняя кошка смекнула, что бодаться с разъяренной Доминикой себе же дороже, поэтому тут же сменила гнев на милость:

— Я прощу тебе эту вопиющую вольность, девочка моя, в знак уважения к твоей трагедии, и потому что люблю тебя, как собственную дочь. Я просто удалюсь с гордо поднятой головой! Однако, пока не извинишься, ко мне даже не подходи!

И старая кошка пошла прочь, прихрамывая. Впрочем, удалилась она недалеко — забралась на стену поодаль. Понимаю — любопытство распирало.

В это время я остолбенело глядел на сожженное тельце, не в силах поверить в то, что произошло.

Но тут стали происходить странности. Началось с того, что меня толкнул кто-то. Затем то же самое почувствовала Доминика. Далее невидимка устроил настоящий переполох. Кошки с визжанием отпрыгивали от бесплотного духа, с мяуканьем разбегались кто куда. С деревьев с шумом взлетали птицы, некоторые из них кувыркались в воздухе, теряя перья и отчаянно каркая, чирикая, вереща.

Поднялся вихрь, срывавший с веток листву, взметнувший пыль, поваливший чучела Стоццо и Моццо, сорвавший чепец с Колючки, которая от неожиданности упала и уронила прямо на себя лохань с помоями.

А затем так же неожиданно воцарилась тишина.

— Это что было? — спросила мать Елена. — Искра сошла с ума?

— Непохоже на нее… — растерянно сказала Доминика.

— Это правда, — согласилась богиня-кошка. — Искра, конечно, та еще шалунья, но чтобы так…

— Тихо! — потребовал я, подняв руку. — Вы слышите?

— Что именно? — спросила мать Елена.

— Голос, тихий-тихий.

Мне показалось, что кто-то кричит. Будто взывает о помощи. Голос далекий, будто из иного мира.

— Нет, ничего такого, — сказала богиня-кошка. — А ты, девочка моя, что-то слышишь?

— Не знаю… кажется, что-то такое было. Шепоток, как будто кто-то с кем-то говорит.

— Значит, мне не показалось? — спросил я, скорее, чтобы обнадежить себя.

Внезапно из чащи вылетел здоровенный ворон. Покружил над нами, спустился, деловито прошагал мимо нас, остановился у еще дымящихся останков пса, посмотрел на него своими антрацитовыми глазками, клюнул в голову, посмотрел на нас и каркнул.

У меня уже возникли подозрения о том, кто это мог быть, но я предпочел дождаться развязки.

— Кар! — крикнул ворон, еще раз клюнув бедного пса. Вспорхнул, приземлился на верхушку рокового латыря, и повторил: — Кар!

— Кыш! — рявкнула мать Елена, но я поспешил осадить ее:

— Нет-нет, погодите-ка!

Я осторожно приблизился к глыбе, не сводя глаз с ворона.

— Кар! — повторила птица.

В этот момент едва не произошла еще одна трагедия. Позади глыбы по стене кралась кошка. Намерения ее были видны за версту. Я едва успел крикнуть:

— Берегись!

Прыжок, чертова кошка с хищно оскаленной пастью царапнула когтями, но промахнулась — ворон успел взлететь. Но пару перьев успела сорвать, негодница.

— Ах ты тварь! — разозлился я и швырнул в хищницу камень. Попал — сшиб с латыря.

— Эй, не обижай моих сестричек! — крикнула мать Елена.

— Не буду, если ты велишь им не трогать эту птицу, — ответил я, наблюдая, как кружится в воздухе, думая куда бы приземлиться, неугомонный ворон.

— Это охотничий инстинкт, он неистребим, — возразила богиня-кошка. — Я не могу им запретить идти против собственной природы!

— А это — мой брат! — возразил я, указывая на ворона, оглашавшего долину весьма недовольным карканьем. — Мой амадо эрмано!

— Что за чушь! Твой брат… он почил, увы. По твоей, стоит отметить, вине.

— Ничего подобного, Хуан — бессмертен! Он не может «почить», как ты говоришь! И вообще, отстань! И подружек своих приструни, иначе я по-настоящему выйду из себя.

— Присоединяюсь к Аркадию, — поддержала меня Доминика. — Если они еще раз осмелятся подойти к… к ворону, то я…

— Что ты сделаешь?

— Тоже разозлюсь!

— Вот как ты разговариваешь со мной?

— Да, вот так!

— Ну и бес с вами! — отозвалась мать Елена, махнув хвостом и улегшись на травке в тени под стеной. — Никакого уважения к старости…

Ворон снова приземлился на тот же латырь.

— Кар!

Мы с Доминикой напряженно ждали.

— Ну кар, в самом-то деле! — наконец, подал голос ворон. — Кар!

— Хуан, Хуанито, это ты?

— А кто же?

Мы вздохнули с облегчением.

Кузен распахнул крылья и, каркнув, произнес с гордостью:

— Узрите бога пер-ревоплощения! Самого настоящего Deus Tr-ransfigurationis! Да будет так!

— Это точно он, это наш Хуанито, — сказал я.

— Слышу сар-рказм в голосе, — сказал кузен. — И я пр-рощаю тебе сию насмешку, ибо у меня отличное настроение! Кар! Понимаю, ты спр-росишь, а как же быть с богом спр-раведливости, мечом возмездия и пр-рочими глупостями? Это в пр-рошлом. То, с вашего позволения, божество было ср-редоточием невзгод, убожества и дур-рачеств. Неудачное божество. Мер-ртвое божество, и тело этого бедняги, приютившего на какое-то вр-ремя мой могучий дух, что это, если не символ смерти пр-режней несчастной жизни и р-рождение новой? Я переродился, др-рузья! Отныне и вовек я — бог пер-ревоплощения, царь зверей или Rex Bestiar-rum (последнее предпочтительнее), а также, р-разумеется, владыка пр-рироды, сир-речь Dominus Natur-rae!..

— Согласна, это и правда тот самый зануда, правда сменивший прежнего блохастого носителя на препротивную ворону, — сказала мать Елена. — Уж не знаю, что лучше. Мне песик больше нравился. Он хотя бы не страдал манией величия.

— Не вор-рона, а вор-рон!

— Да какая разница…

— Большая! Вор-рон — умная и благор-родная птица, а вор-рона… это вор-рона. Бестолковая тварь. Два разных вида!

— Правда что ли? А я и не знала…

— И это говорит богиня, утверждающая, будто ей тысяча лет! Кар!

— Ой, только не начинай! Сейчас начнешь рассказывать свои сказки про Примигенио своего и сестру его Алисию и прочих лубочных персонажей. Надоел, хуже пареной репы…

— О пер-рвый, ты только услышь сии в высшей степени гр-реховные р-речи!

— Это ты без продыху сыпешь греховными, я бы даже сказала, лишенными всякого смысла речами! Ну кто поверит, что вот этот молодой человек, — (это она обо мне, разумеется), — внешний вид которого ярко свидетельствует о достаточно серьезных пробелах в образовании и воспитании, является сыном некоего могущественного существа? Смех, да и только!

— Так, погодите! — прервал я разгорающийся спор. — Хуанито, лучше расскажи, что с тобой произошло?

— Что пр-роизошло? А что пр-роисходит с человеком… тьфу ты! С псом! Что может пр-роизойти с псом, когда в него бьет молния?

— Не знаю. Со мной такого никогда не бывало.

— В смысле, ты никогда не был псом, или тебя не шар-рахало молнией, выр-рвавшейся из большого камня? Кар!

— Не передергивай, ты понял, что я имел в виду.

Хуан-ворон склонил голову набок, что, вероятно, должно было означать задумчивость.

— Ну… — сказал он. — Сначала дикая боль, потом тьма… и вот я стою, гляжу на это хилое и болезненное тело, в коем я томился, кар!.. Помнится, одна мысль пр-ронзила меня: «я умер — значит ли это, что я свободен от р-рабства?» А потом мой дух воспарил! Это было так пр-рекрасно! Кар! Так волшебно! Кар!

— Не ври, ты сперва нас чуть с ног не сбил, — возразила Доминика.

— Ну, тут ты подловила меня, пр-ризнаюсь! Да, я слегка… запаниковал. И начал метаться. Но потом…

Кузен вдруг умолк.

— Что потом? — не выдержал я.

— Потом я увидел ее.

— Кого?

— Искру.

— Врешь! — сказала Доминика.

— Пр-ри всех твоих достоинствах, уважаемая Доминика, ты кр-райне непочтительно относишься к нам, бессмертным. Кар!

— И не говори! — тут же отозвалась мать Елена.

Доминика лишь фыркнула в ответ.

— Я видел Искру и даже р-разговаривал с нею, — продолжил кузен. — Она смогла успокоить меня и объяснить, что со мной пр-роизошло. За что ей большое спасибо, кар!

— И как она выглядит? — спросила Доминика.

— О! Это самое интересное! Она удивительно кр-расива, кар! Но есть один, так сказать, нюанс.

— Какой?

— Искра — это девочка. Маленькая девочка, кар! Она, кстати, здесь, сидит на соседнем латыре, ножками болтает.

— Девочка? Как это девочка?

— Девочка. И весьма, скажу я вам, болтливая. Вот и сейчас тар-раторит не пер-реставая.

— И что говорит?

— Глупости всякие. О пичужках, о зайчатах, цветочках-лютиках, о птенчиках ор-рла, которых она однажды спасла от змея, заползшего в гнездо. Зовет полетать вместе с ней.

— Ну так полетай! Составь компанию барышне.

— Еще чего! Не пр-ристало мне, богу, летать под р-руку с какой-то малявкой, чтобы глазеть на птенчиков и умиляться, дескать, какая милота! Кар!

Кузен умолк, словно прислушиваясь к чему-то, и покачал головой.

— Отстань! Отстань, я сказал!

Мы с Доминикой переглянулись.

— Ты это кому? — спросила Доминика.

Но Хуан словно не слышал.

— Нет, не полечу! — сказал он, косясь в сторону, где, по его словам, и сидела невидимая девочка. — Не мешай взр-рослым обсуждать важные дела!

— А ведь не соврал, — сказал я. — Он действительно разговаривает с кем-то.

Кузен меж тем уже негодовал:

— Это я-то забавный чер-рный кар-рапуз? А ты, значит, старше меня? Что? Гор-раздо старше? И умнее? Кар! Неслыханная дер-рзость! Сопливая девчонка называет меня — царя зверей! — малышом и кар-рапузом! А еще глупеньким хвастунишкой! Ну, это уже ни в какие вор-рота! Ах ты маленькая негодница! Не пр-рощу! Отстань! Ну что за наказание! Может кто-нибудь избавить меня от ее назойливого общества? Нет? Пр-роклятье!

— Да, теперь я верю, что Хуанито видит и слышит Искру, — сказала Доминика. — Она порой бывает несносна.

— О да, — подхватила мать Елена. — Еще хуже тебя, дорогая. Однажды, только представь себе, опрокинула на меня ведро ледяной воды! Вырвала из лап Колючки и хоп!

— Ты же со мной не разговариваешь? — усмехнулась Доминика. — Забыла что ли?

— Ты знаешь меня — я отходчивая. Да и как обижаться на мою крошку?

— Не подлизывайся!

— Я, по-твоему, подлизываюсь? Ну всё, теперь я на самом деле обиделась!

* * *

Я решил пожить в Развалинах какое-то время. Две-три недельки. Отдохнуть, поохотиться, поплескаться в озере, позагорать, насладиться видами, привести себя в порядок, отрастить шевелюру и небольшую бороду, дабы изменить внешность.

И хорошенько обдумать дальнейший план действий.

Существовало еще две причины остаться. Первая: Доминике нужно время, чтобы прийти в себя после потери отца. (Да, я все-таки склоняюсь к мысли, что мастер воров погиб. Даже если он каким-то чудом уцелел, это уже не Вадим, а безнадежно искалеченный человек, жизнь в котором поддерживается благодаря воздействию извне. Например, магами инквизиции. Только зачем им это? Заманить нас в ловушку? Дескать, уж больно живучий претендьенте попался, пора бы ему пустить кровь!).

Без Доминики никак — только она может открыть портал в Развалины, в эту безопасную тихую гавань. Не лишним будет напомнить — у меня есть обязательства в ее отношении. Клятва, данная умирающему, священна.

Кроме того, девушка призналась, что ей пока тяжело возвращаться в Конгохас. Слишком горестно. Согласен, пусть остынет. Как гласит одна старая мудрая поговорка, месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.

Вторая причина: Хуан не просто переместился из одного тела в другое. Он получил новые способности, на освоение которых должно уйти какое-то время. Тут остановлюсь подробнее. В бахвальстве кузена, как ни странно, скрывалось немало истинного. Благодаря древнему латырю он вдруг заимел возможность подчинять своей воле зверей. И внедряться в их тела. Замечу — речь идет о исключительно о зверях. С людьми такой фокус не прошел.

Последнюю информацию я получил во время сокровенного разговора, поздним вечером, у огонька. Хуан ужинал куском сырого мяса, зажав его лапой, яростно отщипывая кусочки горбатым клювом и заглатывая, задрав голову.

Я глядел на эту сцену со смешанным чувством.

С одной стороны, это был тот же Хуан — надоедливый, хвастливый, правда в одночасье избавившийся от мании справедливости и прочей чепухи. Повзрослел? — задался я вопросом. Одиозное сознание хищного пернатого повлияло? Ведь эти птицы славятся интеллектом.

С другой — я видел чуждое мне дикое существо, внутри которого сидел мой несчастный брат. Всё дело в нашем восприятии — исторически собаки нам ближе, нежели черная, как смоль, птица, говорящая крикливым гортанным голосом.

Ох не зря воронов традиционно считают слугами Ересиарха.

Но я маленько отвлекся. Кузен так и сказал:

— Я попытался овладеть твоим сознанием, Ар-ркадио, бр-ратец. Дабы вселиться. Но не смог. Даже близко не сумел подобраться.

Я застыл, не донеся до рта кружку с элем.

— Чего ты собирался сделать? — переспросил я, хотя и так прекрасно его понял.

— Так захотелось вновь стать человеком! Но, видно не судьба. Эх!..

— И когда ты хотел это провернуть со мной?

— Пр-рошлой ночью, когда ты спал. Не смог и баста! Кар!

То-то мне снился ворон, кружившийся надо мной.

— Тебе не стыдно, Хуанито, ми эстимадо примо?

Последнее я выделил особо.

— А почему мне должно быть стыдно? — как ни в чем не бывало поинтересовался кузен. — Это тебе должно быть стыдно! Если бы…

— А ну тебя! — сказал я, отмахнувшись. — Я пошел спать.

— Не-не, постой, кар! Куда ты пошел? Нет, давай поговор-рим!

С недавних пор у меня нет сил спорить.

Кроме того, отныне кузен может видеть существ, подобных Искре. Я не до конца понял, кто она, эта маленькая невидимая девочка. Богиня, лишившаяся по какой-либо причине возможности вновь обрести тело? Гадать нет смысла. Важно то, что у нас впервые появилась возможность напрямую общаться с Искрой, контролирующей портал, взаимодействующей со всем, что нас окружает — с миром видимым и скрытым, с материей и теми, у кого имеется душа.

Тогда я не понимал, какую ценность представляет эта кроха.

Очень быстро Хуан осознал, что стал более значимым членом нашего маленького отряда. Да, у него не очень хорошо получалось «перескакивать» с тела на тело, звери его скорее пугались, нежели подчинялись, но с ростом мастерства я со всё возрастающей тревогой подмечал, что прежний юноша-идеалист уступал место злому и саркастичному божеству с завышенным самомнением.

* * *

Однажды Доминика предложила мне:

— Пойдем, погуляем?

— Куда?

— О, я покажу тебе такое, чего ты никогда не видел!

— Заинтригован.

— Нет, это не то, о чем ты подумал.

— А о чем я подумал?

— Не прикидывайся простачком!

— Честно, я ни о чем таком не…

— Мне-то можешь не говорить. Знаю я вас, мужиков, как облупленных. Не отставай!

Мы долго шли по еле заметной тропинке, болтая о том о сем. В последнее время настроение Доминики улучшилось, ей уже не терпелось возвратиться.

Она жаждала крови инквизиторов.

Миновали озеро — на зеркальной поверхности отражались кучевые облака; живописную долину — склоны скал покрылись зеленью; густой лесок, в котором было тихо, сыро и темно; взобрались на небольшую горную гряду и вдруг оказались на краю.

Безымянный остров завис посреди пустоты. Солнце, небо, облака исчезли. Вместо них родились звезды. И бездонная необъятная чернота космоса.

Мы сели, завороженные поразительным зрелищем. Доминика сжала мою руку, положила голову на плечо.

— Ничего не говори, — сказала она.

Глава 3. Говорят, птахи мучают детишек!

И вот, мы снова в Конгохас. Снова вдохнули этот тяжкий сырой промозглый воздух, поежились, с тоской взглянув на вечно сумрачные небеса. Долгие каникулы в Развалинах успели нас разбаловать. Даже мне слегка подурнело, не говоря уже о Доминике.

С заброской и отправкой назад теперь гораздо меньше проблем — Хуан напрямую контактирует с Искрой, а значит, может подсказать куда именно мы хотим попасть и уговорить открыть «мостик», дабы незаметно удрать.

Правда, для того, чтобы умаслить своенравную девчонку, кузену пришлось терпеть ее общество, слушать нескончаемую трескотню ни о чем, летать с ней по острову, рассматривать «малявошные диковинки» (котиков, птенчиков, зверушек, цветочки, ягодки, грибочки, ручейки и так далее), смеяться над детскими шутками (смех ворона — это что-то с чем-то, друзья! мурашки по коже) и не обижаться на проделки.

(Макание в озеро, то бишь веткой за лапу и бултых! — излюбленное баловство невидимки; не миновала эта участь и Хуана — его воронья сущность негодовала так, что Искра пару дней не отваживалась приблизиться к нему).

Чем только не пожертвуешь ради дела! Мое уважение! Однако частое общение с Искрой еще больше испортило характер кузена. Вскоре он возненавидел всё девчачье. Не раз изрекал мысли, близкие по настроению к сентенциям унылого рыцаря Гогина.

Вместе с тем мы условились не злоупотреблять путешествиями между мирами, чтобы не подвергать риску Развалины и не травмировать нежную психику девочки-невидимки. Только в крайних случаях и желательно с безопасного места. Лучше пусть она прячет нас в Боске Саградо где, кстати, любит отдыхать Могша-дудочник.

Я упоминал, что Искра обладает незаурядными способностями. Это касается и времени. Понятно, что Развалины находятся в каком-то секретном плане, где время течет по-своему, нелинейно с Конгохас. Так вот, невидимка может изменять ход времени внутри островка по своему усмотрению. Ускорять, замедлять. Незначительно, все-таки она не демиург, равный первому, например (справедливости ради отмечу, что мой драгоценный родитель так и не сумел подчинить своей воле это, как говорят философы, «необратимое течение»).

Две недели в Развалинах растянулись на месяц с лишком в Конгохас. Прекрасно! Не так много, чтобы обстановка изменилась кардинально, но вполне достаточно, чтобы страсти по улизнувшему претендьенте поулеглись.

Теперь о самом важном: в каком виде мы явились сюда? Ведь наши с Доминикой физиономии примелькались. Тут на помощь пришел Могша. Старый бог торговли рассказал нам о жрецах с затерянного в море Мрака острова под названием Туга. Словечко означает «печаль», если кто не понял.

Город Скорбь, море Мрака, Туга… Кто придумывал эти названия? Уж не Гогин ли?

Жрецы с Туги интересные ребята. Они верят в бога, известного как эль Птахо.

— На самом деле — Птаххотеп, — сказал Могша.

— Как-как? — поморщился я.

— Птаххотеп, и тебе надо запомнить это имя. Иначе какой из тебя жрец?

— Проклятье! У меня нетерпимость к сложным названиям.

— Потер-рпишь, ничего! — сказал кузен. — Как я тер-рпел эту маленькую дикарку.

— А можно без этого всего?

— Нет, — сказал Могша.

— Проклятье!

— Сочувствую.

— Как там? Пта… Птах…

— Птаххотеп.

— Ну-ка еще раз — Пта…

— Птаххотеп.

Жрецы с Туги носят маленькие черные окуляры — такие круглые, с проволочками, которые суют за уши. Очки, если воспользоваться названием, что в ходу в некоторых мирах.

— …ибо взгляд жреца Птаххотепа несет в себе проклятье! — сказал Могша.

— О! — сказал я. — Уже интересно.

— Птаххотеп — божество, представляемое в виде ворона, — продолжил торговец. — По этой причине в монастырях жрецов с Туги разводят этих пернатых. Вороны считаются ангелами, несущими в себе божественное начало, да-да, не смейтесь. Каждый священнослужитель всегда и всюду ходит с вороном на плече. Причем вороны умеют разговаривать. Их вороны предсказывают будущее. Своего рода оракулы. Остальное — неважно, можете додумывать сами.

— Оракулы? — произнес кузен. — А это еще интересней!

Дьявольские жрецы с Туги — редкие гости в Конгохас. О них ходит множество зловещих слухов. Разумеется, инквизиция недолюбливает их, но…

— Слуги Птаххотепа платят хорошие деньги за детей, из которых они делают «неприкасаемых» — немых рабов с изуродованными лицами, — продолжил Могша.

— Какой ужас! — изумилась Доминика.

— Это чтобы не было соблазнов и они могли сохранить чистоту пред лицом бога-ворона, — объяснил торговец. — Неприкасаемые всегда скрывают лица повязкой — видны только глаза. Притрагиваться к ним — плохая примета, поэтому их обходят стороной.

— Неприкасаемые? — задумчиво сказал я. — То есть los intocables? Или лучше сказать los marcados, меченые? А как бы выразиться на высоком готике, а? О, придумал! Nefandi — те, о ком нельзя говорить! Полагаю, Алехандро бы понравилось…

— Я не очень хорошо разбираюсь в этом твоем готике, ни в высоком, ни в низком, — прервал мои разглагольствования Могша. — И я не думаю, что в городе найдутся подобные тебе фантазеры, потому, дабы строго соответствовать легенде, выражайся так, как выражаются птахи. Неприкасаемые и точка.

Однако, всё вышесказанное свидетельствует о том, что алчность инквизиторов не имеет границ. Поговаривают, сам Фердинанд Тисон не гнушался сотрудничеством с этими колоритными товарищами. Если они наносили визит, что случалось нечасто.

— Идеально! — сказал я. — Словно по заказу!

— Как хорошо, что я превратился в ворона! — сказал кузен.

— А я, значит, буду всего лишь рабыней? — сказала Доминика недовольно. — Девкой, которую хотели продать для утех, была, теперь вообще предлагаете стать чем-то хуже грязи? Как ты там сказал? Интокаблес? Нефанди?

— Увы, Доминика, — развел я руками.

— Почему нельзя стать… женой жреца? Или сестрой? Дочерью?

— Жрецы Птаххотепа не приемлют телесный контакт, — объяснил Могша. — Они дают обет безбрачия.

— Но я не хочу!

— Смир-рись, непокор-рная! — каркнул кузен.

— Иди ты!.. — огрызнулась девушка.

— В таком мире живем, — сказал я примирительно. — Зато нас никто не узнает и не будет приставать понапрасну. Под шумок мы можем расспросить местных о слухах, о том, что творится в городе. Идеально.

— Вы должны понимать и быть готовыми к тому, что Инквизиция обязательно выйдет с вами на контакт, — заметил Могша.