Гарри Поттер и Кружка бедняка

Гарри Поттер и Кружка бедняка

Глава 1. Мальчик-Который-Выжжен

Здесь было тихо и пыльно. Дом на площади Гриммо, долго пустовавший и давно не видевший хозяйской заботы, был изрядно запущен. После бегства из Министерства в сентябре прошлого года здесь явно побывали пожиратели, однако, особого ущерба имуществу не нанесли — увидев, что жилье заброшенное и пустое, видимо, сразу же ушли. Дом Блэков был почти непригоден для житья, ему требовался серьёзный ремонт и не менее серьёзная уборка. Однако после невыносимой церемонии похорон, которая поставила в битве за Хогвартс последнюю точку, Гарри вернулся именно сюда. Потому что только здесь он мог, наконец, спрятаться и выдохнуть. Укрыться от изматывающего шума и суеты. От благодарных почитателей, которые теперь не только сверлили его взглядами, но при каждом удобном случае окружали и наперебой принимались хватать и галдеть… Гарри не злился на них — он понимал и терпеливо принимал все их слезы, слова и восторги. Отвечал настолько доброжелательно, насколько вообще мог. Но каждое прикосновение чужих ему людей, любые всплески эмоций были для него настоящим мучением. Каждый раз он тратил весь запас сил, которых и без того не было.

Он был буквально на грани.

Кикимер, вернувшись домой вместе с Гарри, принялся тихонько хлопотать по хозяйству. А Гарри... Он ничего не мог делать. Что-то внутри померкло, и это было непонятно и невероятно мучительно. Казалось бы, Волдеморт повержен. Все позади. Не болел шрам, кончились изматывающие видения, не нужно было бродить по болотам и лесам, ища убежища от егерей, разгадывать тайны тёмной магии и сражаться с пожирателями смерти. Всё! Победа! Живи и радуйся! А на Гарри навалилась липкая, вязкая чернота, сжавшая его в стальные тиски и не дававшая вздохнуть.

Стоило ему закрыть глаза, он видел мёртвого Седрика Диггори.

Тени своих родителей.

Сириуса, исчезающего в арке в Отделе тайн.

Изломанное тело Дамблдора, упавшего с Астрономической башни.

Снова и снова перед ним вставал Грозный Глаз Грюм.

Следом за ним — добрый домовик Добби с кинжалом в животе.

Старина Фред, с улыбкой упавший среди развалин.

Люпин и Тонкс. Их безмятежные, светлые лица.

Отважный и славный Колин Криви. Ох, сколько усилий в свое время прилагал Гарри, чтобы избежать встречи с этим мальчишкой, который всюду ходил за ним, как хвост, смотрел восторженными глазами...

Их было слишком много.

Слишком много смерти для его неполных восемнадцати лет.

Северус Снейп с прокушенным горлом, его черные потухшие глаза.

Пятьдесят павших в битве за Хогвартс.

Даже Букля, верный пернатый друг. Даже его метла «Молния», подарок Сириуса, была уничтожена во время схватки в воздухе...

Это было чересчур много для него одного.

Гарри был совершенно опустошен и потерян. Он вернулся. Он даже победил. Но был вырван из мира живых и чувствовал себя скорее тенью, призраком, чем знаменитым героем и спасителем.

Слишком много нитей безжалостно оборвала смерть. Слишком многое было отобрано, исковеркано, разрушено и растоптано…

Едва он остался один, все пережитое обрушилось на него тяжестью такой непосильной, что он просто задыхался.

Вернувшись, он первым делом тщательно проверил все уголки старого особняка и, убедившись, что он действительно пуст, пробормотал несколько защитных заклинаний, которые пришли ему в голову. Во время осмотра он нашел на чердаке старые запасы Сириуса — пару ящиков огненного виски, еще что-то похожее… Что ж, находка пришлаась весьма кстати. Он утащил эти ящики вниз, в гостиную. Велел Кикимеру найти для него какой-нибудь еды и, выхватив первую попавшуюся бутылку, нетерпеливо вырвал пыльную пробку. Кажется, он ополовинил ее залпом, глотая огненную жидкость так жадно, как человек, долго скитавшийся по пустыне, пьет воду из прохладного источника… В желудке было пусто, поэтому хмель сразу ударил в голову. Но — сейчас это казалось самым важным! — огромный, колючий узел в груди заметно ослаб. Гарри глотнул еще. Поставил бутылку на пол, рядом положил свои очки и бухнулся на пыльную подушку из темно-зеленого бархата. Облезлая гостиная вращалась вокруг него, подобно гигантскому барабану. Лица погибших, которые тут же возникли перед его внутренним взором, понемногу смешались в однородную массу, а их голоса переплелись и превратились в неразборчивый монотонный гул. Гарри с трудом оторвал голову от подушки, снова дотянулся до бутылки и сделал еще несколько глотков и, с грохотом поставив почти пустую бутыль на место, наконец, отключился.

Блаженное забвение, которого в тот момент он желал больше всего на свете, продлилось несколько часов. Поначалу ему снилось что-то тягучее и бессвязное, потом нечто длинное и липкое стало медленно обвивать его, кольца сжимались все сильнее, мешая пошевелиться. Стало трудно дышать. Гарри попытался освободиться, дёрнулся, вскрикнул…

Видимо, была глубокая ночь, в темной гостиной царила полная тишина, через пыльные стекла пробивался тусклый свет уличных фонарей. Гарри по-прежнему лежал на старом продавленном диване. Он судорожно перевёл дух и вытер мокрый лоб краешком пледа. Плед? Надо же, старина Кикимер позаботился… Голова гудела, как гонг, по которому ударили изо всех сил. Гарри повернулся набок и снова закрыл глаза. Пока не ушла спасительная дремота, нужно снова попытаться уснуть…

В тот раз ему повезло.

Проснувшись утром, Гарри заставил себя проглотить несколько ломтиков хлеба с маслом, выпил чашку чая, который принес ему домовик. Потом, пытаясь найти себе занятие, поднялся наверх. Обошел, одну за другой, все комнаты и, наконец, зашел в спальню Сириуса. И это было той самой ошибкой, которая окончательно опрокинула его в пропасть. Там, на стене, по-прежнему висела старая фотография, с которой ему улыбались четверо юных друзей в гриффиндорских мантиях…

В следующий миг, когда к нему вернулась способность осознавать себя, Гарри обнаружил, что стоит, уперевшись лбом в стену, и отчаянно колотит по ней ногами и кулаками, а из глаз непрерывным потоком текут слезы…

Весь день он, подобно привидению, бродил по комнатам, потом снова глотал виски прямо из горлышка, с яростью пинал пустые бутылки и швырял их в стену. А когда Вальбурга Блэк попыталась заверещать со своего портрета, Гарри заорал не своим голосом и запустил в нее первой попавшейся вазой, сопроводив меткий бросок такими выражениями, от которых покраснел бы отъявленный лондонский забулдыга…

Он опять и опять видел эти лица. Одного за другим. Мучительное видение не оставляло его ни на секунду. И больше Гарри не мог это выносить. Он больше не мог быть сильным, держать себя в руках и изображать героя. В доме на площади Гриммо, кроме него и Кикимера, больше никого не было и притворяться было незачем. Убийственная пустота в сердце была таких размеров, что, кажется, ее не смог бы заполнить даже весь мир. В конце концов обессилев от многочасовых блужданий по лестницам, комнатам и коридорам, Гарри, шатаясь и держась за мебель, снова вернулся в гостиную и, едва не раздавив ногой очки, по-прежнему валявшиеся на полу, рухнул лицом в подушку. Прижался к ней и закричал. Он задыхался от непереносимой тьмы, которая поглотила его. В эту минуту он мечтал лишь об одном: отключиться, чтобы больше ни о чем не думать, ничего не чувствовать.

Чтобы достичь спасительного забвения, он снова потянулся к бутылке и выпил залпом почти половину. Темный барабан снова закружился, Гарри закрыл глаза и понемногу провалился тяжелый похмельный сон.

На следующий день он снова принялся блуждать по дому. Но на этот раз на смену ярости пришла усталость и апатия. Все валилось из рук. Так и не найдя себе какого-то осмысленного занятия, Гарри, сам не зная зачем, забрался на чердак и, откинув крышку люка, ведущего на крышу, бесцельно уставился в пасмурное серебристое небо. Свежий прохладный воздух был спасительным, словно дружеское объятие. На полу стоял грубо сбитый низкий деревянный табурет. Гарри бухнулся на него и затих. Мысли разбрелись в разные стороны, и он, отчаянно отгоняя от себя преследующие его образы погибших, стал выхватывать из памяти разные эпизоды прошлого, старательно вспоминая все мельчайшие подробности. Хогвартс, классы и коридоры. Привидения и преподаватели. Уютная гриффиндорская гостиная и старая-добрая кровать с пологом. Сколько разных событий, и горьких, и счастливых. В Хогвартсе он провел шесть самых насыщенных, самых важных лет своей жизни. Хотя всякое бывало. И даже в эти годы он не раз оказывался на грани…

* * *

В тот момент он никак не мог унять дрожь. Привалившись к каменной стене на самом верху Астрономической башни, он сидел, прижимая колени к груди, и пытался совладать с собой. И хотя мартовский воздух был холодный, а промозглая сырость пробирала буквально до костей, он дрожал вовсе не от того, что замерз.

В нем кипела чудовищная ярость, скручивая все внутренности в тугой узел и застилая глаза багровой пеленой. Время от времени он поднимал голову, чтобы сделать глубокий вдох, а потом снова утыкался лбом в колени и крепко сжимал пальцы.

В эту минуту он даже не мог вспомнить, что именно сказал Снейп. За пять лет он уже привык к его ядовитым репликам, но сегодня что-то пошло не так. Всего пара слов. Что он, как и его отец, совершенно не заслуживает того почитания, которым его окружают некоторые экзальтированные личности… Вероятно, сказалась чудовищная усталость, скопившаяся за последние две недели, хроническое недосыпание, постоянные головные боли. Замечание Снейпа стало последней каплей. Гарри вскочил и, вцепившись в край стола так, что пальцы побелели от напряжения, произнес с глухим рычанием:

— Вы не смеете говорить так о моем отце! Не смеете! НЕ СМЕЕТЕ!

Еще мгновение и он прямо при всех набросился бы на профессора зельеварения с кулаками. Из последних сил удерживая себя, Гарри уставился на булькающий котел, рядом с которым стоял ухмыляющийся Снейп. Гарри вдруг заколотило. Столешница, в которую он вцепился, затряслась, и в этот момент из того котла, который он сверлил взглядом, взметнулась мутная волна — кипящее зелье выплеснулось прямо на профессорскую мантию. Класс ахнул, Снейп с возгласом инстинктивно отшатнулся назад, а по его одежде тут же поползло нечто похожее на бурую плесень. Еще мгновение Гарри просто смотрел на происходящее, замерев, а потом стремглав метнулся к выходу. С силой захлопнув за собой дверь, он вложил в это всю ярость, которая в эту минуту разрывала его изнутри, и помчался прочь от ненавистного кабинета, ненавистного профессора. За закрывшейся дверью кабинета с грохотом что-то обрушилось, но Гарри этого уже не услышал — он бежал, бежал, перелетая через две ступеньки, врезаясь в стены коридоров, сам не зная, куда и зачем несется. В голове будто грохотал барабан, было трудно дышать, но он все равно бежал, поднимался все выше. Чтобы только оказаться как можно дальше…

В лицо ударил влажный холодный воздух — это немного отрезвило его. Гарри вдруг обнаружил себя стоящим у самого края наверху Астрономической башни. Еще немного — и он бы просто сорвался вниз…

«Покончить со всем этим, — мелькнула безумная мысль в пылающей голове. — Одно мгновение и все закончится…»

Дурсли испытают только облегчение. Рон и Гермиона… Да, они, конечно, будут очень горевать. Но пройдет немного времени и все утихнет. Они смогут, наконец, утешить друг дружку. А он навсегда избавится от этого кошмара, от этого беспросветного существования. От этих унижений, издевок, от чудовищной усталости, от которой постоянно раскалывается голова. От этого ужаса, который притаился где-то внутри и иногда поднимает голову, подобно крошечной змее. Один шаг — и все прекратится. Все закончится. Он встретится, наконец, с папой и мамой…

«Твои родители пожертвовали своими жизнями, чтобы защитить тебя», — услышал Гарри в голове голос Люпина. Да, за его спасение была заплачена слишком большая цена. Он не имеет права швырнуть свою жизнь, как ненужную тряпку, в лицо тем, кто пожертвовал собой ради него. Это значило бы предать их… А еще — Сириус. Будто мало ему горя в жизни… Гарри в тот же миг остро устыдился своих мыслей.

Словно очнувшись от горячки, он наконец отошел от края, отступил внутрь башни и, найдя себе угол, где не было сквозняка, сел на пол, прислонившись к стене. Гарри по-прежнему дрожал, как осиновый лист. Ярость то и дело сменялась отчаяньем и растерянностью, а потом снова возвращалась, подобно кипящей лаве.

Теперь его точно исключат и лишат палочки. Снейп не упустит такую возможность, а Амбридж только и ждет предлога… Все кончено, это очевидно. Но они сильно ошибаются, если полагают, что он станет покорно выполнять их приказы. Пусть только сунутся… Надо как-то добраться до Лондона, к Сириусу. И они вместе придумают, как быть дальше. Только бы его не перехватили до того. Не отняли палочку… Сначала нужно дождаться темноты и как-то дать знать Рону и Гермионе. Они помогут выбраться из Хогвартса незамеченным. Они помогут… Да, а что потом? Если Амбридж допросит их с веритасерумом и узнает всю правду? Нет, нельзя их впутывать в это дело. Хватит им неприятностей. Решено. До темноты нужно оставаться здесь. И действовать одному…

Гарри опустил голову на колени, закрыл глаза и плотнее закутался в мантию. От переполнявших его ярости, горечи, отчаянья, он совершенно не чувствовал холода. Когда гнев стал остывать, голова отяжелела. Гарри сам не заметил, как погрузился в сон.

Он пошевелился и вздохнул.

— Гермиона! Гляди! Вроде очухался, — раздался рядом приглушенный голос Рона. — Эй, Гарри! Ты меня слышишь?

Гарри открыл глаза. Гермиона с тревогой склонилась над ним.

— Гарри! Как ты себя чувствуешь?

Он протер глаза, сел и огляделся. Это было больничное крыло. Он был в пижаме, в кровати. Рядом на тумбочке стояла большая глиняная бутыль, лежали его очки и волшебная палочка. Значит, еще не забрали…

— Вроде нормально, — проговорил он с облегчением. — Как я сюда попал? Что вы здесь делаете?

Рон нервно усмехнулся.

— Мы искали тебя несколько часов. Пока совсем не стемнело. Потом Гермионе пришло в голову попросить о помощи Почти Безголового Ника, а тот подключил нескольких других привидений и… В общем, они-то тебя и нашли в Астрономической башне. Ты едва насмерть не замерз. О чем ты только думал!

— Мне надо убраться отсюда, — Гарри решительно спустил ноги с кровати. — И чем скорее, тем лучше.

— Почему? — удивился Рон. — Да погоди ты! Сядь, не суетись и объясни толком!

— А разве непонятно? — рявкнул Гарри. — Они теперь исключат меня. И лишат палочки. Если вы думаете, что я буду сидеть и ждать…

— Гарри, никто тебя не исключит, — мягко проговорила Гермиона. — О случившемся знает только Снейп и наш класс. Он велел всем держать язык за зубами и…

— Он — что?! — Гарри потрясенно вытаращился на Гермиону.

Он был уверен, что Снейп первым же делом помчится докладывать Амбридж и тогда его исключение будет свершившимся фактом.

— Гарри, все в порядке, — снова заговорила Гермиона. — Амбридж ничего не знает. Снейп ничего ей не сказал. И даже очки не снял с Гриффиндора. Он не отпустил нас до конца урока, хотя Рон просил… А потом велел всем молчать и не отвлекать директора, как он выразился, по таким пустякам.

Гарри снова забрался под одеяло и откинулся на подушку. В это мгновение с него будто свалился десятитонный валун. Только сейчас он осознал, насколько устал и опустошен. Насколько чудовищным было напряжение и утомление последних нескольких недель. Последних часов…

— Если честно, все это не выглядело таким уж пустяковым, — бросил Рон. — Сначала котел треснул пополам, а потом… Когда с потолка грохнулась люстра и разнесла в щепки учительский стол — это было очень круто.

— Рон! — зашипела на него Гермиона. — Мадам Помфри запретила…

Она снова повернулась к Гарри быстро затараторила:

— Постарайся не думать об этом, ладно? Тебе нужно отдыхать. Мадам Помфри пустила нас ненадолго и велела ничем тебя не тревожить. Говорит, что только полный покой…

— Я в порядке, Гермиона, — откликнулся Гарри.

Однако по его измученному лицу было видно, насколько он лукавит.

— Мы еще придем, чуть позже, — извиняющимся тоном сказал Рон, поднимаясь. — Ты… это… Не раскисай, дружище. И не пугай нас так больше, пожалуйста.

— Спасибо, Рон, — Гарри выдохнул это, чувствуя прилив благодарности и стыда. Хорошо, что Рон не знает, о чем он думал, стоя на самом краю Астрономической башни и глядя вниз…

Потом пришла мадам Помфри, принесла ему большой поднос еды, заставила выпить какой-то порошок, потом глоток какой-то тягучей зеленой настойки со вкусом и запахом хвои. И он снова вытянулся под одеялом, закрыв глаза. Засыпая, он пытался понять, почему Снейп, который так ненавидел его, промолчал. «Я никому не рассказал о том, что увидел в Омуте памяти, — догадался Гарри. — А он решил не докладывать Амбридж о том, что случилось на уроке. Он не любить быть в долгу у врагов. Поэтому теперь мы квиты…»

Засыпая, он с нежностью думал о своих друзьях. Посреди обступившего его кошмара у него все-таки есть, на кого опереться и ради кого бороться.

Он был не один. Ему есть ради кого жить.

* * *

Гарри тряхнул головой, возвращаясь в реальность. Мысль о Роне и Гермионе вспыхнула в заледенелом сердце теплым огоньком. Они всегда были для него источником света. Единственной веской причиной, чтобы держаться за этот мир. В сущности, они и были — весь его мир…

Рон, Гермиона и Джинни. Он пока даже не поговорил с ней толком. У них было лишь несколько минут. Джинни просто молча обняла его, погладила по голове… Но ее руки, ее прикосновения сказали больше, чем все поэмы мира. Ее глаза излучали такое тепло, что даже смотреть было тяжело, дыхание перехватывало… Между ними ничего не изменилось. Его Джинни. Свободная, отважная искорка. Сияющий огонёк в кромешном мраке. Как она на него посмотрела! Никогда в ее взгляде не было столько любви, как в то мгновение...

Нет. Как бы ни было невыносимо, он никогда не совершит непоправимое. Ради них. Но…

Гарри снова остро ощутил свою отверженность, оторванность от мира живых. Здесь и сейчас он был абсолютно один. После похорон Гермиона собиралась сразу лететь в Австралию, искать родителей. Кажется, даже успела зарезервировать билет. Рон ни на минуту не мог оставить Джорджа, это был вопрос жизни и смерти… Джинни была с матерью, чье горе было огромным, как море. Полумна сразу же умчалась искать отца. А Невилла ни на мгновение не отпускала от себя его великолепная бабушка. Все было правильно, Гарри это отлично понимал. Каждый, кто выжил, переживал собственное горе. В каждом сердце бушевала своя буря… Именно поэтому он отказался ехать в «Нору» вместе с остальными Уизли, хотя и Рон, и Артур настойчиво пытались его уговорить.

— Пару дней просто отдохну, а потом приеду к вам, ладно? — сказал он им тогда, прощаясь. Но это была отговорка.

Гарри не смог заставить себя вернуться в «Нору» в тот же самый день, когда тело Фреда было предано земле. Его мучила чудовищная вина, разъедала невыносимая, беспросветная усталость. Казалось, что он, едва переступив порог, непоправимо осквернит своей смоляной тьмой этот теплый, добрый дом. А он этого не хотел. Этот адский огонь не выйдет наружу. Ни капли яда не выплеснется на тех, кто ему дорог. Больше он никогда никому не навредит. И особенно семье Уизли. Хватит с них проблем. Он не станет обременять их сверх меры…

Он ушел сразу после похорон. Добрался до Хогсмида, трансгрессировал на площадь Гриммо. Надеялся найти в тишине и уединении заброшенного дома спасительную каплю покоя. Собраться с силами и, спрятавшись от всего мира, самому побороть тьму, которая на него навалилась…

Не вышло. Боль, будто горячая смола, поглотила его целиком. Он не мог противостоять этому смертоносному потоку.

Почему? Гарри смотрел на тусклое серебряное небо, снова и снова задавая себе этот вопрос. Почему так невыносимо тяжело? Так, что свет померк, а легкие будто сжали стальные тиски. Именно сейчас, когда все уже позади…

Когда эта боль овладела им? Почему?

В первый час или два после окончания битвы он не мог даже дух перевести — его тянули в разные стороны, кто-то рыдал, уткнувшись в плечо, кто-то тут же пытался обнять, все кричали и говорили одновременно. Ничего невозможно было разобрать. И каждый громкий звук, каждое прикосновение отдавались болью в теле. Он едва вырвался, спасибо Полумне, выручила… Потом оставалось еще одно важное дело. И хотя перед глазами уже все плыло от усталости, Рон и Гермиона заслуживали этого последнего усилия. Слишком долго они шли рядом с ним, разделяя все опасности и страдания. Он просто обязан был сделать это для них…

* * *

— Сюда, — сказал Гарри, открывая дверь пустой классной комнаты.

Они зашли внутрь. Все вокруг было вверх дном — парты перевернуты, стулья сломаны, в дальнем углу виднелся огромный книжный шкаф, лежавший на боку посреди груды разбросанных книг и битого стекла.

Гарри снял, наконец, мантию-невидимку и, найдя себе целый стул, поставил его на ножки и сел. Друзья, не говоря ни слова, сделали то же самое.

— Вот и все, — вдруг полушепотом выдохнула Гермиона и подняла глаза на Гарри.

— Да, — так же тихо ответил он. И, бросив быстрый взгляд на нее, потом на Рона, опустил голову и уставился на свои грязные ботинки.

Снова воцарилась тишина.

— Я должен вам все объяснить, — наконец заговорил Гарри, собравшись с мыслями. — И думаю, что лучше всего сделать это сейчас. Не откладывая.

— Мы искали тебя, — глухо бросил Рон. — Мы везде тебя искали. И в конце концов наткнулись на Невилла, который сказал, что видел, как ты куда-то ушел под мантией-невидимкой…

Гермиона издала сдавленный писк и, отвернувшись, вцепилась в ладонь Рона. Он понимающе погладил ее по руке.

— Так было нужно, — устало сказал Гарри, у которого сжалось сердце. — Это Снейп… Он все показал мне. В Омуте памяти. Как они в детстве познакомились с моей мамой, как подружились, как вместе поехали в Хогвартс. Как потом поссорились… И потом, когда они погибли, он поклялся Дамблдору защищать меня. В память о маме.

— Хорошенькая защита, — проворчал Рон сердито. — Шесть лет только и делал, что издевался…

Гарри тяжело вздохнул.

— Это все из-за отца, — объяснил он. — Они встретились в поезде в Хогвартс и уже там успели поцапаться. И с первого дня возненавидели друг дружку. Вечно делали пакости… А потом моя мама стала встречаться с папой, и Снейп… В общем, он, видимо, так и не смог забыть все это. Неудивительно, что он так невзлюбил меня с первой встречи. Я ведь и правда очень похож на папу. Но он столько раз рисковал, чтобы помочь Дамблдору и сохранить мне жизнь… Не любил, но все равно защищал...

— Почему он вдруг решил тебе показать все это в самый последний момент? — спросила Гермиона. — За минуту до смерти вспоминать какие-то древние обиды…

— Потому что он обязательно должен был открыть мне правду, — ответил Гарри. — Это было самое важное в плане. Дамблдор приказал ему сделать это как можно позже, когда Реддл станет переживать за сохранность своей змеи. А тот решил убить Снейпа. Из-за этого все едва не пошло прахом.

— Что такого важного-то? — спросил Рон.

Гарри набрал в грудь воздуха и, преодолевая чудовищную усталость и неловкость, произнес:

— Дело в том, что… Тогда, в Годриковой впадине. Когда он убил моих родителей, а потом попытался убить меня, заклятие отскочило. Из-за защиты, которую дала мне мать. И… В общем, так получилось, что осколок его души попал в меня. Я стал крестражем, который Реддл не собирался создавать, о котором он не подозревал. Именно поэтому я понимал, что он чувствует, мог проникать в его мысли. И именно поэтому умел разговаривать со змеями. Из-за того, что часть его была во мне.

Гермиона ахнула, зажав рукой рот.

— Гарри… — выдохнула она, потрясенно глядя на него. — Это значит, что… О, великий Мерлин.

Гарри кивнул, старательно разглядывая свои ботинки.

— Да, ты все поняла правильно, Гермиона, — полушепотом ответил он. — Другого выхода не было.

— Мы думали… — сдавленно произнес Рон, нервно вцепившись себе в волосы. — Что ты просто сдался. Из-за этого его ультиматума. Господи, Гарри…