Бразилия. Остаться жить

Romano Russo

Бразилия. Остаться жить

Глава 1. Поезд едет назад

На нижней станции в Косме-Велью для нас выделили отдельный поезд. Два красных вагона должны были поднять российскую делегацию на Корковадо, к статуе Христа.

Икону «Державная» отправили наверх автомобилем. Остальные гости захотели ехать по железной дороге. По просьбе консульства нам предоставили специальный состав, а пожилой хозяин всего этого хозяйства даже приехал с утра лично сопровождать группу.

Нас ждал подъём к вершине высотой семьсот десять метров над уровнем моря. Пассажиры это знали. Пока мы находились внизу, высота оставалась обычной цифрой из рассказа гида. Позже, когда вагоны пошли по крутому склону, она стала восприниматься гораздо серьёзнее.

Погода торжественности момента не соответствовала. Гору закрывали облака, накрапывал дождь. Где-то наверху стоял Христос, но показываться пока не собирался.

Я много лет возил сюда туристов и знал дорогу. Знал и то, что люди хотят увидеть, когда приехали на другой конец света, а главную достопримечательность им закрыли туманом.

Обычно в таких случаях я шутил.

В этот раз тоже.

Делегация прилетела в Рио в рамках Дней России в странах Латинской Америки. Около ста пятидесяти человек: церковные иерархи, сопровождающие, представители государственных ведомств, хор Сретенского монастыря. Икона «Державная» путешествовала с охраной из шести человек.

Принимать гостей поручили нескольким гидам, в том числе мне.

Накануне Аня, руководитель агентства, собрала нас на инструктаж. Москва давала одни указания, координатор группы — другие, церковное начальство меняло планы. Аня пыталась всё это согласовать и к концу собрания уже сама плохо понимала, что к чему.

— Вы завтра езжайте в аэропорт, на месте разберёмся.

В нашем распоряжении были два отеля, автобусы, представительские автомобили и полицейские на мотоциклах, которые должны были обеспечивать проезд по городу. Всё выглядело внушительно.

Я приехал в аэропорт за час до назначенного прилёта. Опаздывать не люблю, а тут ещё специальный рейс, важная делегация. На табло обнаружилось, что самолёт задерживается на три часа.

Позвонил Анне.

— Ромочка, ну ты посиди там уж, пожалуйста. А вдруг он раньше прилетит.

За чтением книжки в телефоне я провёл десять часов. Рейс переносили, а коллеги периодически звонили из дома и спрашивали, что там с прибытием. Когда самолёт наконец собрался прилетать, появились и они. Очень разумные люди. Я к тому времени мог бы сам проводить экскурсии по залу ожидания.

Гостей встречали сотрудники консульства во главе с генконсулом. Сначала появилась икона в деревянном ящике. Её вместе с охраной отправили в гостиницу с полицейским сопровождением. Затем занялись остальной делегацией.

Гостей распределили между нами заранее. Коллеге Артуру достался хор Сретенского монастыря, мне — представители различных ведомств с жёнами. Хористы оказались скромными, организованными людьми. Я потом не раз подумал, что надо было с Артуром поменяться.

Мои пассажиры после некоторых препирательств разместились в микроавтобусе. Стоило закрыться дверям, как начались вопросы:

— Сколько ехать до отеля? Где можно поменять валюту? А правда, что в Рио опасно?

В гостинице от некоторых гостей можно было услышать и другие:

— А почём тут тёлки? Подкинь анаши, брат.

В общем, обычные туристы, только приехавшие в составе какой-то официальной делегации.

Пока всех расселили, пока всё объяснили, оставалось только надеяться немного поспать. На следующее утро предстояло везти группу на Корковадо. У статуи Христа была назначена служба РПЦ.

В те дни дожди в Рио шли один за другим. На горе стоял такой туман, что туристы порой не могли рассмотреть статую даже вблизи.

— Скажите, а Христос к нам лицом стоит или спиной?

Это был вполне серьёзный вопрос. Человек заплатил за поездку, поднялся на гору и теперь хотел хотя бы разобраться, с какой стороны находится то, ради чего он сюда приехал.

Некоторые обещали пожаловаться в туристическую компанию, не обеспечившую им погоду. Мы объясняли, успокаивали, а потом переходили к шуткам.

Была у нас такая присказка: Христос не показывает вам свой лик, потому что вы грешные. Молитесь чаще — может быть, завтра увидите. А гиды грешными быть не могут, поскольку поднимаются сюда каждый день и им уже всё отпустили.

На обычных экскурсиях народ смеялся.

Рассадив делегацию по вагонам, я совершенно автоматически рассказал эту историю. Целиком, включая отпущение грехов экскурсоводам.

Гости вежливо посмеялись.

И только тут до меня дошло, кому именно я это сейчас сообщил. Передо мной сидело церковное начальство, приехавшее служить у Христа, а я объяснял, почему Христос от него прячется. Заодно успел поставить себя в более выгодное положение.

Консул посмотрел на меня так, что продолжать тему я не стал.

Никакой провокации я не готовил. Просто язык сработал быстрее головы. Когда голова наконец включилась, шутка уже была рассказана и вернуть её обратно не получалось.

Поезд пошёл вверх.

Железная дорога на Корковадо устроена специально для такого подъёма: между рельсами проходит зубчатая рейка, за которую цепляется механизм поезда. Два красных вагона карабкались по склону, и пассажиры успели почувствовать, что это совсем не прогулка по ровному городу.

Мы поднимались всё выше. Туман не рассеивался. Рассмотреть окрестности толком не удавалось, зато крутизна дороги сомнений не вызывала. Цифра «семьсот десять метров» уже не казалась отвлечённой.

Потом поезд остановился.

Машинист вышел из верхней кабины, вручную открыл двери и ушёл. Пассажиры видели, как он покидает своё место. Куда направился дальше, им было непонятно.

Через некоторое время вагоны тронулись назад.

Мы только что поднимались по этому склону, а теперь двигались вниз, задним ходом. Кабина, где прежде находился машинист, оставалась пустой.

Правительственные жёны начали повизгивать, мужья побледнели, священнослужители крестились. Все уже успели оценить подъём, поэтому движение в обратную сторону воспринималось без особого восторга.

Я тоже изображал недоумение.

На самом деле прекрасно понимал, что происходит, но объяснять не спешил. После шутки о грешниках происходящее выглядело особенно неудачно: Христос сначала не показывался, а теперь нас от него ещё и повезли обратно.

Тут вмешался консул.

Он объяснил пассажирам, что всё под контролем. Машинист перешёл в нижний вагон и управляет составом оттуда. Мы выполняем обычный манёвр на разъезде Пайнейрас, чтобы пропустить встречный поезд. После этого снова поедем вверх.

Никакой неисправности не было. Машинист занимался своей работой, и поезд двигался именно туда, куда требовалось.

Я, разумеется, всё это знал. Столько лет на одном маршруте — такие вещи запоминаются. Но объяснение дал консул, а я до этого поддерживал совершенно ненужную загадочность происходящего.

Встречный состав прошёл, мы продолжили подъём и благополучно добрались до статуи.

А дальше произошло то, чего я со всеми своими шутками обеспечить не мог.

Как только началась служба, облака разошлись. Показалось голубое небо, открылся Христос. После затяжных дождей и тумана это было замечательное совпадение. Съёмочная группа Первого канала получила возможность снимать происходящее с вертолёта.

Позже в новостях сообщили:

«Икона явила ещё одно чудо. Небо над Рио-де-Жанейро снова стало голубым».

Небо действительно прояснилось во время службы. Гости увидели статую, телевизионщики получили свои кадры. Моя теория о грешных туристах больше не работала, но я был вполне готов от неё отказаться.

На обратном пути один из иерархов решил пошутить:

— Сын мой, а что же вы тут погоду не организовали?

Я ответил:

— Так у нас, батюшка, Лужкова-то нету в Рио, чтобы тучи руками разводить.

Моим собеседником был Кирилл — тогда митрополит Смоленский и Калининградский, председатель Отдела внешних церковных связей Московского патриархата. В миру — Владимир Михайлович Гундяев. Тот самый, который впоследствии стал патриархом Московским и всея Руси.

Так что присказку про грешников и уже очищенных от грехов гидов я рассказал в присутствии будущего главы Русской православной церкви. И поездку задним ходом мы тоже совершили вместе.

Три дня визита подошли к концу. Оставалось собрать гостей и доставить в аэропорт.

Хористы сели в транспорт сразу и без разговоров. Правительственных жён пришлось поуговаривать. Но в конце концов мы добрались до Галеана, с которого всё начиналось.

У стоек регистрации шла обычная работа. Пассажиры регистрировались, мы помогали. Примерно через полчаса выяснилось, что самолёт вовремя не вылетит: приехали не все.

Хор на месте. Представители ведомств тоже. Даже «Державная» уже на борту.

А церковное начальство где?

Начали выяснять. Оказалось, часть гостей ещё ужинает в ресторане.

Пока мы занимались отправкой, у них продолжалась трапеза. Самолёт был специальный и без них улетать не собирался. Вместе с ним ждали остальные участники делегации, экипаж и мы.

Три часа.

Делегация всё-таки улетела. Гости увезли свои впечатления от Бразилии, у меня остались впечатления от гостей. И сам Рио, из которого мне никуда улетать было не нужно.

Глава 2. Первая работа в Бразилии

Я так восторженно орал про свою новую работу в ювелирной компании Amsterdam Sauer в Рио-де-Жанейро. Теперь настала пора оценить её трезво. Что я там говорил? Ах, как хорошо — я буду работать. Ах, буду работать с русскими — не забуду родную речь. Ах, буду жить в Рио, а не в какой-то бразильской деревне — была такая перспектива. Живу в Рио. Работаю. Вот как это начиналось…

Первый день работы. Я в галстуке, в пиджаке, весь расфуфыренный — иду на работку. Сам от себя тащусь. Правда, на метро ехать надо. Но зато всего две станции. И что от дома, что от работы — до метро близко. Думаю: клёво, что я работаю на Копакабане — как на Тверской или на Фурманова, в зависимости от города, — возле Copacabana Palace — как возле Кремля или на Новой площади.

И как-то я не подумал, что при тридцати пяти градусах работать на улице, стоя напротив магазина в поисках клиентов, да ещё в костюме — ад! Сначала у меня сгорел нос — он большой. Потом руки. Потом я понял, что такая разница в зеркале — красно-бледный — неприемлема, и начал ходить на пляж регулярно.

Но до пляжа я добрался только на второй месяц работы. Хотя работаю напротив него. Первые недели я рыдал в подушку каждую ночь. Мне казалось, что ничего у меня не получится, что я никогда не смогу подойти ни к одному русскому, чтобы пригласить его к нам в магазин. В Казахстане я работал журналистом. И мне не привыкать ездить на блиц-опросы. Но это — другое. Я чувствовал себя попрошайкой: «Придите к нам, купите что-нибудь, помогите эмигрантам».

Слава богу, я начал работать за месяц до начала запарки — Нового года. Утром просыпаюсь, уговариваю себя: «Рома, вставай. Ты хотел жить в Рио. Чтобы жить в Рио, надо работать. Лучшей работы, тем более журналистом, тебе пока не видать. Иди на работу и не жалуйся».

Настроил себя — пошёл. А там всё заново: позвони русским в отель, найди русских на улице, пойди туда, куда тебя русские послали. А посылали не раз: «Идите на… с вашими ювелирными магазинами». И каждый вечер рыдал в подушку. Сам себе удивлялся — взрослый человек так переживает по поводу новой работы.

Привык. Вернее, помогли привыкнуть. В очередной раз, когда обзванивал туристов, один из них согласился нас посетить. И они купили на 18 500 долларов всякой фигни. А у меня же, кроме зарплаты, ещё и проценты с продаж. Ну, я после этой продажи повеселел. А тут и Новый год настал. Русские повалили толпами. Только успеваю обзванивать да привозить в магазин.

Посчитал на калькуляторе, сколько я заработал за эти два месяца, — получилось больше, чем за несколько месяцев в Казахстане.

Конечно, все эти бабки уходят на кучу вещей: долги, счета, счета, долги. И мне хватает только на новые рубашки. Знаете, сколько нужно рубашек при таком климате? Две в день. Но я уговариваю себя, что когда-то будет лучше. Уже не падаю от усталости каждый день. Записался на курсы гидов с 11 февраля. Мой рабочий день продлится ещё на несколько часов, но зато после учёбы мне не придётся упрашивать клиентов прийти ко мне.

Чуть не забыл про «забавный» случай. Встречаю в аэропорту группу VIP. Даже не просто VIP, а супер-VIP. Восемь человек, остановились в лучшем отеле города, в президентских номерах с видом на море, с личной охраной, гидом и транспортом. Я их встретил, вручил нашу рекламу. Потом гид меня подбросила из аэропорта до работы. За это время я объяснил клиентам, кто мы такие, что из себя представляем и так далее. Понравился Валентину — главному по группе. Тот меня попросил купить местные сим-карты. Я купил, принёс в отель.

Тут на меня набрасывается русский продавец конкурирующей фирмы с криком:

— Вы не имеете права входить в этот отель!

Дальше рассказывать нудно. Но в итоге началась война. Конкуренты позвонили принимающему туристов агентству. Агентство позвонило нам с требованием убрать меня от туристов подальше. Шеф позвонил мне с просьбой не приближаться к отелю ближе чем на сто метров. А я же уже купил сим-карты. Мне за них нужно деньги забрать.

Я звоню гиду, она говорит туристам, что я у двери отеля. Главный «турист» выходит забрать карты. Я ему объясняю, что конкурирующие толстые тётки не дают мне с ним общаться. На что мой турист говорит, что ему плевать на то, что говорят тётки, и просит меня сопровождать их ночью по клубам. Дальше неинтересно.

Главное, что в итоге они купили у нас товара на 34 тысячи долларов. Правда, потом, когда уже все всё купили, война продолжилась. Но, как сказали мне коллеги, на войне как на войне. Нужно работать и продавцом, и гидом, и сопровождающим, и… всем кем угодно. Интимные услуги не предлагать.

А вот ещё случай. Иногда мне надо ехать в порт и встречать там русскоязычные группы. Они приплывают на белоснежных лайнерах в десять этажей ростом. В порту у нас стоят специальные гиды, которые этих туристов возят по туристическим местам — статуя Христа и так далее, — в надежде, что туристы купят потом что-нибудь у нас. Тут вдруг собралась группа русских из двадцати девяти человек. Естественно, вызвали меня, поскольку только я и говорю по-русски. И тут я понял, что такое работать с кучей людей. Русскоговорящих людей.

Всегда, в любой группе найдётся один или два человека, которые будут жаловаться всю дорогу. Нашёлся и у меня такой. Я веду экскурсию по центру города — он меня перебивает. Мы стоим в очереди на статую Христа — он жалуется, что мы не первыми идём. Я рассказываю про местный район красных фонарей — он орёт, что в автобусе дети. Причём сам с двумя… такими же. Не детьми.

Со всей группы я продал всего на 17 тысяч долларов. Я получаю 2,5 процента от продажи. В итоге — считайте сами. Нервов и здоровья я трачу гораздо больше. Это хорошо, что группу записали полностью на меня. А иногда бывает так, что эти несчастные 2,5 процента делят на шестьдесят человек. Мне моей математики не хватит, чтобы посчитать, сколько в итоге я должен получить.

В общем, приглашаю всех к нам, в Бразилию. Если вы способны потратить тысяч триста-четыреста долларов, я буду вам рад. Если не способны потратить и трёхсот долларов — приходите работать к нам. Я как раз ищу какого-нибудь эмигранта мне на замену.

И, несмотря ни на что, я сделал вывод для себя. Я не верю в россказни эмигрантов о том, что они за границей вынуждены побираться и жить только на пособие. Ничего подобного. Если у вас есть голова, руки и ноги, вы сможете пристроиться везде. Если вам не лень учить язык страны, в которой вы живёте, — вы сможете устроиться везде. Если вы плюнете на «заслуги», которые имели в прошлом, — вы сможете работать везде.

Новая страна — новая жизнь. Вы сами выбираете страну, в которой жить. А вместе с ней — и её горести и радости. У нас тут, на Копакабане, ходит один чувак и рассказывает всем, что он из Караганды и давно хочет туда вернуться, потому что ему очень плохо в Бразилии. Плохо? Возвращайся! Только не морочь людям мозги, не ной, не преследуй русских туристов и русскоязычных жителей Рио. Молча собирай вещи и уезжай. Видать, не так и плохо, раз до сих пор тут живёшь.

Глава 3. Мой португальский

Первые слова, которые я выучил по-португальски, в приличном обществе произносить не полагалось.

Почему-то принято считать, что именно русские, встретив иностранца, немедленно обучают его мату. Ничего подобного. Бразильцы делают то же самое, с таким же энтузиазмом и совершенно бесплатно. В вопросах международного культурного обмена наши народы прекрасно понимают друг друга.

Человек ещё не умеет попросить стакан воды, зато уже может послать того, кто ему его не принёс.

Обучение обычно происходит очень доброжелательно. Тебе произносят слово. Ты старательно повторяешь. Все радуются, поправляют ударение, просят сказать ещё раз. Никогда потом, на занятиях нормальным языком, я не встречал такого количества людей, искренне заинтересованных в моём произношении.

Поэтому матерные слова я освоил быстро. С остальным португальским дело шло сложнее.

Сначала я нашёл преподавательницу — бразильянку, которая говорила по-русски. Казалось бы, идеальное сочетание. Она знает язык, который нужен мне, и язык, на котором мне можно объяснить, почему я опять всё сказал неправильно.

Однако обучение как-то не складывалось. Она пыталась меня учить, я пытался учиться, но убедительного результата из этого не получалось. Или я был плохим учеником, или она плохой учительницей. Возможно, мы просто удачно нашли друг друга, чтобы подтвердить оба предположения.

По-настоящему португальским я занялся уже в Макае. Причём моя следующая преподавательница даже не подозревала, что преподаёт.

Она работала у нас домработницей: готовила, стирала, убирала. Цыганка, очень разговорчивая, очень колоритная тётка, страстно любившая украшения. Браслеты, кольца, серьги — всё это она надевала на себя в таком количестве, словно не могла решить, что сегодня оставить дома, и на всякий случай брала всё.

Сомневаюсь, что это было золото. Впрочем, сомневаться можно было в металле. В её любви к украшениям сомнений не возникало.

И вот эта женщина разговаривала со мной.

Её совершенно не смущало, что я не понимаю по-португальски. Она болтала со мной так, словно я всю жизнь прожил в Бразилии и просто был не особенно разговорчивым собеседником.

— Я не понимаю, — сообщал я ей.

— Сейчас объясню, — отвечала она и объясняла.

На португальском.

Причём объяснение оказывалось значительно длиннее того, чего я не понял первоначально.

Её совершенно не интересовало, что я иностранец и языка не знаю. С её точки зрения, перед ней находился взрослый человек, у которого имелись уши. Следовательно, никаких препятствий для беседы не существовало.

Она что-то рассказывала, спрашивала, продолжала, переходила к следующему предмету. А я пытался хотя бы установить, о чём идёт речь: об обеде, о стирке или о каком-нибудь человеке, с которым что-то произошло. Иногда это удавалось. Иногда я понимал только то, что от меня уже ждут ответа.

— Да, — осторожно говорил я.

По её реакции выяснялось, что вопрос, видимо, был не из тех, на которые можно ответить «да».

Приходилось разбираться дальше.

У неё была дочка. Такая же разговорчивая. Жила рядом, поэтому языковая практика у меня имелась и в основном, и в дополнительном составе.

Мы жили в небольшом кондоминиуме. Соседи были приветливые, нас хорошо приняли. Вообще в Макае много иностранцев: город нефтяной, люди приезжают работать из разных стран. Иностранец там не такое уж удивительное явление.

Однако привычка к иностранцам вовсе не означала, что все собирались молчать в ожидании, пока я выучу язык.

Со мной разговаривали. И мне приходилось понимать.

В этом была существенная разница с уроками. На уроке можно не выполнить упражнение. Можно забыть слово и посмотреть на преподавателя с выражением человека, который сегодня сделал всё, что мог. Можно дождаться конца занятия.

С домработницей такой номер не проходил. У неё не было конца занятия. У неё был разговор, который она собиралась закончить, и я был его участником.

Постепенно из сплошного потока начали выделяться знакомые слова. Потом я стал понимать, как они соединяются. Потом — отвечать. Не так, как хотелось бы, зато достаточно, чтобы разговор продолжался уже с моим участием.

Я не могу назвать день, когда вдруг заговорил. Никакого торжественного перехода не было. Просто примерно через год оказалось, что я уже говорю по-португальски.

При этом я встречал иностранцев, которые и через год, и через два жизни в Бразилии заявляли:

— Мне этот ваш португальский не нужен. Пусть со мной общаются на английском.

Меня всегда занимало это «пусть». Кто именно пусть? Соседи? Продавец? Водитель? Вся страна должна собраться и выучить английский, потому что одному человеку так удобнее?

По-моему, это обыкновенный задранный нос. Чванливость, которая особенно нелепо выглядит у человека, добровольно приехавшего жить в чужую страну.

Ты сюда переехал. Значит, учи язык. Не обязательно сразу говорить без ошибок и читать сложные книги. Но хотя бы пытаться нужно. Из уважения к людям, среди которых собираешься жить.

Я-то пытался. Хотя, судя по моей истории с английским, никаких особенных успехов в иностранных языках мне вообще не полагалось иметь.

Английский я учил всю жизнь. В школе, потом в университете. По количеству потраченного времени я должен был не просто говорить на нём, а иногда забывать русский.

Но отношения у нас не складывались.

В университете появилась новая преподавательница. Мне казалось, она сама совсем недавно его закончила. Гонора в ней при этом уже было достаточно, чтобы преподавать сразу нескольким факультетам.

На людей, которые плохо говорили по-английски, она смотрела с презрением. А я как раз относился к этой категории.

В её присутствии то немногое, что я знал, становилось ещё менее доступным. Я пытался вспомнить нужное слово, одновременно прекрасно понимая, какое впечатление произвожу. В результате думал уже не об английском, а о том, как плохо я говорю по-английски.

— Вы это должны знать.

Вот удивительная фраза. Я бы тоже хотел. Наши желания полностью совпадали. Оставалось только понять, каким образом перейти от «должен знать» к «знаю».

Я несколько раз пытался пересдать. Готовился, снова приходил, снова ничего не получалось. В какой-то момент дошёл до того, что начал пить какие-то таблетки для улучшения памяти.

То есть к изучению английского я уже пытался подключить фармацевтическую промышленность.

Не помогло.

В конце концов я плюнул на всё и ушёл из университета. К тому времени я уже устроился на работу. У меня была своя жизнь, и продолжать эту борьбу я больше не хотел. Решил, что университет мне не нужен.

До сих пор об этом не жалею.

Можно, конечно, долго рассуждать, правильно ли уходить из университета из-за одного предмета. Но тогда я не писал рассуждение о пользе высшего образования. Я решал, что делать со своей жизнью, и решил именно так.

С английским после этого тоже не случилось чудес. Позже я прожил три года в Хьюстоне и год в Майами. Четыре года в Соединённых Штатах — довольно серьёзная попытка наладить отношения с языком.

До сих пор говорю плохо.

А португальский пошёл.

Причём мне было мало просто запомнить выражение и пользоваться им в подходящий момент. Моё филологическое образование давало о себе знать: мне хотелось понимать устройство языка. Почему здесь говорят так? Почему в другом случае форма меняется? Почему нельзя сказать так, как я только что сказал, если меня вроде бы поняли?

Теперь вопросы задавал уже я.

В этом, пожалуй, и было главное отличие. Английский я много лет должен был учить. В португальском мне захотелось разобраться. Он был вокруг меня, касался моей собственной жизни, и за каждым новым словом обнаруживалось что-то, что я наконец мог понять или объяснить.

Разумеется, идеально я не говорю. Я переехал в Бразилию в двадцать пять лет, акцент у меня сохраняется до сих пор. Но говорить грамотно я могу.

Иногда я думаю о двух женщинах, каждая из которых по-своему участвовала в моём языковом образовании.

Одну очень раздражало, что я плохо говорю.

Другую это вообще не останавливало.

Со второй у меня получилось.

Глава 4. Иван Безухов

Иван был простым «иваном». Эдакий безобидный чудак из российской глубинки. Там ещё носят сандалии с носками, белые рубахи и брюки. Всё вместе. Так у некоторых наших туристов проявляется чувство стиля и представление о том, каким этот стиль должен быть на отдыхе. Такой же стиль у немцев. Вот уж народы-братья.