Три грации, художник и Лис

Макс кивнул в сторону здания спорткомплекса.

– У меня тренировка через двадцать минут.

– Тренировка? Какая?

– ММА.

Джессика потеряла дар речи. Образ художник, выплескивающего боль на стены, и парня, кормящего уток, столкнулся с образом бойца, который через полчаса будет ломать чужую оборону. Грани его личности сошлись, являя цельную и притягательную картину. Ее взгляд скользнул по его груди и остановился на руках. Сбитые костяшки, проступающие вены…

– Тогда понятно… – в трансе прошептала она. – Вот почему у тебя такие сильные ру…

Фраза застыла на паузе. Макс замер, ошеломленный ее прямотой.

Осознание сказанного ударило Джессику через секунду. Кровь прилила к лицу, окрашивая его в цвет пожарной машины. Она в ужасе прижала ладонь ко рту.

«Она заметила наши руки, Нокс», – оживился Циник.

– О боже, я… я поеду!

Джессика пулей запрыгнула в машину, захлопнула дверь, и «Канарейка» с визгом сорвалась с места. Макс остался на залитой светом фонарей парковке. Он поднял руки и посмотрел на них, словно видел впервые. Сжал и разжал кулаки, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы.

– Сильные, значит…

В ту же секунду в голове врубился Right Said Fred – Im too sex.

Im too sexy for my shirt…[36]

Too sexy for my shirt…[37]

So sexy it hurts![38]

Бункер превратился в элитную качалку. В центре, в слепящем луче софитов, красовался Циник. На нем были крошечные вызывающе красные стринги, а слой масла на коже предавал ему сияние хромированного бампера.

«О-о-о, да! Время разминки, чемпион!» – прорычал он, разглядывая свое отражение с нескрываемым вожделением.

Циник смачно поцеловал свой бицепс, подмигнул Максу и принялся делать провокационно глубокие выпады.

«Раз! И два! Чувствуешь это натяжение?! – орал он, пружиня на ногах и поигрывая грудными мышцами в такт биту. – Смотри на технику! Смотри на эти ягодицы! Она хочет это, Нокс! Она хочет эти банки!»

Макс поморщился и с силой потер лицо, пытаясь стереть визуальный кошмар.

– Господи, надень штаны, убогий, – простонал он. – Меня сейчас стошнит.

Но Циник лишь наращивал темп, застывая в позе «Модели» и активно виляя бедрами.

«Не завидуй, дохляк! Это пиковая форма! Мы идем украшать собой октагон! I' m a model, you know what i mean ?!»

Макс фыркнул, качая головой, но улыбка стала шире. Он сунул руки в карманы и направился к Додж-центру, стараясь не попадать в такт музыке.

Сегодня Макс Нокс шел на бой не для того, чтобы выплеснуть злость, а просто потому, что это было частью его жизни. Жизни, которая вдруг перестала казаться безнадежно паршивой. Почти.

Глава 44. Дорогое удовольствие быть нищей, или Как понять, что ты на дне,еще до того, как закончится кислород

Пока Джессика Пак ехала домой в облаке запаха Макса и собственных надежд, Кэти Миллер стояла в раздевалке «The Azure». Она механически сбросила одежду, и всмотрелась в колени. Ссадины подсохли и неприятно стягивали кожу.

Миллер подошла к зеркалу и откинула волосы. На изгибе шеи отчетливо темнели два багровых следа. Она коснулась их кончиками пальцев, и по телу пробежала волна – не то отвращения, не то фантомного жара.

«Подделка чувств».

Кэти достала из сумки закрытый купальник с длинными рукавами. Плотный матовый нейлон обхватил ее, скрывая следы чужих губ. Она аккуратно заклеила раны на коленках водонепроницаемым пластырем и поправила ворот, убедившись, что он надежно прячет ее секреты.

Бассейн встретил зеркальной гладью, в которой дробились холодные блики ламп. Миллер подошла к бортику, сделала контролируемый вдох и плавно ушла на глубину. Она опустилась на дно, замирая в неподвижном лотосе. Волосы взметнулись вверх, расплываясь в лазури невесомым нимбом из тонких серебристых нитей.

Кэти сомкнула веки, и в ту же секунду ее накрыло. Клаустрофобия всегда приходила вместе с водой. Толща бассейна мгновенно обрела вес, становясь плотной и враждебной, стены начали медленно сжиматься, превращая бассейн в герметичный хрустальный гроб. Сердце испуганно толкнулось в ребра.

«Тихо, – приказала она себе, вслушиваясь в подводный ритм собственного существования. – Один. Два. Три…»

Глубина погасила страх перед смертью, оставляя лишь желание понять, что чувствовал Том в последние секунды. Попытку дотянуться до него, раствориться в лазурной тишине, где время замирает, а боль становится невесомой.

Легкие начали гореть. Мышцы сводило судорогой от желания сделать вдох. Кэти упрямо прижимала подбородок к груди. Она чувствовала давление каждого галлона воды над собой. Это было похоже на то, как Дэвид смотрел на нее в аудитории – так же тяжело и удушающе.

«Семьдесят семь… Семьдесят восемь».

На отметке в сто десять секунд, когда перед глазами начали вспыхивать белые искры, Кэти плавно оттолкнулась от дна. Она вынырнула, разрывая поверхность воды, жадно хватая ртом воздух, и вцепилась в бортик. Подтянулась. Села на край. Капли стекали по черному нейлону, как холодные слезы.

– Мисс Миллер? Прошу прощения.

Над ней выросла мужская фигура в белом поло с логотипом клуба.

– Я вынужден зафиксировать нарушение. Правило 4.2: нахождение в чаше бассейна без шапочки строго запрещено.

Кэти откинула мокрые пряди со лба.

– Я являюсь резидентом клуба пять лет, – ответила она хриплым от нехватки кислорода голосом. – И за все время никто не считал мои волосы угрозой экосистеме бассейна.

– У нас сменилось руководство и ужесточились протоколы, мисс, – пальцы парня застучали по экрану. – Штраф в размере семидесяти пяти долларов будет включен в ваш следующий счет. Пожалуйста, наденьте шапочку или покиньте воду.

«Семьдесят пять долларов, – эхом отозвалось в голове. – Пять процентов моего месячного бюджета за право не прятать голову в резиновый мешок?!»

Миллер плавно выпрямилась и направилась к раздевалке, демонстративно игнорируя сотрудника. Оказавшись в кабинке, она стянула купальник, быстро вытерлась, промокнула волосы полотенцем, натянула одежду. Внутри все дрожало от унизительного осознания: клуб, бассейн, роскошь – больше ей не принадлежали. Она стала здесь чужой еще до того, как этот парень открыл рот.

Кэти вышла в главный холл, пахнущий эвкалиптом. Там, за стойкой, застыла Валери – старший менеджер с зализанной укладкой и улыбкой, прилагающейся к интерьеру.

– Добрый вечер, мисс Миллер. Надеюсь, вас все…

– Проблема с атмосферой, Валери, – перебила Кэти, останавливаясь у стойки. – Ваш новый персонал превращает отдых в посещение режимного объекта. Я плачу четыреста пятьдесят долларов в месяц не за то, чтобы за мной бегали с планшетом.

Улыбка Валери натянулась.

– Мисс Миллер, приношу свои извинения, – она застучала пальцами по клавиатуре. – Тайлер лишь следовал новым инструкциям… Мы аннулируем штраф в качестве извинения.

– Дело не в деньгах, Валери, – отрезала Кэти. – Дело в том, что «The Azure» перестал быть местом, где я чувствую себя комфортно. А я не привыкла платить за дискомфорт.

Она сделала паузу, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

«Сейчас или никогда».

– Аннулируйте мое членство. Прямо сейчас.

Валери растерянно моргнула. Потерять лояльного клиента из-за такой мелочи было репутационным риском.

– Вы уверены, мисс Миллер? Мы можем обсудить индивидуальные условия, или…

– Я абсолютно уверена, – Кэти вскинула подбородок. – Подготовьте документы на подпись.

Пока Валери печатала бумаги, Миллер смотрела в панорамное окно на вечерний город. Внутри боролись два чувства: стыд от того, что она вынуждена разыгрывать дешевую драму, и эйфорическое облегчение.

По правилам клуба отмена членства без уважительной причины грозила потерей стартового депозита в тысячу долларов. Но расторжение контракта по вине клуба – из-за «неприемлемого сервиса» – меняло все. Она легально вернула себе тысячу баксов, которые сейчас были ей нужны как воздух, и при этом осталась в глазах Валери капризной стервой, а не банкротом.

«Господи, – Кэти оцепенела, осознав, как именно она это сделала. Холодный тон. Превосходство. Умение заставить человека чувствовать себя виноватым. – Я сыграла в Дэвида Эшфорда».

Валери развернула к ней планшет.

– Мисс Миллер, ваш депозит будет возвращен на карту в течение трех рабочих дней. Нам очень жаль вас терять.

Кэти взяла предложенный стилус и усилием воли вывела на экране небрежную подпись.

– Всего доброго, Валери.

Миллер вышла на улицу, и прохладный воздух остудил пылающее лицо.

«Дорогое удовольствие быть нищей», – подумала она, шагая в сторону дома.

Теперь у нее остался только бассейн в Додж-центре Колумбийского университета с обшарпанными скамейками и очередями в душ. Бесплатный. Шумный. Пропахший хлоркой. Мысль о том, чтобы выставить свою уязвимость напоказ в кафельном муравейнике, вызывала физическую тошноту.

Но Кэти Миллер знала, что пойдет. Не завтра. Но пойдет. Она не могла перестать нырять, пока мир вокруг рушился. Ей было жизненно необходимо состояние на грани – когда легкие горят, а ты приказываешь себе не паниковать. Единственный способ убедиться, что она все еще сильнее воды, которая когда-то забрала ее брата.

Глава 45. Medium Rare для Циника, или Почему исповедь на пять страниц – единственныйспособ не сойти с ума

Металлическая дверь лофта Макса захлопнулась с лязгом тюремного засова, отсекая гул ночного Бруклина. Здесь пахло едким терпентином, масляной краской, пережженным кофе и… собачьей шерстью.

Цок-цок-шарк. Цок-цок-шарк.

Из-за угла с грацией мешка с картошкой выплыл Фрэнк. Семилетний английский бульдог со шрамами и рваным ушком. Один глаз – карий, полный вселенской мудрости и обожания; второй – подернутый голубоватой дымкой катаракты, и оба глаза с обожанием уставились на хозяина.

– Привет, старина, – прохрипел Нокс, опускаясь на корточки.

Фрэнк издал звук, похожий на закипающий чайник, и уткнулся мокрым носом в ладонь. Потрепав пса за бархатные складки на загривке, Макс швырнул спортивную сумку в угол и прошел вглубь лофта. Бульдог, тяжело вздохнув, развернулся и, переваливаясь с боку на бок, поцокал следом.

«Ну что, Рокки, выпустил пар? – раздался ехидный голос. – Или, точнее сказать, выпустил парк? Все еще чувствуешь фантомное тепло нежной ручки?»

– Заткнись, – огрызнулся Макс, щелкая выключателем.

Вспыхнул желтый свет, выхватывая из полумрака прислоненные к стене холсты. Десятки рам, накрытые простынями, напоминали зачехленную мебель в доме с привидениями.

«Ладно, не рычи, – примирительно протянул Циник. – Я, между прочим, тоже понес моральные убытки. Моя тонкая душевная организация жестко изнасилована романтикой и твоим идиотским поведением. Я требую обещанной компенсации. Ты же не забыл? Ты мне должен!»

Рука Макса зависла над ручкой холодильника. Он помнил.

«СТЕЙК! – торжествующе взвыл Циник. – Сочный, кровавый кусок мертвой коровы! Я умираю с голоду, Нокс. Мне нужно восстановить уровень цинизма в крови. Иначе, клянусь, я мутирую в утку Караваджо и буду крякать во внутреннее ухо. Ты этого хочешь?!»

Макс криво усмехнулся. Спорить с голодным Циником, когда тот чувствовал за собой моральное право, было так же бесполезно, как объяснять Фрэнку разницу между Моне и Мане.

– Будет тебе стейк, Даффи, – Нокс распахнул холодильник. – Только не крякай.

Он вытащил из холодильника сверток пергамента. Внутри лежал мраморный рибай толщиной в два пальца, с прожилками жира, похожими на карту сокровищ. Макс с шлепком бросил мясо на столешницу.

Фрэнк, который все это время сидел у ног неподвижным изваянием скорби и надежды, нарушил молчание жалобным китовым стоном. С его брылей свисала длинная нить слюны. Макс отрезал от края рибая щедрый кусок сырой плоти.

– Налог на собаку, – пробормотал он, кладя мясо на пол.

Старый бульдог аккуратно взял угощение губами.

«ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, МЯСНИК-ПОТРОШИТЕЛЬ! – заорал Циник. – Это кулинарный теракт! Ты нарушил аэродинамику прожарки! Фрэнк не оценит липидный профиль, Нокс! Он бы с тем же восторгом сожрал твой левый кед! Мы будем жарить калеку!»

– Знаю, – Макс достал оливковое масло, мельницу с перцем и чугунную сковороду.

«Руки прочь! Не смей прикасаться к нему! – Циник, придя в себя, тут же надел высокий поварской колпак и водрузил секундомер на шею. – Мясо должно забыть ужас скотобойни и пропитаться молекулами кислорода! Пять минут тишины и покоя! Если я услышу хоть один щелчок зажигалки, я устрою тебе пытку опенингом «Чародеек»!»

Макс устало вздохнул. Он знал, как готовить стейк. Идеально. Физика и химия – простые и понятные. Но он также понимал, что Цинику нужно выпустить пар не меньше, чем ему самому.

«Соль! Перец крупного помола! – командовал внутренний шеф, бегая вокруг монитора. – Щедро! Не жмоться! Мясо любит страсть! А теперь масло! Разотри его! Вмассируй! Нежно, но сильно! Представь, что это… ТАК, СТОП! Не представляй! Просто три! С чувством, но без эротики!»

Макс с кривой улыбкой выполнял команды. Массировать кусок говядины оказалось проще, чем не думать о том, как ее волосы пахли пионами.

Сковорода на огне раскалилась.

«КЛАДИ! – заорал Циник, впадая в экстаз. – СЛЫШИШЬ ЗВУК?! Это симфония карамелизации! У меня сейчас случится оргазм прямо в лобной доле! Дай мне крещендо, Нокс! БОЛЬШЕ КРЕЩЕНДО!»

Макс опустил стейк на чугун – агрессивное шипение и густое облако ароматного дыма наполнили лофт.

«Две минуты! Не трогай! Не двигай! Даже не дыши на него! – инструктировал фиолетовый. – Чеснок! Раздави его! Плоской стороной ножа, чтобы он треснул, как твоя жизнь! Бросай! И тимьян! НОКС, ГДЕ ТИМЬЯН?!»

– На полке, – Макс закатил глаза.

Он бросил в кипящее масло раздавленные зубчики и веточку травы. Запах стал… одуряющим.

«Слава Гордону. А теперь – магия! Сливочное масло! Кусок! Большой! Кидай! И поливай! ПОЛИВАЙ ЕГО, ЛЕНИВЫЙ УБЛЮДОК! Наклони сковородку! Зачерпывай это золото! Купай его в ванне из холестерина и счастья!»

Макс работал ложкой ритмично, как робот. Зачерпнуть, полить. Зачерпнуть, полить. Это гипнотизировало и успокаивало. Через несколько минут идеальный стейк – с темно-коричневой, хрустящей корочкой и сочащийся розовым соком – лежал на деревянной доске.

«А теперь самое главное, Нокс, – Циник вытер пот со лба. – "Дай ему отдохнуть". Ровно пять минут. Если ты разрежешь его сейчас и выпустишь сок, я засуну твою голову в гриль, прижму крышкой и сделаю ГРЕБАНЫЙ ПАНИНИ!»

Макс стоял над доской, опираясь руками о столешницу, и смотрел на мясо как на врага. Наконец, таймер пикнул. Он взял нож. Лезвие вошло в мясо. Идеального цвета срез – medium rare.

Нокс отправлял куски в рот с жадностью зверя, слишком долго сидевшего на диете из кофеина и нервов. Фрэнк, тяжело вздохнув, покрутился на месте, утаптывая воображаемую траву, и рухнул на пол. Через минуту его храп вплелся в гул холодильника, создавая уютную симфонию холостяцкой жизни.

«Ладно, – Циник вальяжно откинулся на спинку трона, расстегнул верхнюю пуговицу брюк и, лениво ковыряя в зубах золотой зубочисткой, изрек. – Ты выполнил условия контракта, Нокс. Моя вера в человечество все еще на нуле, но вера в говядину восстановлена. Объявляю режим прекращения огня. До утра».

Макс хмыкнул, сгребая посуду в раковину.

Но стоило воде стихнуть, как в лофт хлынула тишина, а следом, без спроса – мысли. О ней. Глаза, сияющие над стаканчиком с надписью. Хрустальный хохот в парке. То, как она доверчиво вложила свою ладонь в его.

«Черт»

Нужно было переключиться. Срочно. На что-то скучное и максимально далекое от розовых соплей. Нокс подошел к рабочему столу, заваленному эскизами и маркерами. Смахнул стопку набросков и рывком открыл ноутбук. Экран вспыхнул белым светом, заставив прищуриться. Курсор пульсировал в пустоте, как нервный тик. Макс ввел заголовок, и горькая ухмылка исказила его лицо. Тема эссе выглядела, как изощренная насмешка судьбы.

«Подлинник и подделка: эстетика обмана в современном мире».

«А, профессор Дэвид Эшфорд, – протянул Циник. – Золотой мальчик арт-сцены. Интересно, он сам-то помнит, где заканчивается его личность и начинается пиар-стратегия?»

«Нельзя отрицать, фигура… масштабная», – мысленно возразил Макс, признавая очевидное.

Он слышал это имя задолго до того, как увидел в расписании. Дэвид Эшфорд. Человек, чьего кивка достаточно, чтобы цена на холст взлетела до небес или рухнула в подвал. Эшфорд был игроком высшей лиги, знающим правила лучше, чем те, кто их писал. И это вызывало раздражающее уважение.

«Масштабный? Нокс, не смеши! – фыркнул Циник. – Перед тобой обычный таксидермист. Он берет голодных оборванцев вроде тебя, вынимает душу, набивает деньгами со статусом и продает банкирам для украшения холлов».

«Он видит то, чего не видят другие, – парировал Макс, вспоминая прочитанные статьи. – У него глаз – рентген. Это требует… чутья. Таланта».

«Таланта продавать воздух! – поправил Циник. – Не смущает стерильность образа? Ни одного провала или скандала. Живые люди ошибаются, потеют и иногда выглядят глупо. А этот… слишком идеален. Поверь, за каждым таким фасадом всегда гниет гора грязного белья или прячутся скелеты размером с Колоссального Титана».

Макс прикусил губу. Именно эта мысль не давала покоя – и нет, не та, что он застрял на середине первого сезона «Атаки Титанов», а та, что репутация Эшфорда казалась вымоченной в хлорке.

«И этот архитектор самых дорогих клеток задает тему про подлинники? – театрально заключил Циник, – Это как… как лис, читающий курицам лекцию о вегетарианстве. Высшая форма лицемерия. Или иронии».

Макс кивнул, скользнув взглядом по холстам, повернутым к кирпичной кладке. Его подлинники. Сгустки страха, ярости и надежды. А уличные работы… да, в них пульсировала энергия, но адаптированная для прохожих. Маска бунтаря, за которой скрывался ребенок, до сих пор ждущий маму. Разве своего рода не… подделка?

«О чем будешь писать?» – спросил Циник.

Нокс положил пальцы на клавиатуру. Он не будет писать о картинах или о том, как отличить Рембрандта от копии. Он напишет о том, что иногда подделка – единственный шанс подлинника на выживание.

«Академическая среда клеймит подделку как преступление против истины, – писал Макс, и фразы сами ложились в строки. – Но что, если взглянуть на фальсификацию не как на обман зрителя, а как на акт самосохранения автора?».

Макс писал о себе. О мальчике из приюта, который научился быть жестким, циничным и незаметным ради выживания. Он создал собственную инсталляцию – «Макс Нокс, которому плевать», – грубый стрит-арт, оберегающий акварельный набросок испуганного ребенка внутри.

«Мы курируем свои личности подобно галерейным выставкам, – стучали клавиши. – Выставляем в витрину яркие, кричащие полотна: агрессию, сарказм, безразличие. Это "фасад", trompe-lœil (обманка), отвлекающий внимание. А настоящие шедевры – страхи, нежность, потребность в тепле – мы прячем в темных запасниках, закрытых для посторонних».

Макс остановился. Фантомный аромат пионов вспорол едкий дух растворителя.

«Трагедия начинается в момент, когда защитный слой въедается в холст. Когда художник, заигравшись в грубость, забывает о существовании подмалевка».

Пальцы зависли над клавиатурой.

«Как вспомнить себя? Нужен реставратор. Или… другой подлинник. Человек, способный разглядеть фреску на грубой штукатурке. Тот, кто видит тюремную решетку там, где другие слепнут от блеска позолоты».

Макс думал о Джессике Пак. О том, как легко было навесить на нее ярлык «принцессы». Он сам судил ее по фасаду, не подозревая, сколько давления стоит за ее улыбкой. Чужие ожидания могли душить ничуть не слабее нищеты. Пальцы снова ударили по клавишам.

«Самая опасная подделка – это не фальшивка, впаренная вместо оригинала. Это сам оригинал, который под чужим давлением поверил, что без правильной рамы он не имеет права на жизнь. Но рама – это та же клетка. И плевать, из чего она: из ржавой арматуры или сусального золота. Искусство, которое подгоняют под стандарт ради "ценности", – это уже не искусство. Это труп».

Он закончил глубоко за полночь.

Пять страниц. Не эссе – манифест. Анализ собственной жизни и судьбы Джессики через призму теории искусства. Дерзко, лично и, пожалуй… предельно честно. Клик по кнопке «Сохранить». Крышка ноутбука захлопнулась с сухим щелчком, похожим на взвод курка.

Нокс поднялся со стула и с хрустом размял затекшую шею. Он прошел вглубь лофта, где затаились его холсты. Остановившись перед одной из рам, Макс протянул руку и прижался ладонью к жесткому дереву подрамника, слушая мерное сопение пса и вой сирены за окном.

Глава 46. Гардеробный фаворитизм, или Краткое пособие по тому, какопределить степень мужского интереса по оставленным вещам

Кэти в последний раз крутанула крошечную отвертку. Бесполезно. Вердикт мастеров из сервисного центра, куда она утром отнесла останки Leica, звучал в ушах сухим медицинским приговором: «Травмы, несовместимые с жизнью, мисс. Матрица – в крошево. Слот для карты памяти деформирован так, будто его жевали. Восстановлению не подлежит. Сожалеем».

Она сидела на полу, в центре кладбища из винтиков, линз и микросхем, вдыхая едкий запах техногенной смерти. Но по-настоящему ранила не потеря камеры. Черт с ней, с Leica – это всего лишь железо. Куда больнее ощущалась утрата кадра. Ее сенсация рассыпалась на миллион мертвых пикселей. Эшфорд переехал ее карьеру. Раздавил шанс.

«Шанс? – Кэти замерла с отверткой в руке. – Серьезно, Миллер?»

Она закрыла глаза, и кадр вспыхнул перед внутренним взором. Мисс Уэзерби и Брекстон. Тайный поцелуй у служебного входа. Испуганный взгляд Эвелин. Брекстон, сжимающий ее плечо. Материал, способный разнести респектабельный фасад Колумбийского в щепки.

«И что бы ты получила, Кэти? – спросила на себя. – Шанс разрушить карьеру Уэзерби – блестящего педагога, чьи лекции ты слушала затаив дыхание? Шанс сломать жизнь Брекстону, который, может быть, впервые пошел против воли своего папаши?»

Она представила заголовок, шепотки в кампусе. Грязь.

«И все ради одобрительного хлопка Лиззи по плечу? Ради ее дежурного: "Вот теперь у тебя есть зубы"?»

Кэти обхватила голени, уткнувшись подбородком в колено. Она всегда мечтала быть журналисткой: вскрывать нарывы общества, рассказывать правду и пытаться менять мир – так, как это делал дедушка Джозеф. Но в погоне за «горячим» чуть не променяла правду на сплетню. Холод пробрал до костей.

В памяти всплыл весенний семестр первого курса. Мэйсон. Затем строки собственного эссе «Подлинник и подделка». Она с таким блеском разбирала Дэвида, называя его «идеальной копией самого себя». Но сама превращалась в ту, для кого люди – лишь ступеньки карьерной лестницы.

«Дедушка говорил: у каждой истории есть цена. Но иногда эта цена – твоя собственная совесть. И ты чуть не продала ее по дешевке. Снова».

Взгляд скользнул по искореженному корпусу камеры. Еще час назад поломка казалась трагедией вселенского масштаба. А сейчас… выглядела как божественное вмешательство. Ирония была настолько горькой, что Кэти с силой швырнула отвертку в стену. Инструмент срикошетил и влетел в одну из фоторамок. Та рухнула вниз с жалобным треском разбитого стекла.

– Твою ж мать… – Кэти застонала и бессильно откинулась на ковер.

Она пролежала так минут двадцать, глядя в потолок. Затем медленно поднялась и прошла к дубовому комоду. Нижний ящик выдвинулся с тяжелым стоном. Там, в потертом бархатном чехле, лежал старенький пленочный Argus C3.

Угловатый металл приятно лег в ладонь. Эта камера не прощала ошибок и лишала возможности щелкать затвором тысячи раз в секунду, надеясь, что один кадр окажется удачным. Вместо скорости – терпение. Вместо охоты – вдумчивость. «Кирпич» требовал видеть, прежде чем нажать на спуск.

Кэти посмотрела на осколки стекла на полу, и провела пальцем по корпусу камеры. Страсть рассказывать истории никуда не делась, но вектор изменился. Хватит искать разрушение. Пора фиксировать созидание. Никакого уродства – только поиск красоты в несовершенстве. Она начнет охоту за подлинниками! А для этого ей нужен честный взгляд. И чистое сердце…