ФАСТ: Фокусированная антистрессовая техника. От тревоги к удовольствию, без слов

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните ситуацию, в которой вам почему-то трудно попросить о чём-то другого человека, или отказать ему, или сказать вслух то, что кажется очевидным и безопасным на бумаге. Не пытайтесь сразу вспомнить причину. Просто на несколько секунд мысленно перенеситесь в момент перед этими словами и понаблюдайте, куда в теле в этот момент устремляется внимание: в горло, в живот, в плечи, куда-то ещё. Просто заметьте это место, ничего специально не меняя. Возможно, объяснение придёт позже, само, как это произошло в истории выше. А возможно, и не придёт, и это тоже совершенно нормальный исход.

Что такое ФАСТ

Здесь, пожалуй, самое время сказать в одном плотном абзаце то, что мы будем распаковывать на протяжении всей оставшейся книги. Метод, который я в итоге назвал ФАСТ, фокусированной антистрессовой техникой, представляет собой способ работы с психологическим состоянием человека через прямое, последовательное внимание к телесным сигналам, минуя необходимость сначала выстраивать подробный вербальный рассказ о происхождении проблемы. Это не означает отказ от истории вообще: как вы увидите дальше, у истории по-прежнему есть своё законное место в этом процессе. Это означает лишь то, что телесное внимание в методе ФАСТ выступает не вспомогательным, второстепенным элементом психотерапии, а полноценным, самостоятельным и зачастую более коротким маршрутом к изменению, ровно тем маршрутом, который однажды сама, без всякого рассказа, нашла рука Генри Молейсона, обводящая контур звезды в зеркальном отражении.

Для специалистов.

Ключевая историческая опора раздела: Милнер, тысяча девятьсот шестьдесят второй год, случай пациента Генри Молейсона (я писал о нем выше), задача зеркального рисования как первое убедительное экспериментальное доказательство диссоциации между декларативной и процедурной памятью после двусторонней резекции медиальных отделов височных долей, включая гиппокамп (операция Уильяма Сковилла, 1973). Разграничение впоследствии было теоретически оформлено в работах по системам памяти (в частности, у нейропсихолога Ларри Сквайра) как оппозиция декларативной и недекларативной (процедурной) памяти. Валидность вывода подтверждена десятилетиями последующих наблюдений за тем же пациентом и воспроизведена на других группах с нарушением декларативной памяти, включая пациентов с болезнью Альцгеймера, что снимает вопрос о единичности случая.

Глава 3. от телесного панциря до топографии тела

Он держал плечи так, будто всю жизнь готовился к удару, который так и не случился. Из практики

Панцирь, который носят, не снимая

Идея, вокруг которой выстроена эта глава, а вместе с ней и вся новая часть книги, звучит настолько просто, что кажется почти самоочевидной задним числом, хотя путь к ней занял добрую сотню лет клинических наблюдений. Идея такая: у каждой эмоции есть не только смысл и название, но и вполне конкретный, узнаваемый адрес в теле, и адреса эти повторяются от человека к человеку куда более устойчиво, чем можно было бы ожидать от чего-то настолько субъективного, как чувство.

Первым, кто попытался не просто заметить это клинически, а превратить в систематическое наблюдение, был австрийский психоаналитик Вильгельм Райх, тот самый Райх, чьё имя мы уже вскользь упоминали в восьмой главе этой книги в связи с истоками метода хакоми. Ещё в тысяча девятьсот тридцать третьем году, в книге «Анализ характера», Райх описал явление, которое назвал характерным панцирем: устойчивый, привычный способ человека держать тело, двигаться и, что важнее всего, не двигаться, складывающийся, по его наблюдению, из хронического, годами удерживаемого мышечного напряжения в определённых зонах тела. Панцирь в его описании не метафора для красного словца, а вполне буквальная вещь: мышцы, годами сокращённые чуть сильнее нормы именно там, где когда-то было необходимо сдержать крик, слёзы или порыв ударить в ответ, и с тех пор так и оставшиеся в этом слегка напряжённом состоянии, даже когда сама причина давно забыта.

Райх пошёл в этом наблюдении ещё дальше и предложил разделить тело на семь горизонтальных сегментов, идущих кольцами от глаз до таза, глазной, ротовой, шейный, грудной, диафрагмальный, брюшной и тазовый, предполагая, что панцирь в каждом из этих колец удерживает свой собственный, довольно специфический круг чувств: в глазном сегменте, по его наблюдениям, чаще держится страх, в ротовом, тоска и невыраженная потребность в утешении, в тазовом, что для нас особенно перекликается с четырнадцатой главой книги, удовольствие и гнев одновременно. Здесь мне важно сразу добавить необходимую честную оговорку, потому что дальнейшая научная судьба Райха сложилась не так безоблачно, как его ранние клинические наблюдения. В последние десятилетия жизни Райх увлёкся идеей особой, универсальной жизненной энергии, которую он назвал оргонной, и связанными с ней устройствами для её накопления, и эта часть его наследия сегодня практически единодушно признаётся научным сообществом псевдонаучной, не подтверждённой ни одним воспроизводимым экспериментом. Метод ФАСТ, как и вся эта книга, наследует у Райха именно первую часть его работы, наблюдение о хронической мышечной локализации эмоции, и ни в коей мере не наследует вторую, идею оргонной энергии, и я прошу вас удерживать это разделение так же чётко, как удерживаю его я сам.

От панциря к энергии тела: Лоуэн и биоэнергетика

Ученик Райха, американский психотерапевт Александр Лоуэн, взял именно первую, клинически состоятельную часть наследия своего учителя и, вместе с коллегой Джоном Пьерракосом, развернул её в отдельное направление, получившее название биоэнергетического анализа. Лоуэн сохранил сегментарную модель тела, но добавил к ней то, чего, по существу, недоставало райховскому наблюдению: набор конкретных, физических упражнений, призванных распустить хроническое напряжение в каждом из сегментов, и понятие заземления, ощущения устойчивой, живой связи тела с опорой под ногами, то самое понятие, которое, пусть и в собственной, переработанной форме, мы уже подробно разбирали в тринадцатой главе этой книги применительно к отношениям.

Лоуэн, в отличие от позднего Райха, оставался куда ближе к клинической, наблюдаемой почве: его работа с пациентами строилась вокруг видимых, физических признаков напряжения, зажатой челюсти, поднятых плеч, сведённого таза, и вокруг вполне конкретных, воспроизводимых техник работы с этим напряжением через дыхание и движение. Именно эта клиническая, наблюдательная традиция, а не оргонная физика позднего Райха, и стала одним из тех источников, из которых десятилетия спустя выросло направление соматического переживания Питера Левина, уже подробно разобранное нами в восьмой главе.

тело как история болезни

Третья фигура, необходимая для полноты этой главы, пришла к похожей идее с другой стороны, не из психоанализа тела, а из попытки построить психосоматическую медицину как самостоятельную академическую дисциплину. Венгеро-американский психоаналитик Франц Александер, возглавивший Чикагский институт психоанализа, предложил в тысяча девятьсот пятидесятом году в книге «Психосоматическая медицина: её принципы и применение» идею, которую впоследствии назвали теорией специфичности: определённые, вполне конкретные бессознательные конфликты, по его гипотезе, закономерно приводят к определённым, вполне конкретным телесным заболеваниям, язве желудка, гипертонии, астме, ревматоидному артриту, причём каждому заболеванию соответствует свой, отличный от других тип внутреннего конфликта.

Здесь я вновь обязан добавить честную оговорку, важную не меньше, чем в случае с оргонной энергией Райха, хотя и по другой причине. Теория специфичности Александера не была отвергнута наукой как псевдонаучная, в отличие от поздних построений Райха, она осталась в истории психосоматической медицины как значимая, добросовестная научная гипотеза своего времени, но последующие десятилетия исследований не подтвердили её в том жёстком, однозначном виде, в каком она была первоначально сформулирована: современная психосоматическая медицина в целом отказалась от идеи одного специфического конфликта, вызывающего одну специфическую болезнь, в пользу куда более сложных, многофакторных моделей, где психологическое состояние является одним из многих взаимодействующих влияний на тело, а не единственной, прямой причиной конкретного диагноза. Александеру, тем не менее, принадлежит фундаментальная заслуга: именно он, по существу, узаконил саму идею психосоматической медицины как области, достойной серьёзного академического изучения, а не маргинальной клинической интуиции.

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните последний раз, когда вы испытывали раздражение или тревогу, и, не вспоминая содержание самой ситуации, просто просканируйте память тела: где именно, в какой конкретно точке или зоне это ощущалось сильнее всего. У плеч? В животе? В челюсти? Задержитесь на этом воспоминании несколько секунд. Мы ещё вернёмся к этому наблюдению в следующей главе, когда перейдём от клинической интуиции Райха, Лоуэна и Александера к куда более систематическому, воспроизводимому способу задать этот же самый вопрос не одному человеку, а нескольким сотням сразу.

Логический мост: от интуиции к топографии

Мне бы хотелось закончить эту главу честным признанием, которое одновременно и подводит итог, и открывает дверь в следующую. Райх, Лоуэн и Александер, каждый по-своему, дали нам нечто по-настоящему ценное: язык для разговора о теле как о хранилище эмоций, и первую, интуитивную, основанную на клиническом наблюдении карту того, где в теле эти эмоции обычно живут. Но ни один из них не располагал тем, что сегодня кажется почти обязательным условием доверия к подобной карте: большой, систематически собранной выборкой людей, отвечающих на один и тот же, точно сформулированный вопрос о собственном теле, и статистическим подтверждением того, что их ответы действительно складываются в устойчивый, воспроизводимый узор, а не в удобное для теории клиническое впечатление одного наблюдательного терапевта.

Именно этот недостающий шаг, превращение клинической интуиции в количественную, проверяемую топографию, и стал возможен только в начале двадцать первого века, когда исследователи получили в руки не кушетку психоаналитика, а простой цифровой инструмент, позволяющий буквально закрасить на силуэте тела то место, где ощущается эмоция, и собрать подобные ответы не от десяти пациентов одного терапевта, а от нескольких сотен людей сразу. Именно этому исследованию, ставшему для метода ФАСТ куда более надёжной опорой, чем любая отдельно взятая клиническая школа, целиком посвящена следующая глава.

И раз уж мы в предыдущей главе назвали тело источником, а не симптомом, разумно спросить: если у этого источника действительно есть содержание, есть ли у него ещё и своя география, свой узнаваемый рельеф. Ответ на этот вопрос и есть содержание всей новой части книги, которую мы только что начали.

Для специалистов.

Историческая опора раздела: Вильгельм Райх, «Анализ характера», 1933 год, понятие характерного и мышечного панциря, сегментарная модель тела из семи горизонтальных колец. Позднейшая теория оргонной энергии, разработанная Райхом в последние десятилетия жизни, не имеет экспериментального подтверждения и на сегодняшний день практически единодушно признаётся научным сообществом псевдонаучной; метод ФАСТ не опирается на неё ни в каком виде. Александр Лоуэн и Джон Пьерракос, основатели биоэнергетического анализа, развили клинически состоятельную часть наследия Райха, добавив практические техники работы с напряжением и понятие заземления. Франц Александер, «Психосоматическая медицина: её принципы и применение», 1950 год, теория специфичности психосоматических заболеваний, впоследствии не подтверждённая в изначальной, жёсткой формулировке последующими исследованиями, при сохранении исторической значимости как основания академической психосоматической медицины. Практическая рекомендация для специалистов: разграничивать в изложении клиента ценность исторического наблюдения, тело хранит эмоцию в устойчивой, воспроизводимой локализации, и несостоятельность конкретных, узкоспециализированных гипотез этих же авторов о механизме или единственной причине, чтобы не переносить на метод ФАСТ дискредитацию, заслуженную отдельными, устаревшими частями наследия его исторических предшественников.

Глава 4. Исследование: топографические карты эмоций

Мне не нужно было спрашивать, что она чувствует. Достаточно было посмотреть, куда именно она положила руку, рассказывая об этом. Из практики

повторяющиеся телесные паттерны ощущений, связанные с разными эмоциями

В конце предыдущей главы я оставил вас с открытым вопросом: у клинической интуиции Райха, Лоуэна и Александера было всё, кроме одного, большой, систематически собранной выборки людей, отвечающих на один и тот же вопрос о собственном теле. Именно этот недостающий элемент и появился в две тысячи четырнадцатом году, когда финский нейробиолог Лаури Нумменмаа вместе с коллегами Энрико Глереаном, Рииттой Хари и Яри Хиетаненом опубликовал в журнале PNAS исследование, ставшее с тех пор одним из самых цитируемых в науке об эмоциях.

Гипотеза, которую проверяли авторы, была сформулирована предельно ясно: существуют ли устойчивые, повторяющиеся от человека к человеку, а в идеале и от культуры к культуре телесные паттерны ощущений, связанные с разными эмоциями, и можно ли их вообще зафиксировать не клиническим наблюдением одного терапевта за одним пациентом, а количественным, воспроизводимым способом.

Как закрашивали силуэты

Метод исследования при этом устроен обманчиво просто, и именно эта простота, на мой взгляд, и есть его главная сила. Участникам показывали два одинаковых силуэта человеческого тела рядом и просили, думая об определённой эмоции, закрасить на одном силуэте те зоны тела, где ощущение, по их собственному чувству, усиливается, становится более активным, а на втором, те зоны, где ощущение, напротив, ослабевает, будто затихает. Ни точных инструкций о том, что считать «усилением», ни примеров правильного ответа участникам не давали, только сам вопрос и два силуэта. В исследовании приняли участие в общей сложности более семисот человек, набранных отдельными группами в нескольких последовательных экспериментах, где в качестве стимула выступали то простые слова, называющие эмоцию, то короткие эмоционально окрашенные истории и видеоролики, чтобы убедиться, что результат не является случайностью, привязанной к одному конкретному способу вызвать эмоцию.

Что получилось

Результат превзошёл, по-моему, даже ожидания самих авторов по степени внутренней согласованности. Гнев и страх, несмотря на то что это совершенно разные по переживанию состояния, оказались похожи по общей телесной карте: оба явно активировали верхнюю часть туловища, руки и голову, будто тело готовится либо к удару, либо к бегству, используя для этого одну и ту же физиологическую подготовку. Грусть, напротив, оказалась связана не с усилением, а с явным снижением ощущений в конечностях, руки и ноги как будто становятся тяжелее и глуше, теряя часть своей обычной живости. Отвращение с почти пугающей стабильностью локализовалось в области живота и горла, что интуитивно перекликается с самим физическим актом тошноты, вызываемой чем-то отвратительным в буквальном, а не только переносном смысле. Что особенно важно, эти паттерны воспроизвелись и на западноевропейской, и на восточноазиатской выборках участников, а значит, речь идёт, судя по всему, не о культурной условности вроде жеста или идиомы, а о чём-то значительно более универсальном для устройства человеческого тела.

Честная граница метода

Здесь, по уже сложившейся в этой книге традиции, я обязан остановиться и назвать прямо то, чем это исследование не является, а не только то, чем оно является. Карты Нумменмаа и коллег построены на самоотчёте: человек сам, изнутри, оценивает и закрашивает то, что ему кажется усилившимся или ослабевшим ощущением. Это не прямое физиологическое измерение, полученное, скажем, тепловизионной камерой, фиксирующей реальное изменение температуры кожи, и не данные функциональной магнитно-резонансной томографии, показывающей активность определённых зон мозга. Сами авторы прямо называют сопоставление этих карт с данными объективной физиологической визуализации открытым вопросом для будущих исследований, а не уже решённой задачей. Разница между «человек ощущает, что здесь стало теплее» и «здесь действительно измеримо потеплело» кажется тонкой, но именно она отделяет надёжное научное наблюдение от красивого, но недоказанного допущения, и я не готов эту разницу стирать даже ради более эффектной главы.

При этом было бы неверно сказать, что у самоотчётной карты вовсе нет независимого физиологического подтверждения, просто оно приходит из совсем другой, куда более старой линии исследований. Ещё в тысяча девятьсот девяностом году психологи Роберт Левенсон, Пол Экман и Уоллес Фризен опубликовали в журнале «Психофизиология» исследование, в котором участников просили, мышца за мышцей, по инструкции, складывать лицо в конфигурацию, соответствующую гневу, страху, отвращению, счастью, грусти или удивлению, одновременно измеряя у них частоту сердечных сокращений, кожно-гальваническую реакцию и, что здесь особенно важно, температуру кончиков пальцев. Оказалось, что гнев и страх, при всей похожести на уровне общей телесной карты из работы Нумменмаа, всё же различаются на уровне куда более частного, локального физиологического показателя: температура пальцев вела себя при гневе иначе, чем при страхе, несмотря на то что оба состояния одинаково учащали пульс. Это не то же самое исследование и не тот же самый метод, самоотчётная топография и измеренная температура кожи остаются двумя разными, самостоятельными источниками данных, но они, по крайней мере частично, сходятся друг с другом, а не противоречат друг другу, и именно это частичное, честное схождение, а не полное совпадение, я и предлагаю вам держать в голове.

Добавлю сюда и ещё одну необходимую осторожность. В последние годы в науке об эмоциях идёт оживлённая дискуссия, отчасти связанная с работами психолога Лизы Фельдман Барретт и её коллег, о том, насколько вообще правомерно говорить о жёстких, дискретных, универсальных для каждой базовой эмоции телесных или лицевых паттернах, в противовес идее, что эмоция каждый раз конструируется заново из более общих, не специфичных для конкретного названия компонентов. Я рассказываю вам об этом не для того, чтобы обесценить карту Нумменмаа, воспроизводимость результата на разных выборках остаётся реальным и внушительным фактом, а для того, чтобы вы, в духе всей этой книги, восприняли саму идею жёсткого, неизменного адреса каждой эмоции в теле как надёжную, полезную, но не окончательно закрытую научную картину.

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните ситуацию за последнюю неделю, в которой вы испытывали отчётливое раздражение, и мысленно закрасьте на собственном теле, без всякой подготовки, ту зону, где это раздражение ощущалось сильнее всего. Затем сделайте то же самое для грусти или усталости. Заметьте, оказались ли эти две зоны разными, и если да, было ли это различие для вас неожиданным или, наоборот, узнаваемым с первой секунды.

Применение к считыванию клиента

Здесь мы подходим к тому, ради чего вся эта глава и была написана применительно к методу ФАСТ, а не только к общей эрудиции. Карта Нумменмаа даёт нам не жёсткое правило, а статистически ожидаемый фон: если человек говорит о гневе, разумно ожидать, что его собственное, спонтанное телесное указание при работе с точкой А из десятой главы этой книги придётся куда-то в верхнюю часть туловища, плечи, руки, грудь. Но именно поэтому расхождение с этим ожиданием и становится информативным. Если клиент называет словами гнев, а его рука, отвечая на вопрос о точке А, сама собой ложится не на грудь или плечи, а на живот, зону, статистически куда более ожидаемую для отвращения или тревоги, это не статистическая погрешность, которую нужно отбросить как шум, а самостоятельный, достойный отдельного внимания сигнал несостыковки, ровно того рода, вокруг которого выстроена вся эта книга начиная со второй главы. Возможно, за словом «гнев» в этом случае прячется не до конца названное отвращение к ситуации или к себе самому. Именно с этого расхождения, а не с самого слова «гнев», и стоит в подобном случае начинать дальнейшую работу.

Для специалистов. Основное исследование: Нумменмаа, Глереан, Хари и Хиетанен, 2014 год, журнал PNAS, топографический самоотчётный инструмент, свыше семисот участников в нескольких последовательных экспериментах, воспроизводимые для разных культурных выборок паттерны для базовых и части небазовых эмоций; авторы прямо указывают на сопоставление с данными нейровизуализации как на нерешённую задачу для будущих исследований. Конвергентная, но методологически самостоятельная опора: Левенсон, Экман и Фризен, 1990 год, журнал «Психофизиология», директивная методика лицевых конфигураций, различия в температуре кончиков пальцев между гневом и страхом при сходной динамике частоты сердечных сокращений. Актуальная научная дискуссия: конструктивистский подход к эмоциям, связанный, в частности, с работами Лизы Фельдман Барретт, ставит под вопрос жёсткость и универсальность дискретных телесных и лицевых паттернов для каждой отдельной базовой эмоции, что не отменяет воспроизводимость данных Нумменмаа на уровне статистики группы, но требует осторожности при применении карты к прогнозу состояния конкретного отдельного человека. Практическая рекомендация для специалистов: карта используется как ориентир для формирования гипотезы, а не как инструмент диагностики, и расхождение между заявленной эмоцией и фактической зоной телесного указания клиента представляет для протокола соматического контракта самостоятельную диагностическую ценность, отдельную от самой по себе точности карты.

Глава 5. Карта: где живёт каждая эмоция

Она сказала «мне всё равно» и одновременно потёрла грудь ладонью, будто там что-то давило. Карта, о которой пойдёт речь в этой главе, объясняет, почему это движение руки было честнее её слов. Из практики

Пять семей ощущений, а не тринадцать разрозненных карт

Прежде чем перейти к самим зонам, мне хочется показать вам одну деталь исследования Нумменмаа и коллег, которая делает всю дальнейшую карту не просто перечнем, а по-настоящему осмысленной системой. Авторы не просто нарисовали тринадцать отдельных силуэтов и разошлись, они статистически сравнили эти силуэты между собой и обнаружили, что эмоции естественным образом группируются в несколько семей по сходству телесной топографии, причём эти семьи довольно точно соответствуют тому, что психологи называют валентностью и готовностью к действию, а не просто словарному сходству названий. Гнев и страх оказались одной семьёй. Тревога и стыд, как ни удивительно на первый взгляд, тоже. Грусть и депрессия. Отвращение, презрение и зависть. И, наконец, счастье, любовь и гордость. Удивление осталось немного особняком, статистически ближе всего к последней из перечисленных негативных семей, хотя по смыслу не является ни явно позитивным, ни явно негативным состоянием. Я построю всю дальнейшую карту именно вокруг этих пяти семей, а не в произвольном порядке, потому что так закономерность видна яснее, а не теряется за одним частным случаем.

Гнев и страх: тело, готовое ударить или убежать

Обе эти эмоции, при всей разнице в переживании, активируют у человека почти одну и ту же телесную зону: верхнюю часть туловища, грудь, плечи, руки и голову. Тело в обоих случаях как будто готовится к немедленному, физическому действию, сжимая кулаки и напрягая плечи, вне зависимости от того, собирается оно в итоге ударить или бежать. Тонкое различие между ними, о котором мы говорили в предыдущей главе, обнаруживается не на уровне общей карты, а на уровне куда более частного показателя, температуры кончиков пальцев, где данные Левенсона, Экмана и Фризена показывают устойчивое расхождение между гневом и страхом при сходной динамике пульса. Практически для метода ФАСТ: если клиент сообщает о гневе или страхе, а собственное телесное указание при работе с точкой А приходится на живот или на снижение, а не на усиление ощущений в груди и руках, это расхождение стоит отметить особо, вероятно, речь идёт не совсем о том чувстве, которое было названо словом.