Закат перед долгой ночью.

— Ксюша! — крикнул я, срываясь с места.Я побежал за ней по мокрому асфальту, на ходу скидывая с себя куртку. Плевать на октябрьский холод, плевать на всё. Я нагнал её уже у самой двери подъезда, успев заскочить в подъезд благодаря выходившему мужику. Я резко схватил за плечо и развернул к себе, не давая скрыться за железной дверью.

Я рванул её за плечо, надеясь развернуть, прижать к себе и высказать всё, что только что понял. Но Ксюша дернулась с такой силой, будто её обожгло. Она вырвалась из моих рук, отступила на шаг назад и прижалась спиной к холодной железной двери подъезда.В её глазах, тускло освещенных уличным фонарем, не было ни капли тепла — только жуткая, смертельная усталость и испуг. Она посмотрела на мою протянутую руку, а потом — мне прямо в лицо.

— Перестань, Даня. Хватит, — её голос сорвался, она глухо, надрывно закашляла, прижимая забинтованную ладонь к губам. Октябрьский холодный воздух уже сделал свое дело. — Я поняла. Ты прибежал, чтобы еще раз наорать на меня? Сказать, какая я тупая идиотка? Не надо. Я уже всё поняла.

Она сделала глубокий, тяжелый вдох, и из её груди вырвался болезненный хрип. Ей явно становилось хуже, её всю трясло, но она упрямо продолжала смотреть на меня, выстраивая между нами стену.

— Я сама во всем виновата, — тихо, безэмоционально произнесла она, кутаясь в промокшую кофту. — Я виновата перед отцом. Виновата перед тобой. Давай просто поставим на этом точку. У нас не получается нормальной дружбы. Мы только мучаем друг друга. Прости, что втянула тебя в это.

Она резко развернулась, дернула на себя тяжелую дверь подъезда и шагнула внутрь, в темноту. Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед моим носом.

Она ушла в свою пустую квартиру, заболевающая, абсолютно сломленная и уверенная, что между нами всё кончено, оставив меня наедине с моей запоздалой любовью.

Руки бессильно опустились. Куртка, которую я держал, едва не выскочила из пальцев. Я тупо смотрел на закрытую железную дверь подъезда, и внутри меня медленно, со скрипом проворачивались шестеренки жестокой реальности.

Надо трезво взглянуть на факты. Кто я для неё? Парень, который перевелся в класс пару дней назад. Мы толком и подружиться не успели, как на неё обрушился этот ад. Я прибежал к ней, наорал, обзывал последними словами, а потом стоял как истукан, пока она умоляла о прощении на холодной земле. И теперь я со своими внезапными чувствами…Они не взаимны. Это очевидно. Она прямо сказала: «мы только мучаем друг друга, давай поставим точку.» Ксюше сейчас нужно искать отца, спасать свою жизнь, а не разгребать мои подростковые драмы. Нет никакого смысла бегать за ней и навязываться, если она сама этого не хочет.

Это осознание ударило по мне с такой силой, что в глазах на секунду потемнело. Горло перехватило тугой петлей. Сердце, которое еще минуту назад бешено гнало кровь, словно превратилось в кусок льда.

Я опоздал. Я всё испортил.

Хорошо. Я не буду её трогать. Раз уж я приношу ей одни беды, я просто исчезну из её жизни, как она и просила. Но оставить её замерзать и хрипеть от кашля в пустой квартире я не мог.

Я натянул куртку, дошел до круглосуточной аптеки на углу и набрал кучу лекарств: жаропонижающие, сироп от кашля, порошки.

Вернувшись к её подъезду, я дождался, пока кто-то будет выходить, проскользнул внутрь и поднялся на четвертый этаж. Я тихо, стараясь не шуметь, повесил пакет с лекарствами на ручку её входной двери. Вложил туда короткую записку: «Выпей таблетки. Прости за всё. Прощай».

Спускаясь по лестнице, я уже всё для себя решил. В этом городе меня больше ничего не держало. У меня есть тетя в другом городе — я давно думал переехать к ней после школы, но теперь сделаю это сейчас.

Переведусь в другую школу, продолжу учебу там, далеко. Так будет лучше для всех. Я просто уеду, чтобы больше никогда не путаться у Ксюши под ногами и не мешать ей жить.

Дома я первым делом пошел в ванную. Включил горячую воду на максимум, залез под струи прямо в одежде и сполз по стене на дно ванны. Горячая вода хлестала по лицу, но я не чувствовал тепла. Меня колотило изнутри. Накатила такая невыносимая тоска, что я не выдержал. Слезы брызнули из глаз, мгновенно смешиваясь с потоками воды из душа. Я сидел там, закрыв лицо руками, и беззвучно выл от бессилия. Я потерял её. Сам всё разрушил.

Кое-как переодевшись в сухое, я сел на кровать и достал телефон. Экран неприятно слепил глаза. Я открыл чат с Серёгой. Он был единственным человеком, который знал меня настоящего.

«Серёг, привет. Я уезжаю. Перевожусь в другую школу, к тетке в другой город. Документы заберу на днях»,

— быстро набрал я дрожащими пальцами.

Ответ прилетел моментально. Серёга, судя по всему, знатно офигел.

«В смысле уезжаешь?! Дань, ты с ума сошел? Какая тетка? Что случилось вообще? Колись!»

Я глубоко вздохнул, вытер глаза рукавом и записал ему длинное голосовое сообщение. Голос дрожал, срывался, но я вывалил ему всё: про Ксюшу, про её пропавшего отца-оперативника, про нашу страшную ссору, про то, как она чуть не погибла у меня на глазах под колесами машины, про её слова у подъезда и про то, как я понял, что люблю её, но уже слишком поздно.

Чат на минуту затих. Серёга переваривал информацию. Потом экран снова замигал от его сообщений.

«Дань, ну ты и дурак, конечно... Но уезжать-то зачем?! За любовь бороться надо, слышишь? Ты просто испугался! Она сейчас в шоке из-за отца, ей плохо, она не соображает, что говорит. Остынь, приди к ней завтра, поговори нормально!»

Я горько усмехнулся и покачал головой, глядя на экран. Бороться? Против её собственного желания? Навязываться человеку, который считает, что я приношу только боль? Ну уж нет.

«Серёг, хорош. Я всё решил. Не надо бороться там, где тебя не хотят видеть. Пожалуйста, не вмешивайся в это. Мой выбор сделан. В школу я больше не приду, вещи собераю», — отправил я. Серёга долго молчал, а потом прислал грустный смайлик.

«Жесть, чувак... Мне очень жаль. Будет не хватать тебя здесь. Мы же с мелких лет вместе».

«Я не навсегда прощаюсь, Серый, — ответил я, и к горлу снова подкатил ком. — Мы с тобой с детства вместе, я тебя не бросаю. Я буду приезжать сюда к тебе на каждые каникулы, обещаю. Будем зависать, как раньше. Просто сейчас мне нужно уехать».

Я отложил телефон в сторону и уставился в потолок. В комнате было темно и тихо. Решение было принято, мосты сожжены. Впереди была неизвестность, другой город и попытка начать жизнь заново, оставив свое сердце на мокрой от дождя октябрьской улице.

* * *

Я захлопнула тяжелую железную дверь квартиры и прислонилась к ней спиной, тяжело и прерывисто дыша. Грудь мгновенно сдавило спазмом, и я зашлась в сухом, надрывном кашле, от которого заболели ребра. Октябрьский холодный воздух уже пробрался внутрь, а промокшая домашняя кофта противно липла к телу.

В пустой квартире было темно. Я заперла замок на все обороты, разулась и на автомате побрела в ванную. Включила горячую воду, на секунду замерла, а потом прямо в одежде шагнула под тяжелые, дымящиеся струи и сползла по кафельной стене на пол.

Горячая вода хлестала по голове, стекала по лицу, но меня всё равно продолжало крупно бить крупной дрожью — то ли от начинающейся лихорадки, то ли от осознания того, что я только что натворила. И тут меня наконец прорвало. Я обняла свои колени, уткнулась в них лицом и громко, навзрыд разрыдалась. Вода смывала мои слезы, но боль в груди никуда не исчезала.

Именно сейчас, сидя на дне ванны, я наконец-то призналась самой себе в том, от чего так долго бежала. Я люблю его.Любила его дурацкую привычку караулить меня после уроков, его улыбку, его голос. Любила то, как уверенно и бережно он бинтовал мои разбитые руки всего полчаса назад.Но от этого осознания становилось только в сто раз больнее. Я ведь сама, своими собственными руками, только что уничтожила всё, что между нами было.

После того, как я назвала его трусом и выставила из дома, после того, как он кричал на меня на улице от страшного испуга, — нашей дружбе пришел конец. Между нами теперь стояла выжженная земля. Я понимала, что наговорила лишнего, понимала, что он рисковал ради меня своей жизнью на том перекрестке. Но моя вина перед ним была слишком огромной, а страх за папу окончательно доканал мою психику.

Я решила поставить точку, потому что искренне верила: я приношу Дане одни несчастья. В моем разбитом мире не было места счастливому будущему.

Я была уверена, что эта история любви закончилась, даже не успев толком начаться, и теперь я осталась абсолютно, совершенно одна посреди этой ледяной осенней ночи.Я не спала. Всё тело налилось свинцом, мышцы выкручивало, а к горлу подкатывал горячий ком. Кожа горела. Я приложила левую ладонь ко лбу — сухой, обжигающий жар. Градусник был не нужен, я и так понимала, что у меня сильная температура. Правая рука в бинтах тупо и сильно заныла, стоило мне шевельнуться. Воспоминания о этом кошмаре — папа, дядя Миша, крики Дани, визг тормозов и ледяной душ — обрушились на меня лавиной, заставив сердце больно сжаться.

Вдруг в прихожей послышался какой-то странный, тихий шорох у входной двери. Сердце мгновенно ушло в пятки. Папа?

Кое-как, цепляясь за стены и качаясь от дикой слабости, я поднялась с кровати. Завернувшись в одеяло, я мелкими шагами побрела по холодному линолеуму в коридор. За дверью уже было тихо. Я осторожно повернула защёлку замка, приоткрыла тяжелую металлическую дверь и выглянула на лестничную клетку.

На площадке никого не было.

Но стоило мне посмотреть вниз, как взгляд наткнулся на ручку двери. На ней висел плотный белый пластиковый пакет.

Нахмурившись от непонимания, я перехватила его левой рукой и занесла в квартиру, заперев за собой дверь. Сил стоять не было, поэтому я опустилась прямо на обувную полку в прихожей и заглянула внутрь. Пакет был доверху забит лекарствами: коробки с жаропонижающими, таблетки от боли в горле, сироп от кашля и растворимые порошки. Именно те, которые папа всегда покупал мне, когда я простужалась.

На самом дне пакета лежал сложенный вдвое клочок бумаги. Дрожащими пальцами я развернула его. На листке быстрым, знакомым почерком Дани было написано всего несколько слов.

«Выпей таблетки. Прости за всё. Прощай».

Я смотрела на эти буквы, и буквы начали расплываться у меня перед глазами. Жар моментально сменился ледяным ознобом. Он приходил. Пока я рыдала в душе, он вернулся, позаботился обо мне, скупил половину аптеки и… попрощался. Это последнее слово — «Прощай» — ударило меня сильнее, чем ор на улице. Оно не было похоже на обычную обиду после ссоры. В нем чувствовалась пугающая, окончательная точка.

Я прижала листок к груди, закашлялась и поняла, что вместе с папой я, кажется, окончательно потеряла и Даню.

16 ГЛАВА. Человек который забрал мое сердце

Прочитав записку, я судорожно схватила телефон. Дрожащими пальцами, путаясь в кнопках и едва видя экран из-за слез и высокой температуры, я нашла контакт Дани и нажала на вызов. Прижала трубку к уху. В трубке пошли длинные, мучительные гудки. Сердце колотилось в горле.

«Пожалуйста, Дань, возьми. Ну пожалей меня, ответь...».

Гудок. Еще один. Сброс. Он сбросил звонок. Я набрала еще раз. Снова гудки, и снова механический голос сообщил, что абонент занят. Он просто не хотел со мной говорить. Задыхаясь от кашля и подступающей паники, я зашла в мессенджер. Пальцы не слушались, забинтованная рука сильно ныла, но я быстро набила сообщение: «Дань, пожалуйста, не сбрасывай! Зачем ты оставил лекарства? Что значит твоя записка? Почему ты прощаешься?!». Я уставилась в экран. Две серые галочки почти сразу стали синими. Он прочитал. Несколько секунд ничего не происходило, а потом сверху высветилось: «Даня печатает...». Я затаила дыхание. Через минуту пришел ответ. Текст был длинным, и каждое слово ломало меня изнутри, как сухие ветки.

«Ксюш, выпей таблетки, тебе нужно лечиться. Прости, что наорал на тебя вчера. Я не должен был. Ты права, мы только мучаем друг друга, и я приношу тебе одни проблемы. Я уезжаю. Перевожусь в другую школу, в другой город, к тетке. Документы уже забираю. Я больше не буду тебе мешать, лезть в твою жизнь и путаться под ногами. Тебе и так тяжело из-за отца. И... Раз уж мы больше никогда не увидимся, я скажу. Ксюш, я люблю тебя. Давно люблю. Прости меня за всё. Прости, что не смог ничего сделать и продвинуть дружбу на больший уровень. Прощай».

Экран поплыл перед глазами. Жар ударил в голову с новой силой. Уезжает? Насовсем?! Любит?! — Нет, нет, нет, Даня, стой! — закричала я в пустую прихожую, роняя слезы прямо на дисплей. Я судорожно начала писать ответ, буквы путались, я стирала их, плакала, пыталась набрать главное:

«Дань, я тоже тебя люблю! Я дура, не уезжай, ты мне нужен!». Я нажала «отправить». Но сообщение не ушло. Рядом с текстом загорелся восклицательный знак. Я посмотрела на его аватарку — она исчезла, сменившись серой пустой иконкой. Статус «был в сети» пропал.

Он заблокировал меня. Везде.

Я бессильно уронила телефон на колени и закрыла лицо руками. Из груди вырвался глухой, надрывный всхлип. Он признался мне в любви и просто вычеркнул меня из жизни, решив всё за нас обоих. Он уезжает, уверенный, что его чувства безответны, что он мне безразличен? Нет... Только не это... Я сижу на полу в пустой квартире, сгораю от лихорадки и даже не могу сказать ему, что тоже люблю его больше жизни. Я стала звонить Сереже. — Серёга! Пожалуйста, Серёга, возьми трубку! — хрипела я, размазывая слезы по пылающему лицу. Длинные гудки резали слух, пока в трубке наконец не раздался заспанный и встревоженный голос лучшего друга Дани: — Ксюха? Ты чего звонишь в таком виде? Что с голосом? — Серёж... — Я зашлась в сухом, раздирающем кашле, хватаясь рукой за грудную клетку. — Пожалуйста... сделай что-нибудь. Сделай всё что угодно, умоляю тебя! Пусть Даня не уезжает! Скажи ему... скажи, что я дура. Он заблокировал меня, Серёж, я не могу до него достучаться! Позвони ему, останови! — В трубке повисла тяжелая, мертвая тишина. Я слышала только прерывистое дыхание Серёги.

— Ксюш... — Тихо и горько произнес он. — Я не смогу его остановить. Он уже в аэропорту. Билеты на руках, он улетает прямо сейчас. К тетке..

— Адрес... — Я задыхалась от жара и слез, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но внутри меня вспыхнуло такое отчаяние, которое заглушило и болезнь, и слабость. — Серёга, какой терминал?! Где он?!

— Ксюха, ты с ума сошла? У тебя же температура, ты еле дышишь! Да и не успеешь ты, посадка вот-вот закончится!

— Скажи мне! — Закричала я, срывая голос.

— Первый терминал... Пулково-1. — Обреченно выдохнул он.

Ябросила трубку. Натянула куртку прямо на домашнюю кофту, даже не посмотрев в зеркало на свое бледное лицо и растрепанные волосы. Схватила папину заначку из прихожей, выскочила на улицу и поймала первое попавшееся такси.

— В Пулково! Быстрее, пожалуйста, умоляю, быстрее! — хрипела я водителю, содрогаясь от озноба. Дорога казалась бесконечным кошмаром. Питерские улицы мелькали за окном серыми пятнами, октябрьский туман заволакивал город, а я молила только об одном — чтобы самолет задержали. Чтобы Даня подождал. Когда такси затормозило у терминала, я вылетела из машины, едва не упав на асфальт. Игнорируя сильную одышку и косые взгляды охранников, я ворвалась в здание аэропорта. Забинтованная рука ныла, сердце готово было разорвать ребра. Я бежала мимо табло, мимо стоек регистрации, распихивая людей, к зоне вылета.

Меня, четырнадцатилетнюю девчонку в полуобморочном состоянии, конечно, никто бы не пустил в чистую зону. Но в Пулково есть огромные панорамные окна, выходящие прямо на летное поле и телетрапы. Я подбежала к стеклу, тяжело дыша и оставляя на нем следы от влажных ладоней. Огромный самолет уже стоял у "рукава". Пассажиры медленно, один за другим, тянулись по стеклянному переходу прямо в салон. И вдруг среди сотен чужих лиц я увидела его.

Даня шел чуть позади всех, сгорбившись под своим тяжелым черным рюкзаком. Он двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Я изо всей силы застучала по толстому, звуконепроницаемому стеклу своей забинтованной рукой, не чувствуя боли.

— Даня! Даня, я здесь! Я тоже тебя люблю! Не улетай! — Думала я.

И тут, словно почувствовав мой взгляд, Даня остановился у самого входа в самолет. Он медленно обернулся и посмотрел в сторону огромных окон терминала. Наши взгляды встретились сквозь двойное стекло и разделявшие нас метры холодного питерского воздуха. Я видела его бледное, осунувшееся лицо. Он увидел меня — заплаканную, растрепанную, прижавшуюся к стеклу девчонку в распахнутой куртке с белым бинтом на руке. Даня замер на секунду. В его глазах промелькнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание — удивление, боль и бесконечная, щемящая нежность.

Но мосты уже были сожжены.

Документы собраны, а стюардесса сзади уже мягко тронула его за плечо, поторапливая. Даня грустно, но очень тепло улыбнулся мне в последний раз. Той самой улыбкой, которую я так сильно любила. Он слегка кивнул, словно прощаясь и отпуская всю нашу боль, развернулся и просто зашёл внутрь самолета. Телетрап опустел.

Я осталась стоять у холодного стекла, медленно сползая по нему вниз. Самолет начал медленное движение, увозя от меня человека, который только что забрал с собой мое сердце. Я вернулась в пустую квартиру в полном беспамятстве. Таксист всю дорогу молча косился на меня в зеркало заднего вида, пока я тихо выла на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло. Жар уже вовсю выжигал мысли, тело била крупная дрожь, а в груди клокотал удушливый кашель. Кое-как добравшись до дивана, я упала на него прямо в куртке, не снимая обуви, и вытащила разряжающийся телефон. Первым делом я создала групповой звонок — Сереге и Насте. Мне было плевать, что Настя лежит дома с температурой и я тоже, плевать на всё на свете. Если бы я сейчас не выговорилась, я бы просто задохнулась от этой боли. Они ответили почти одновременно. В трубке раздался сиплый голос Насти и взволнованный шепот Сереги:

— Ксюха? Ну что?! Ты успела?!

И тут меня окончательно прорвало. Сдерживаться больше не было сил. Я рыдала навзрыд, то и дело заходясь в надрывном кашле, слова путались, а из-за высокой температуры челюсть сводило судорогой.

— Он улетел... — Хрипела я в динамик, размазывая слезы по пылающим щекам. — Я бежала к стеклу... А он просто посмотрел на меня, улыбнулся и зашёл в самолет! Понимаете?! Всё, его больше нет здесь! — Господи, Ксюш... — Ахнула в трубку Настя, и я услышала, как она сама заплакала от жалости ко мне. — Серега, Настя, я ведь люблю его! — Закричала я, срывая голос до хрипа и задыхаясь от кашля. — Я только на том чёртовом перекрестке поняла, когда он меня из-под колес выдернул! А сегодня он написал, что любит меня, и заблокировал! Он улетел, уверенный, что он мне безразличен! Что я его ненавижу! Я не успела... я не успела сказать ему самое главное!

Я кричала в трубку обо всем: о своей вине, об этой дурацкой гордости, о том, как мне страшно оставаться одной в этой пустой квартире, где папы тоже больше нет. Ребята молча слушали мои рваные всхлипы, и только Настя тихонько плакала на том конце провода, а Серега тяжело и шумно вздыхал. Когда первая волна истерики немного утихла, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть во всем теле и жуткую одышку, я шмыгнула носом и прижала телефон плотнее к уху. Голос стал совсем тихим, безжизненным.

— Ребят... Пожалуйста. Пообещайте мне кое-что.

— Всё что угодно, Ксюх, — глухо ответил Серега.

— Никому. Вообще никому не говорите о том, что я сейчас рассказала. Не вздумайте передавать Дане про мою любовь. Ни вы, ни кто-то еще не должен об этом знать. Раз у нас ничего не получилось, раз я опоздала — значит, такова судьба. Пусть живет там спокойно, начинает новую жизнь. А я... я останусь здесь.

Я отключила вызов, не дожидаясь их ответа, и телефон окончательно погас. Я натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как жар уносит меня куда-то в беспамятство. И я уснула.

История с Даней была закончена так и не начавшись. Будет ли у нас ещё шанс? Не знаю. Наверное, нет. Но я люблю его. И ради него я закрою свои чувства на замок. Прости меня, Даня... Что сделала тебе больно...

17 ГЛАВА. Начало долгой ночи

Я не пошла в школу. Мне стало плевать на все. Было плевать на то, что могут вызвать дядю Мишу. Плевать на прогулы. Я лежала в кровати кашляя, плача и молча пила таблетки.

Под вечер я кое как встаю на ноги и иду в комнату отца. Стала искать документы последнего дела. Но в этот момент заходит дядя Миша. У него были ключи и он зашёл. — Ксюшечка... Ну я же просил! Не вмешивайся. Ты как? Учительница сказала, что ты заболела. — Я замерла и посмотрела на него. Миша в этот момент забрал документы. — Я же сказал тебе. Не. Вмешиваться. Ты меня слушаешь? — Миш! Ну пожалуйста! Я не могу сидеть сложа руки. — Сказала я периодически кашляя, закрывая ладонью рот. — Ты понимаешь, шанс, что Алексей жив минимален? — Я замерла. Эти слова меня добили. — Но шанс всегда есть... — Прошептала я глядя в пол, а Миша положил руку мне на плечо и сел на корточки. — Я знаю, что тебе больно, мне тоже больно. Но пойми, если Алексей и правда умер, он будет разочарован если узнает, что ты ищешь его рискуя собой.

Я замолчала. И посмотрела в окно. В небо. И прошептала. — Думаешь, он там? — Не знаю, Ксюш... Не знаю... — В ответ прошептал Миша и обнял меня за плечи, глядя в небо. — Ксюш, прошу тебя, пообещай ради отца, что не будешь лесть в дело. Умоляю тебя. Сделай это ради него. Если ты погибнешь... Ты не должна погибнуть, слышишь? Ты должна жить. Твой папа этого хочет.

Я поняла, что деваться мне некуда. И я медленно, неохотно кивнула.

— Хорошо... — Пообещай! — Строго сказал Миша, и я опустила руки. — Обещаю...

С этого дня моя жизнь перестала иметь смысл. У меня нету никого. Нету Дани... Дани, которого я люблю и который любит меня, не зная, что чувства взаимны... Нету матери... Потому что она умерла... И... Нету отца... Я молча вышла из комнаты и проводила Мишу. Мы попрощались и он уехал к себе домой. А я осталась одна. Я села на пол и разревелась. Достала три листка и написала на каждом по сообщению. В первом — Дане. Во втором — Папе. В третьем — маме.

«Я люблю тебя. Но ты это не узнаешь. Самолёт улетел — оставив меня одну без сердца... Которое ты забрал.»

«Ты пропал. Оставил меня одну и не сдержал обещания, Папа. Уходят все, абсолютно, никто не останется навечно...»

«Мама... Я родилась в тот самый миг, когда ты погасла. Каждый мой шаг на этой земле согрет твоей невидимой тенью. Люди говорят, что я похожа на тебя улыбкой, но внутри меня всегда живет эта страшная, невосполнимая пустота. Ты подарила мне мир ценой собственной жизни. Прости, что я иногда бываю слабой. Я так хотела сказать тебе всё это в глаза. Но между нами — только ночь».

Я подношу огонь к краю бумаги каждому по очереди. Тонкий желтый язык пламени жадно вгрызается в слова. Бумага чернеет, скручивается, и вот уже пепел вспыхивает яркой искрой в темноте комнаты. Я подхожу к окну и распахиваю створку. В лицо ударяет сырой, колючий ветер. Я отпускаю лепестки горящих письм в ночное небо. Потоки воздуха подхватывают их, унося всё выше — туда, где растворяются звезды, за пределы досягаемости, в самую глубь молчаливого космоса. Огонь вспыхивает в последний раз крошечной точкой и окончательно гаснет. Остается только черная, непроглядная ночь. И тишина.

Воспоминания - удивительная штука: согревает изнутри и тут же рвёт на части.

А ведь когда надо выйти на свет, снова прийдется улыбаться. Каждый день улыбаешься для того — что бы не увидели как на самом деле тебе плохо. Смеёшься для того — что бы не заплакать.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. Ночь.

Мы так надеемся на счастливый конец,

Надеемся — что вместо ночи придёт рассвет.

Что глубокая. Черная. Темная и долгая ночь

— Пройдет быстро.

А она длится и длится...

Наслаждается болью

И печалью разбитых сердец.

Ночь, которая управляет и не даёт право на рассвет.

Четырнадцать лет, в сердце горький туман,

И он улетает в обман.

Мы бросили в ссоре друг другу слова,

А в доме — беда, пропал голова,

Мой папа исчез, и разрушен весь мир у меня в голове,

Погас в одиноком окне ориентир.

Октябрь бьет крылом по стеклам рам,

Четырнадцать — а мир разбит до тла.