Закат перед долгой ночью.

Где-то на самой глубине моего замершего сознания вдруг щелкнула крошечная деталь. Алгебра. Контрольная. Тригонометрия. Синусы. Даня ведь пришел ради этого. Ему нужна была помощь. Эта механическая, чужая мысль стала единственной соломинкой, за которую зацепился мой пустой разум. Если я буду делать то, что должна — обычные, скучные вещи из прошлой жизни, — то, возможно, весь этот кошмар окажется просто затянувшимся сном. Движения давались с трудом, словно мое тело налилось жидким свинцом. Я медленно, как робот, отстранилась от Дани, опустила ноги с дивана и поднялась. Даня замер на полу, снизу вверх испуганно следя за каждым моим шагом. Его глаза были красными от подступивших слез. Я подошла к его брошенному у порога рюкзаку, наклонилась и расстегнула молнию. Руки работали на автомате. Левая рука слушалась плохо, правая — забинтованная — тупо ныла, но я не обращала на это внимания. Нащупав плотную обложку учебника по алгебре, я вытащила его, вернулась к дивану и села. Лицо мое по-прежнему оставалось бледной, безжизненной маской, а голос, когда я заговорила, прозвучал абсолютно ровно, монотонно и пугающе безэмоционально: — Какая страница? Нам нужно разобрать формулы приведения. Синус угла альфа плюс бета... Открывай тетрадь.

Я раскрыла книгу на случайном параграфе и ткнула пальцем в строчку с синусами, даже не глядя на Даню. Мой голос звучал как у заведённой куклы, из которой вынули живые батарейки. Я просто пересказывала сухой текст из учебника, строчку за строчкой, не вкладывая в это ни капли смысла. Даня смотрел на меня пару секунд с полным ужасом. А потом он резко протянул руку и с силой захлопнул учебник прямо перед моим носом. — Хватит! Ксюша, перестань, умоляю тебя, хватит! — Его голос сорвался на хриплый крик, полный боли и жалости. Он мягко, но решительно отобрал у меня книгу и отбросил её далеко в сторону, на кресло. — К черту эту алгебру! К черту контрольную! Мне плевать на эти оценки, слышишь?!

Он снова поймал мои холодные ладони, сжав их в своих теплых руках. В его глазах стояли слезы, которые он больше не пытался прятать. — Не надо так, Ксюш... Не напрягайся, пожалуйста. Не притворяйся, что всё нормально. Тебе сейчас нельзя об этом думать. Тебе плохо, я же вижу. Пожалуйста, просто посиди со мной. Никакой математики. Я не уйду, я буду здесь, только не мучай себя.

Я перевела на него свой пустой, остекленевший взгляд. Слова Дани долетали до меня, но механический барьер, который я попыталась выстроить с помощью учебника, рухнул. Силы, удерживавшие меня на ногах последние пару минут, окончательно иссякли. Я просто сидела перед ним, глядя на завязанный узелок на своей разбитой руке, и в комнате снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Прошло несколько минут. В комнате стояла такая оглушительная тишина, что было слышно, как за окном крупные капли дождя с размаху бьются о стекло. Я сидела неподвижно, уставившись на свои колени. Даня не уходил — он сидел на полу рядом с диваном, преданно и тревожно вглядываясь в моё лицо, боясь сделать лишнее движение. Эта звенящая пустота внутри меня никуда не делась, но сквозь неё пробилось упрямое нежелание сдаваться. Папа всегда учил меня: что бы ни случилось, нельзя раскисать, нужно делать то, что должна.И сейчас мне было жизненно необходимо занять свои руки и голову хоть чем-то, иначе я бы просто сошла с ума. Я медленно повернулась, протянула левую руку и снова потянулась к креслу. Мои пальцы коснулись плотной обложки учебника, который Даня отбросил в сторону. Я подтянула его к себе и положила на колени. Правая рука в бинтах тупо заныла, но я проигнорировала эту боль. — Ксюш, ну не надо, пожалуйста... — Тихо, с мольбой в голосе произнес Даня, пытаясь аккуратно перехватить мою руку. Я мягко отстранилась и наконец посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд всё еще был блеклым и отрешенными, но в нем появилось слабое, едва заметное упрямство. — Дань, перестань, — мой голос прозвучал тихо, хрипло, но удивительно ровно. — Ты пришел, потому что тебе нужна была помощь. Я просто помогу, как ты хотел. Мне... мне так будет легче. Пожалуйста.

Он осекся, всматриваясь в моё лицо. Видимо, он понял, что спорить со мной сейчас бесполезно, а учебник для меня — это единственный способ не свалиться обратно в ту страшную истерику. Даня тяжело вздохнул, смахнул со щеки успевшую высохнуть слезу и молча кивнул. Он поднялся с пола, сел на диван рядом со мной, бережно достал из своего рюкзака тетрадку с ручкой и открыл её на чистой странице. Я открыла учебник на теме «Формулы приведения», подвинулась к нему ближе, чувствуя плечом его тепло, и начала монотонно, строчка за строчкой, объяснять ему глупую алгебру, пока за окном бушевал холодный октябрьский вечер. Я монотонно читала правило за правилом, разбирала пример за примером, а Даня послушно кивал и записывал всё в тетрадь. Время потеряло всякий смысл. За окном давно стемнело, октябрьский ливень превратился в унылую, бесконечную изморось, а мы всё сидели плечом к плечу под тусклым светом настольной лампы.

Сначала Даня сильно отвлекался, то и дело бросая на меня испуганные и полные жалости взгляды. Но видя, что сухие математические формулы — это единственное, что удерживает меня от нового срыва, он включился в работу по-настоящему. Он перестал спорить. Он просто стал идеальным учеником.

Прошел час, потом второй, затем третий.

Постепенно, решая один пример за другим, я поймала себя на мысли, что тупая, леденящая пустота внутри меня сменилась глухой, механической собранностью. Мозг, занятый сложными тригонометрическими уравнениями, на время заблокировал страшные мысли о папе. Я объясняла, чертила забинтованной рукой графики в его тетради, исправляла его ошибки. К концу третьего часа Даня закрыл тетрадь и устало потер глаза. На часах было уже далеко за полночь. — Ну вот и всё, — тихо сказала я, закрывая потрепанный учебник. Голос окончательно сел и звучал как шелест сухой травы. Даня посмотрел на исписанные мелким почерком страницы, а потом перевел взгляд на меня. На его лице читалось колоссальное облегчение вперемешку с усталостью. За эти три часа он не просто понял всю эту заумную тему — он выучил её от зубов. Он был полностью готов к завтрашней контрольной. Да и я тоже была готова. Не к алгебре — к тому, что ждет меня завтра. Математика вернула мне способность мыслить логически. Паника ушла, уступив место тяжелой, холодной решимости. Папа жив, я это знала. И теперь, когда моя голова снова соображала, я понимала: никакой договор дяди Миши не заставит меня сидеть сложа руки.

Но точно ли папа жив? Узнаю ли я? Увижу ли я его? А что если он умер, а полиция не находит. Я не знала. Ответов на вопросы не было.

Игра только начинается...

15 ГЛАВА. Точка

Я отодвинула учебник на край стола и посмотрела на Даню. Мой голос звучал тихо, но в нем больше не было той беспомощной пустоты. На её место пришла холодная, упрямая решимость.

— Дань, я завтра в школу не пойду, — твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Прикрой меня, пожалуйста, перед классной. Скажи, что я сильно заболела, отравилась — придумай что угодно.

Даня, который только что расслабленно откинулся на спинку дивана, мгновенно подобрался. Его брови взлетели вверх, а в глазах снова вспыхнула тревога.

— В смысле не пойдешь? Ксюш, ты чего задумала? — он подался вперед, заглядывая мне в лицо. — Я собираюсь разобраться, где мой папа, — я бессознательно сжала забинтованную правую руку в кулак, и тупая боль в костяшках только добавила мне уверенности. — Я не буду сидеть дома и ждать, пока дядя Миша соизволит мне что-то рассказать. Я пройдусь по тем местам, где папа бывал в последнее время. Проверю его записи. Я найду зацепку.

— Ты с ума сошла?! — Даня резко вскочил с дивана, едва не опрокинув стакан с водой на полу. Его лицо перекосило от возмущения и испуга. — Ксюша, твой отец — оперативник! Его ищет вся полиция города! Если профессионалы не могут его найти, что сделаешь ты в свои четырнадцать лет?!

— Он МOЙ папа! — Я тоже поднялась, наплевав на дикую усталость во всем теле. — Ты слышал, что сказал дядя Миша? Они заключили дурацкий договор, чтобы просто запереть меня дома! Они не пустят меня в это дело, даже если будут знать, где он! А я не могу просто сидеть и учить синусы, пока он, возможно, умирает!

— Да пойми ты, это опасно! — Даня закричал, активно размахивая руками. Он подошёл ко мне вплотную и схватил за плечи, пытаясь заглянуть в мои упрямые глаза. — Ксюха, остановись! Если твой отец пропал на задании, значит, там замешаны серьезные, опасные люди. Ты хочешь, чтобы и тебя похитили? Или убили? Что мне тогда делать?! Что твоему папе делать, если он вернется, а тебя нет?! Я не буду тебя прикрывать. И никуда я тебя не пущу!

Его слова больно хлестнули по самолюбию. Мне показалось, что он сейчас говорит точно так же, как дядя Миша — как взрослый, который считает меня маленькой и глупой девчонкой. Внутри меня мгновенно закипела ярость.

— А я тебя и не спрашиваю! — Я со злостью скинула его руки со своих плеч и сделала шаг назад. — Мне не нужно твое разрешение, Даня! Я думала, ты пришел поддержать меня, а ты ведёшь себя как трус! Если боишься — просто уйди. Забирай свои шмотки, иди сдавай свою контрольную и живи дальше своей идеальной жизнью. А к моему отцу и ко мне не лезь!

— Я трус?! — Даня побледнел от обиды. Его челюсть сжалась, а кулаки задрожали. — Да я три часа сидел тут с тобой и зубрил эту долбаную математику только ради того, чтобы ты в себя пришла! Я за тебя боюсь, дура ты упрямая!

— Вот и бойся дальше! Свободен! — Выкрикнула я, указывая левой рукой на дверь. Даня посмотрел на меня взглядом, полным горькой обиды и непонимания. Он тяжело дышал, переводя взгляд с моего застывшего лица на мои забинтованные руки.

— Ладно, — глухо процедил он сквозь зубы. — Хочешь поиграть в супергероя? Флаг в руки. Но я в этом самоубийстве участвовать не буду. И прикрывать твои прогулы я тоже не стану.

Он резко развернулся, подошёл к порогу, рывком подхватил свой рюкзак и, даже не обуваясь нормально, просто натянул кроссовки. Через секунду входная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, оставив меня одну посреди звенящей тишины квартиры.

Было больно, сердце бешено колотилось, но назад пути уже не было.

Я обессиленно опустилась на диван. В ушах всё еще стоял грохот захлопнувшейся за Даней двери, а в груди пекло от злости и подступающих слез. Ладно. Не хочет помогать — не надо. У меня есть Настя. Я схватила телефон левой рукой и быстро, игнорируя ноющую боль в разбитых пальцах, набрала сообщение лучшей подруге:

«Насть, привет. Мне очень нужна твоя помощь. Меня завтра не будет в школе, прикрой перед классной, пожалуйста. Спросят — скажи, что я отравилась. Это вопрос жизни и смерти, потом всё объясню!».

Ответ прилетел буквально через полминуты. Я с надеждой открыла чат, но текст меня просто размазал:

«Ксюнь, прости, я сама вообще никакая(( Градусник показывает 38.5, мама меня завтра в школу точно не пустит, уже врача вызвали. Я сама пропускаю. Что у тебя случилось? Всё нормально?».

Телефон чуть не выпал из моих рук. Это был тупик. Насти в школе не будет. Если не приду и я, классная сразу начнет звонить папе, не дозвонится, выйдет на дядю Мишу... И тогда мой план накроется, даже не начавшись. Дядя Миша заколотит окна, но из дома меня не выпустит. Мне нужен Даня. Только он.

Осознание собственной глупости и несправедливости ударило в голову. Он ведь сидел со мной три часа, терпел мою истерику, бинтовал мне руки, а я просто выставила его за дверь и назвала трусом. Я вскочила с дивана. Наплевав на то, что на мне была только домашняя кофта, я даже не вспомнила про куртку. Прямо так — в домашних штанах и легких кроссовках на босу ногу — я выскочила из квартиры, не заперев дверь, и бросилась вниз по лестнице.

Октябрьский ночной воздух встретил меня резким, ледяным ударом в лицо. Дождь почти прекратился, но ветер был такой пронизывающий, что кожа мгновенно покрылась мурашками. Я выбежала из подъезда и завернула за угол дома, тяжело дыша. Даня шел метрах в пятидесяти от меня. Сгорбившись под тяжелым рюкзаком, он быстро шагал по мокрому асфальту, пряча руки в карманы куртки.

— Даня! — истошно закричала я, срывая голос. — Даня, стой! Пожалуйста!

Он замер. Медленно и неохотно развернулся и посмотрел на меня. Под светом тусклого уличного фонаря его лицо казалось бледным и сердитым. Он увидел, что я стою в одной кофте, дрожу от холода, прижимая к груди забинтованную руку, но не сделал ни шагу навстречу.

Я подбежала к нему, тяжело дыша, и остановилась в паре шагов. Меня уже вовсю колотило от холода, зубы стучали друг о друга.

— Дань... прости меня, — выдохнула я, умоляюще глядя на него снизу вверх. — Я... я дура. Я не должна была так говорить. Ты не трус, ты самый лучший... Пожалуйста, прости. Мне больше не к кому обратиться. Настя заболела, её не будет. Пожалуйста, прикрой меня завтра в школе. Мне правда очень нужно найти папу. Помоги мне, умоляю...

Я протянула к нему руку, надеясь, что он, как обычно, оттает. Но Даня лишь сузил глаза. Его лицо оставалось жестким и холодным, как этот октябрьский вечер. Обида и злость внутри него были слишком сильны.

— Помочь тебе? — Горько и зло переспросил он, даже не думая протягивать руку в ответ. — Знаешь что, Ксюша? Пошла ты к черту со своей помощью.

Его слова прозвучали как пощечина.

— Сначала ты орёшь на меня, смешиваешь с грязью и выставляешь из дома, а как только твоя подружка тебя обломала, ты прибегаешь ко мне и включаешь актрису? — Даня сделал шаг ко мне, и его голос так и сочился ядом. — Тебе плевать на то, что я чувствую. Тебе вообще на всех плевать, кроме себя и твоих безумных идей. Иди ищи своего отца сама. Делай что хочешь. Мне всё равно. Я умываю руки.

Он резко развернулся на пятках и пошел прочь, прибавив шаг.

Я осталась стоять посреди пустой, ледяной улицы. Ветер швырнул мне в лицо горсть холодных капель. Слезы, которые я так долго сдерживала, снова покатились по щекам, мгновенно остывая на ветру. Я окончательно осталась одна.Холод пробирал до самых костей, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как сильно пекло в груди. Слова Дани крутились в голове непрерывным, безжалостным эхом.«Тебе на всех плевать, кроме себя…».

Я обняла себя руками за плечи, пытаясь защититься от пронизывающего ветра, и побрела обратно к дому. Забинтованная ладонь онемела от стужи, ноги в легких кроссовках почти не слушались. Из глаз непрерывно катились слезы, размывая огни ночного города в сплошные грязные пятна. Вина давила на меня многотонным грузом.

Даня был прав.

Он ведь искренне пытался меня спасти, а я просто растоптала его заботу. В голове был такой тяжелый, звенящий гул, что я полностью отключилась от реальности. Я шла на автомате, тупо глядя себе под ноги. Впереди замаячил пешеходный переход. Мне было абсолютно всё равно, какой там горит свет. Я просто сделала шаг с бордюра на холодный, мокрый асфальт, не посмотрев по сторонам.

Вдруг темноту октябрьской улицы прорезал ослепительный, резкий свет автомобильных фар. Раздался оглушительный, яростный визг тормозов. Тяжелая машина на огромной скорости неслась прямо на меня, не успевая остановиться на скользкой дороге. Но я даже не шелохнулась. Я замерла посреди полосы, как вкопанная, тупо глядя на приближающийся капот. Страх сковал тело, превратив меня в мишень.

— КСЮША!!! НЕТ!!! — Этот истошный, сорванный крик Дани долетел до меня за долю секунды до удара. Он не ушел. Несмотря на всю свою злость и обиду, он обернулся проверить, как я дойду до подъезда в одной кофте. И этот секундный взгляд спас мне жизнь.

Даня бежал так, как не бегал никогда в жизни. Бросив рюкзак прямо в грязь, он преодолел разделявшее нас расстояние в несколько мощных прыжков. В его голосе был такой дикий, первобытный ужас, от которого у меня перехватило дыхание.

В самый последний момент, когда до бампера машины оставались считанные сантиметры, Даня с разбегу врезался в меня. Он намертво обхватил меня руками, закрывая своим телом, и с огромной силой оттолкнул назад, на обочину. Мы оба с грохотом повалились на жесткий асфальт, покатившись по мокрой траве у края дороги. В ту же секунду мимо нас с оглушительным ревом пронеслась машина, обдав нас фонтаном ледяных грязных брызг. Водитель яростно сигналил, скрываясь в темноте, но мы этого уже не слышали.

Мы лежали на сырой земле, тяжело и хрипло дыша. Даня всё еще крепко, до боли сжимал меня в объятиях, а его сердце колотилось в груди как сумасшедшее — так сильно, что этот стук отдавался в моих собственных рёбрах. Он спас меня. Наплевав на обиду, злость и гордость, он просто прыгнул под колеса, чтобы я осталась жива.

Даня лежал рядом со мной, уставившись мертвым взглядом в черное небо. Его грудная клетка ходила ходуном. Осознание того, насколько близко подобралась смерть, парализовало его, а потом этот дикий, животный страх мгновенно перерос в неуправляемую, яростную вспышку эмоций.

Вся его недавняя обида, злость из-за ссоры — всё это сгорело дотла. Остался только чистый, первобытный ужас за мою жизнь. Даня резко сел, рывком развернул меня к себе за плечи и закричал так сильно, что у него сорвался голос.

* * *

Я орал так, что из горла вылетал хрип, а в легких не хватало воздуха. Меня колотило крупной, неуправляемой дрожью. Весь этот чертов октябрьский вечер, вся обида, вся злость на Ксюшу — всё просто испарилось, оставив один дикий, звенящий ужас. Перед глазами до сих пор стоял этот кадр: ослепительные фары, визг тормозов и она — идиотка, которая прет напролом под колеса и даже не смотрит по сторонам. Я сжал её плечи так сильно, что пальцы заболели. Рывком повернул её к себе.

— Ты что, совсем больная, Ксюша?! На всю голову?! — Выкрикнул я прямо ей в лицо. Голос сорвался на какой-то безумный писк, а из глаз сами по себе хлынули слезы. — Ты куда перла?! Там красный горел! Твои глаза где были, в заднице?!

Она сидела передо мной на мокрой траве — бледная, растрёпанная, с этой своей дурацкой забинтованной рукой. Смотрела на меня огромными, ничего не понимающими глазами. А меня несло. Меня так накрыло страхом, что я просто не мог остановиться.

— Дура! Какая же ты дура, Ксюха! — я тряс её за плечи, и мои собственные руки ходили ходуном. — Если бы я не обернулся, тебя бы сейчас... тебя бы по асфальту раскатало, ты понимаешь это своей тупой башкой или нет?!

Капли грязной воды стекали у меня по лицу, смешиваясь со слезами. Мне было плевать, как я сейчас выгляжу. У меня внутри всё просто выгорело в тот момент, когда я бежал к ней на перекресток. Я в жизни так не пугался. Этот бампер был в паре сантиметров от нее!

— Идиотка упрямая... — Я задыхался, голос упал до хриплого, злого шепота, но я продолжал сжимать её куртку. — Ты о папе своем думаешь?! Что с ним будет, если он вернется, а тебя хоронят?! Обо мне ты подумала?! У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, пока я к тебе бежал! Ты хоть соображаешь, что ты творишь?!

Я высказал ей всё. Весь свой страх, всю панику, всю эту удушающую беспомощность, которую почувствовал секунду назад. Я обзывал её самыми последними словами, просто потому что по-другому этот кошмар из меня выходить не хотел.

Она отпрянула от меня так резко, словно я её ударил. Сжалась в маленький, дрожащий комок прямо на сырой октябрьской траве, подтянула колени к подбородку и намертво закрыла голову руками, пряча лицо в ладонях. Её плечи судорожно вздрагивали. Мой бешеный ор, этот поток злых слов и оскорблений по-настоящему испугал её. Я замолчал.

Тяжело дыша, я смотрел на то, как она съёжилась передо мной, и чувствовал, как внутри меня ярость постепенно сменяется глухой, леденящей пустотой.

Страх за её жизнь начал отступать, и на его место тут же вернулась вся горечь нашей недавней ссоры. В голове снова всплыло всё, что она наговорила мне в квартире. То, как она назвала меня трусом. Как выставила за дверь. Как растоптала всё, что я пытался для неё сделать. Мне хотелось протянуть руку, коснуться её плеча, обнять и прижать к себе, чтобы она перестала так дрожать от этого собачьего холода. Но обида оказалась сильнее. Гордость и злость встали между нами глухой каменной стеной. Я просто не смог переступить через себя после её слов.

Я медленно поднялся с колен, качаясь от усталости. Октябрьский ветер мгновенно обдул мою мокрую от травы куртку. Я равнодушно вытер лицо ладонью, размазывая слезы и грязь, и сделал шаг назад. Я даже не обнял её. Не успокоил. Просто остался стоять рядом, тупо глядя сверху вниз на девчонку, ради которой только что чуть не прыгнул под колеса, и которая одним словом смогла сделать мне так больно.

Она так и не подняла головы. Спрятав лицо в забинтованных ладонях, Ксюша сидела на сырой земле, и из-под её рук доносился только тихий, прерывистый шепот. Она дрожала так сильно, что её слова поначалу казались неразборчивым лепетом, но я вслушивался в каждый звук.

— Дань… прости меня… пожалуйста, прости, — шептала она, давясь слезами. — Я такая дура. Ты прав. Я кругом виновата. Ты ни в чем не виноват, ты просто хотел как лучше, а я… я сорвалась на тебе. Назвала трусом. Прости, умоляю. Я не хотела под колеса, я просто вообще ничего не видела. Мне так страшно, Дань. Если бы не ты, меня бы уже не было. Прости меня…

Она признавала всё. Свою вину, глупость, упрямство. Ксюша полностью открылась передо мной, беззащитная, замерзающая в одной кофте на октябрьском ветру, готовая принять любое мое решение. Но моя гордость в этот момент была сильнее жалости.

Внутри меня будто выросла ледяная стена. Да, я слышал её слова. Да, я видел, как ей плохо. Но та горькая обида, которую она нанесла мне в квартире, всё еще жгла грудь. Я не мог просто так взять и стереть это из памяти. Моё тело словно одеревенело. Я не сделал ни шагу навстречу. Я не опустился перед ней на колени, не прижал к себе, чтобы согреть, и не сказал такое нужное сейчас «всё хорошо, я не злюсь». Я даже не дотронулся до неё, не поцеловал в макушку, как делал, когда хотел успокоить. Я просто засунул руки глубоко в карманы куртки и молча стоял над ней, глядя сверху вниз на этот дрожащий комок. Пронизывающий ветер трепал её волосы, а я продолжал слушать её тихий, бесконечный шепот извинений, скованный собственной гордостью и злостью.Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Я продолжал стоять каменным изваянием, спрятав руки в карманы куртки, а Ксюша, так и не услышав от меня ни единого слова, медленно опустила руки. Она подняла на меня глаза — огромные, опухшие от слез, в которых сейчас застыло горькое, безжизненное понимание. В её взгляде я прочитал страшную мысль: она решила, что нашей дружбе конец. Мы ведь общались всего ничего. Я перевелся в её класс только недавно. У нас ещё не было тех лет совместного прошлого, которые прощают любые обиды. Я был для неё новым человеком, и сейчас Ксюша решила, что своей истерикой окончательно всё разрушила. Она тяжело, с трудом поднялась с сырой травы. Её всю колотило от пронизывающего октябрьского холода, домашняя кофта насквозь промокла, а забинтованная рука бессильно висела вдоль тела. Ксюша не сделала попытки подойти ближе. Она просто отступила на шаг назад, укутывая себя руками, и посмотрела на меня в последний раз.

— Спасибо, что спас меня, Дань, — её голос прозвучал удивительно тихо, тонко и надломленно, растеряв всю прежнюю злость. — И прости за всё. Я больше тебя не потревожу.

Она повернулась и медленно, волоча ноги от холода и усталости, побрела в сторону своего подъезда. Её одинокий силуэт быстро растворялся в сырой темноте двора. А я так и остался стоять у дороги, глядя ей вслед. Внутри меня почему-то становилось всё холоднее и тоскливее, чем на этой осенней улице.

Нет... Неужели она думает, что из за какой то ссоры мы не будем дружить? Я вообще хочу с ней встречаться. В-С-Т-Р-Е-Ч-А-Т-Ь-С-Я.

Я смотрел вслед её удаляющемуся силуэту, и с каждым её шагом этот чертов ледяной панцирь, который я сам вокруг себя выстроил, покрывался трещинами. Моя гордость, только что казавшаяся такой важной и правильной, вдруг рассыпалась в прах. Каким же я был кретином. Какой же я ужасный...

Раньше я только догадывался, что Ксюша мне нравится. Думал об этом, когда ловил себя на том, что глупо улыбаюсь её дурацким шуткам, или когда караулил её у кабинетов после уроков. Я списывал это на обычную симпатию. Но сейчас, глядя, как эта хрупкая, замерзающая девчонка уходит в темноту, абсолютно уверенная, что осталась одна во всём мире, меня словно током прошибло. Внутри всё перевернулось от страшного, оглушительного осознания. Это была не просто симпатия. Я люблю её. Люблю так сильно, что от одной мысли, что она сейчас закроет дверь и больше никогда мне не улыбнется, у меня перехватило дыхание. Мне стало плевать на её злые слова, плевать на то, как она меня назвала, и плевать на всю эту дурацкую гордость. Если я отпущу её сейчас, я потеряю её навсегда. А потерять Ксюшу для меня было равносильно тому, чтобы самому шагнуть под ту летящую машину.