У разбитого окна

Вера и Степан родились в ноябре 1986 года. Она назвала девочку Верой — в честь своей бабушки. А мальчика — Степаном, потому что это имя казалось ей сильным и надёжным.

Виктор приехал в роддом на следующий день. Он взял на руки обоих, посмотрел на них и сказал:

— Девочка — это хорошо. Невеста будет. Но сын — это важно. Он продолжит моё дело. Я сделаю из него мужчину.

Елизавета улыбнулась. Она думала, что он рад. Она не поняла, что он уже начал планировать их будущее. И что в этом будущем не было места ни для неё самой, ни для нежности, ни для детского смеха.

Они поженились только через четыре года, в 1990-м.К тому времени Виктор стал полноправным директором завода, его карьера стремительно шла в гору, и ему нужна была «правильная» семья. Свадьба была скромной — никакого белого платья, никаких гостей. Просто роспись в ЗАГСе и ужин в ресторане, где Виктор разговаривал по телефону половину вечера.

— Теперь ты моя жена, — сказал он ей в ту ночь. — Ты носишь мою фамилию. Ты подчиняешься моим правилам. Если ты будешь их нарушать — я тебя не пожалею. Ты меня поняла?

— Да, — прошептала она. — Я поняла.

Она думала, что после свадьбы он станет мягче. Но он стал только жестче.

Через месяц после свадьбы родился Денис. Мальчик с чёрными волосами и голубыми глазами — точная копия отца. Елизавета надеялась, что этот ребёнок смягчит Виктора. Но нет. Виктор посмотрел на новорождённого, покачал головой и сказал:

— Хлипкий. Только похож на меня внешностью и все. Может, исправится.

Но Денис не исправлялся. Он рос тихим, мечтательным, рисовал всё, что видел, и боялся отца так сильно, что иногда заикался.Ещё через пять лет родился Артём.Виктор воспринял новость равнодушно.

— Ещё один ребёнок, — сказал он, пожав плечами. — Лишний рот. Но пусть. Мальчик — лишним не будет.

Артём родился с зелёными глазами, как у матери, и такими же волосами. Он был самым красивым из детей и самым нежным. Но его появление почти добило Елизавету.Она перестала улыбаться. Перестала спорить. Перестала защищать детей так, как раньше. Она просто существовала в этом доме, как призрак.

Артема воспитывала Вера.С самого раннего детства она носила его на руках, кормила с ложки, читала ему сказки, когда мать лежала в постели с головной болью, а отец был на заводе. Именно Вера научила его говорить, именно она успокаивала его по ночам, когда ему снились кошмары.

— Тёма, — шептала она, обнимая его маленькое тельце. — Всё будет хорошо. Я рядом. Я всегда рядом.

Он верил ей. Он верил всем, потому что был маленьким. И не знал, что мир вокруг него рушится.До того, как отец стал настоящим тираном, у них было короткое, но настоящее счастье.Воспоминания о нём были разбросаны по памяти Веры, как осколки цветного стекла.Она помнила, как они со Степаном бегали по коридорам пустой квартиры на Васильевском, когда отца не было дома. Как мама ставила пластинку с песнями Магомаева и кружилась по комнате, держа на руках обоих близнецов. Как пахло свежим хлебом из пекарни за углом и как тёплый ветер задувал в распахнутое окно.Она помнила, как Денис впервые нарисовал их всех — маму, папу, Веру, Степана и маленького Тёму. Правда, лицо отца он тогда нарисовал чёрным фломастером, потому что у него закончился бежевый. Мама посмеялась и сказала: «Ничего, в следующий раз купим новые фломастеры».

Но следующий раз не наступил.В 1996 году что-то сломалось. Навсегда.Виктор Петрович потерял крупный контракт на заводе. Кто-то его обманул, кто-то перебежал дорогу. Он вернулся домой злой, разбил несколько тарелок и впервые ударил Елизавету. Не сильно, пощёчину. Но в тот вечер он впервые посмотрел на Степана не как на сына, а как на инструмент.

— Ты должен быть сильнее, — сказал он тогда. — Ты — моё продолжение. Я не позволю тебе быть слабым, понял?

Степану было тогда девять. Он не понял. Но он запомнил.С этого дня тренировки стали регулярными. Сначала лёгкие — отжимания, бег по утрам. Потом сложнее — подтягивания, спарринги с отцом. Потом невыносимые.Вера помнила, как Степан впервые пришёл к ней с синяком на плече.

— Мне не больно, — сказал он, хотя по глазам было видно, что больно. — Это витамины. Папа сказал, это витамины.

Она не поверила. Но она ничего не могла сделать. Она была маленькой девочкой. Её голос ничего не значил.Мать тоже ничего не могла. Вернее, она могла, но боялась. Она видела, что муж становится жёстче, и пыталась защитить младших детей от его гнева. Она прятала Дениса в своей комнате, когда тот закатывал истерики из-за рисунков. Она иногда отводила Артема в детскую и читала ему сказки, чтобы он не слышал криков из подвала.Но когда дошло до Степана… она опускала глаза и уходила в другую комнату.Однажды Вера спросила её:

— Мама, почему ты не остановишь папу? Почему ты не защищаешь Степана?

Елизавета посмотрела на неё пустыми глазами.

— Потому что, доченька, если я попробую его остановить, он меня убьёт. А кому тогда вы будете нужны?

Вера тогда не поняла. Она думала, что мама просто слабая. Но спустя годы она начала понимать, что мать уже давно не живёт в этом доме. Она просто существует. Как мебель. Как обои. Как часы с маятником в виде льва.Артём рос в этом безумии, но оно его не касалось.Он был слишком маленьким, чтобы помнить, как папа бил маму. Он не знал, что старший брат каждое утро спускается в подвал, где его ломают и собирают заново. Он просто жил в своём мире, где была Вера, мама, Денис и иногда Степан.Он называл Веру «сестра», но любил её как мать. Потому что Вера кормила его, укладывала спать и вытирала слёзы, когда он падал с велосипеда.

— Вера, ты самая вучшая! — кричал он, обнимая её за шею. — Я тебя юбью больше всех!

Она улыбалась и гладила его по голове. В эти моменты ей казалось, что всё ещё можно исправить. Что ещё не всё потеряно.Но она ошибалась.Всё было потеряно задолго до того, как она это поняла.Той ночью, когда часы пробили полночь, Вера лежала на кровати и смотрела в потолок.Рядом с ней сопел Артём — он прибежал к ней с кошмаром и теперь спал, уткнувшись носом в её плечо. Она обнимала его и думала о том, что было раньше. О Ленинграде, о дожде, о том, как они со Степаном играли в прятки на Васильевском острове.Она сжала в кулаке старый ключ, который когда-то подарил ей брат.

— Я не дам тебе стать им, — прошептала она в темноту, обращаясь к спящему Артёму. — Я лучше умру, чем позволю ему дотронуться до тебя.

Артём заворочался и пробормотал сквозь сон:

— Мама…

Она замерла. Её сердце сжалось от боли и любви. Уже тогда в ней проснулся материнский инстинкт. «Сама ребёнок и воспитывает ребёнка» – прокручивала она в своей голове.

— Спи, Тёма, — прошептала она. — Я здесь. Я всегда здесь.

А где-то в подвале Степан стоял на коленях на холодном мате и смотрел в глаза отцу.

— Ты слаб, — говорил Виктор Петрович. — Но я тебя исправлю. Ты станешь тем, кем я хочу тебя видеть. Степан кивнул.Он не знал, что это будет правдой. Но он чувствовал это каждой клеткой своего тела.

За стеной часы пробили час ночи.

Лев рыкнул маятником.

Клетка сжалась…

Глава 4

Этот дом никогда не был уютным.

Даже когда Виктор Петрович только купил его, даже когда Елизавета пыталась украсить гостиную шторами и живыми цветами, дом сопротивлялся. Он был старым, с высокими потолками и тяжёлыми дубовыми дверями, с лепниной на потолке, которая напоминала застывшие слёзы, и с длинными тёмными коридорами, где эхо шагов звучало как предупреждение.Артём родился в этом доме. Он не знал никакого другого.

Когда он был совсем маленьким, ему казалось, что дом — это живое существо. Он дышал сквозняками, стонал половицами по ночам и шептал что-то в трубах отопления. Взрослые говорили, что это просто старый особняк, но Артём знал правду. Он чувствовал, как стены сжимаются, когда отец проходит по коридору.Он боялся отца. Все дети боялись. Но маленький Артём боялся по-особенному — тихо, беззвучно, прячась в уголках своей памяти, чтобы не дать страху вырваться наружу. Потому что если страх вырвется, его увидят. А если увидят — накажут.

В доме Львовых наказывали за всё.

За громкий смех — наказывали. За бег по коридору — наказывали. За разбитую чашку, за недоеденный суп, за пятно на скатерти, за то, что не так поправил галстук. Даже за то, что слишком громко дышал за ужином, могли отправить в комнату без ужина.Артём не помнил, когда впервые понял, что папа — это не просто папа. Что папа — это что-то страшное.

Ему было три года, когда он впервые увидел, как отец ударил маму.

Он не понял, что это удар. Ему казалось, что папа просто толкнул её, чтобы она отошла с дороги. Но мама упала, и у неё из носа потекла кровь, а папа даже не остановился. Он прошёл мимо, как будто мама была стулом или вешалкой.

Артём заплакал. Вера подбежала к нему, зажала рот ладонью и унесла в детскую.

— Тише, Тёма, тише, — шептала она, прижимая его к груди. — Не плачь. Если он услышит, будет хуже.

— Мама упала, — всхлипывал Артём. — У неё кровь.

— Мама в порядке. Она просто устала. А папа… папа не хотел. Он просто… он просто устал на работе.

Врала. Артём не знал тогда, что она врёт. Но он чувствовал это — по тому, как дрожал её голос. По тому, как сильно она прижимала его к себе.С тех пор он научился не плакать громко. Он плакал в подушку, плакал в ванной под шум воды, плакал в шкафу, когда никто не видел. Но никогда — чтобы слышал папа.

Комната Артёма была самой маленькой в доме. Она находилась на первом этаже, рядом с кухней, чтобы мама могла слышать его ночью. Но мама почти никогда не приходила.В этой комнате было одно окно, выходившее во двор. За окном рос старый клён, который по весне покрывался зелёными листьями, а к осени становился золотым. Артём любил этот клён. Он был его другом.Иногда, когда отец уезжал на завод, Артём садился на подоконник и разговаривал с деревом.

— У тебя есть папа? — спрашивал он. — Твой папа тоже злой?

Клён молчал. Но Артём знал, что тот его слышит. Ветер шевелил листья, и это был ответ.

— Ты не боишься, — говорил Артём. — Ты просто стоишь. И ничего не боишься. Я тоже хочу так.

Он пытался быть как клён. Стоять прямо, не дрожать, когда отец проходит мимо. Но получалось плохо. Он был слишком маленьким, слишком мягким. Его зелёные глаза выдавали страх, а светлые волосы делали его похожим на одуванчик — беззащитный и пушистый.Отец ненавидел это.Однажды, когда Артёму было четыре, Виктор Петрович зашёл в его комнату и посмотрел на него долгим холодным взглядом.

— Ты слишком похож на мать, — сказал он. — Слабый. Сопливый. Но я тебя исправлю. Когда придёт время, я сделаю из тебя мужчину.

Артём не знал, что значит «сделаю из тебя мужчину». Он думал, что это значит — научить его забивать гвозди или водить машину. Он не знал, что это значит — уколы, тренировки, боль. Но Вера знала.Она стояла за дверью, когда отец говорил это. Её сердце упало куда-то в пятки. Она знала, что Степан уже прошёл это. И знала, что Тёма не выдержит.Он был слишком нежным. Слишком доверчивым. Он верил, что мир добрый, что папа просто устаёт на работе, что мама плачет от счастья. Он не понимал, что мир вокруг него — клетка.В тот день Вера поклялась себе: она не допустит, чтобы с Артёмом случилось то же, что со Степаном. Она скорее умрёт, чем позволит этому случиться.

В этом доме все жили по расписанию.

Шесть утра — подъём. Семь — завтрак. Восемь — занятия (для Степана — тренировки, для Веры и Дениса — домашнее обучение с репетиторами, которых нанимал отец). Двенадцать — обед. Четырнадцать — снова занятия. Восемнадцать — ужин. Двадцать один — отбой.Артём не ходил в детский сад. Отец сказал, что «детсады воспитывают стадо». Вместо этого с ним занималась Вера. Она учила его читать по слогам, считать на пальцах, писать печатные буквы. Они сидели на ковре в её комнате, и Вера объясняла ему всё, что знала сама.

— Смотри, Тёма, это буква «А». Она похожа на домик. А это буква «Б». Похожа на ключик.

— А это что? — показывал он на картинку в старой книжке.

— Это заяц. Он живёт в лесу. Он пушистый и добрый.

— У нас есть лес?— Нет, Тёма. У нас есть только двор.

— А мы поедем в лес?

Вера молчала. Она не знала, смогут ли они когда-нибудь уехать. Но она не хотела разбивать его мечты.

— Когда-нибудь, — говорила она. — Обязательно поедем.

Артём кивал и улыбался. Он верил ей. Верил всему, что она говорила. Денис тоже занимался с Артёмом. Он учил его рисовать.

— Смотри, — говорил он, показывая, как держать карандаш.— Если нажать слабее — линия тонкая. Если сильнее — толстая. Можно нарисовать всё, что хочешь.

— Дом нарисовать?

— Да.

— Наш дом?

— Нет, Тёма. Наш дом не надо рисовать. Нарисуй лес. Как я тебя учил.

Денис тоже боялся. Он всегда боялся. Но когда он рисовал, страх уходил. Он уходил в бумагу, в линии, в краски. Денис рисовал мир, в котором хотел жить. Мир, где не было отца, где мама смеялась, а Степан не ходил с синяками.

Артём не умел рисовать так же хорошо. Но он любил смотреть, как Денис создаёт свои миры. Ему казалось, что брат — волшебник. Что он может взять пустой лист и превратить его в что угодно.

— Нарисуй меня, — просил Артём. — Нарисуй меня большим.

— Зачем?

— Чтобы папа меня не трогал. Чтобы я стал сильным.

Денис нарисовал. Артём получался высоким, с широкими плечами, с улыбкой на лице. В реальности он был маленьким, худым и почти не улыбался.Но на бумаге он был другим. На бумаге он мог быть кем угодно.

Мать Артём почти не видел.Она была тенью, которая иногда появлялась на кухне, чтобы разогреть суп, или в коридоре, чтобы убрать чью-то обувь. Она почти не разговаривала с детьми. Иногда она гладила Дениса по голове, когда он плакал, но это было редко.

Вера пыталась говорить с ней.

— Мама, Тёме нужна ты, — говорила она. — Ты же его мать.

— Я знаю, доченька, — отвечала Елизавета пустым голосом. — Но я уже ничего не могу. Он не слушает меня. Он не слышит меня. Я для него пустое место

.— Но ты можешь попробовать!

— Вера, — мать поднимала на неё глаза. Полные слёз. Полные усталости. — Я устала. Я так устала. Я просто хочу, чтобы всё закончилось.

Вера замолкала. Она понимала, что мать уже давно сдалась. Что она живёт только потому, что не может умереть. Что её тело двигается, а душа уже покинула этот дом.Артём не понимал этого. Он думал, что мама просто много работает. Он иногда подходил к ней, когда она сидела на кухне с чашкой остывшего чая, и трогал за рукав.

— Мама, — говорил он. — Мама, ты со мной поиграешь?Она поднимала на него глаза. В них было столько боли, что Артём отшатывался.

И он шёл к Вере. Всегда к Вере.

Степан приходил к нему редко. Он был слишком занят, слишком уставшим, слишком сломанным. Но иногда, когда отец уезжал, Степан заходил в комнату к Артёму и садился на его кровать.

— Тёма, — говорил он, — ты помнишь, как мы играли в прятки?

— Помню, — кивал Артём. — Ты прятался в шкафу.— А ты находил меня.

— Это было давно.

— Давно.

— Степан опускал глаза. — Сейчас я не могу прятаться. Я должен быть сильным. Всегда.

— Почему?

— Потому что папа так сказал.

— А можно не слушать папу?

Степан улыбался. Грустно, чуть заметно.

— Нет, Тёма. Нельзя..

Артём не понимал, почему нельзя. Но он чувствовал, что брат говорит правду. Что здесь, в этом доме, нельзя ничего. Ни смеяться громко, ни бегать по коридорам, ни прятаться в шкафу.Здесь можно только терпеть.Иногда Артём просыпался ночью от странных звуков.Из подвала доносились глухие удары, голос отца и иногда — сдавленные стоны. Он не знал, что там происходит. Взрослые говорили, что это просто «тренировки». Что Степан «занимается спортом». Но Артём чувствовал, что это неправда.Когда он слышал эти звуки, он зажмуривался и закрывал уши подушкой. Он пытался думать о чём-то хорошем: о лесе, о клёне за окном, о том, как Вера читает ему сказки.Но звуки проникали сквозь подушку. Они были везде. Они были в стенах, в полу, в воздухе.Дом был живым. И он кричал.А потом, за несколько дней до дня рождения близнецов, случилось что-то странное.Вера сидела на кухне, когда Артём подошёл к ней и спросил:

— Вера, а когда у меня день рождения?

Она замерла.

— Тёма, твой день рождения зимой.

— А у тебя?

— У меня… — она запнулась. — У меня и у Степана. В ноябре. Мы родились в один день.

— А когда?— Через три дня, — сказала она тихо. — Через три дня нам со Степаном будет по четырнадцать.

Артём широко раскрыл глаза.— Четырнадцать! Это же много! Это почти взрослый!

— Да, Тёма. Почти взрослый.Она улыбнулась. Но внутри у неё всё сжалось. Потому что она знала, что день рождения в этом доме — это не праздник. Это просто ещё один день. День, когда отец подведёт итоги. День, когда он скажет, что Степан недостаточно хорош. День, когда он посмотрит на неё с презрением.Она не хотела этого дня.Но она ничего не могла изменить.Артём обнял её за шею.

— Я тебя люблю, Вера, — сказал он. — Ты самая лучшая сестра на свете.

— Я тебя тоже, Тёма, — прошептала она. — Я тебя тоже.

Она прижала его к себе и посмотрела в окно. За стеклом шёл снег. Первый снег в этом году.Дом молчал.Но Артём слышал, как старый клён за окном шепчет ему:«Держись, маленький. Держись».Он не знал тогда, что через несколько дней мир перевернётся.Что старший брат больше не будет ходить по этим коридорам.Что Вера возьмёт его за руку и уведёт из этого дома навсегда.Но пока он был здесь. Пока он был в клетке.И за окном тихо падал снег.

Глава 5

Дни в доме текли как ртуть — тяжело, медленно, неумолимо.

В день рождения Веры и Степана ничего не изменилось. Вернее, изменилось всё, но так, что никто не заметил.

Артём проснулся утром, подбежал к Вере и сонно прошептал:

— С днём рождения.Вера улыбнулась ему той улыбкой, которая была только для него, и погладила по голове.— Спасибо, Тёма.

— А Степану Тоже?

— И Степану.

— Я ему скажу.

— Он уже в подвале, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вечером скажешь.

Артём кивнул и побежал на кухню завтракать.Вера осталась в своей комнате. Сегодня ей исполнилось четырнадцать. Четырнадцать лет, из которых последние пять были адом. Она уже не ждала подарков. Не ждала поздравлений. Она ждала только одного: чтобы этот день закончился и никто не пострадал.

Внизу, в столовой, отец сидел на своём месте и пил кофе.Он даже не поднял головы.— Садись. Завтрак на столе.

Он даже не поднял головы.Никакого «с днем рождения». Никакого «доброго утра». Никакого взгляда. Вера привыкла. Она села за стол, взяла ложку и начала есть остывшую кашу.Артём сидел рядом и болтал ногами.

— Вера, а у тебя будет торт?

— Торт, Тёма, едят, когда празднуют. А мы не празднуем.

— Почему?

— Потому что… — она запнулась, — потому что у папы много работы.Артём нахмурился, но ничего не сказал. Он уже знал, что вопросы про папу лучше не задавать.

Степан появился только через час.Он поднялся из подвала медленно, с трудом переставляя ноги. Его лицо было бледным, глаза покрасневшими, а на руке — свежий след от укола. Он сел за стол и с трудом поднёс чашку к губам. Пальцы дрожали.

— Ты как? — тихо спросила Вера, когда отец вышел в кабинет.

— Отлично, — выдавил Степан. — Лучше всех.

— Степ..

— Вера, не надо. Просто не надо.Она замолчала. Она видела его глаза — пустые, стеклянные. Как будто он уже не здесь. Как будто его тело сидит за столом, а душа парит где-то под потолком, наблюдая за всем этим со стороны.Артём подбежал к нему и обнял за шею.

— Степан, с днём рождения! Теперь ты почти взрослый!

— Тёма, — прошептал Степан, прижимая его к себе. — Тёма, береги Веру.

— А ты? Ты будешь нас беречь?

— Я… — он посмотрел на сестру. — Я больше не могу, Тёма. Извини.Артём не понял. И хоть в этом Степа был рад. Но Вера..

Виктор Петрович не любил дни рождения.Он считал их бессмысленной сентиментальностью, слабостью, которую позволяют себе обычные люди. В его мире были только цели и средства. Даты не имели значения.Но в день рождения близнецов он решил провести эксперимент.Вместо обычных двадцати пяти миллиграммов фенамина он вколол Степану тридцать.— Сегодня тебе четырнадцать, — сказал он, держа шприц. — Ты должен чувствовать себя сильнее. Это поможет тебе преодолеть барьер.Степан молчал. Он уже не спорил. Он просто сидел на стуле и смотрел в одну точку, пока игла входила в его плечо.Препарат подействовал быстро. Сначала — прилив сил. Степан почувствовал, как мышцы напряглись, как сердце забилось быстрее, как мир стал резче, ярче, чётче. Он встал, сделал несколько шагов. Ноги не подкашивались.

— Хорошо, — сказал отец. — Теперь отжимания. Двести раз.

Степан упал на пол и начал отжиматься. С каждым разом его движения становились быстрее, агрессивнее. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал только огонь внутри.

— Сто пятьдесят, — считал отец. — Сто шестьдесят. Хорошо. Ещё.

К вечеру действие препарата начало слабеть. Степан сидел в своей комнате и смотрел в стену. Сердце билось неровно, то ускоряясь, то пропуская удары. Он прижимал руку к груди и пытался дышать.

— Всё нормально, — шептал он. — Всё будет нормально.

Но он знал, что это неправда.Ночь прошла тяжело.Степан не спал. Он лежал на кровати, сжимая зубы, пытаясь не думать о боли в груди. Каждый удар сердца отдавался в висках, в пальцах, в каждой клетке тела.В пять утра он встал. Он знал, что будет тренировка. Всегда тренировка. Вчера. Сегодня. Завтра. Всегда.

Он спустился в подвал. Отец уже ждал его с шприцем в руке.

— Сегодня — усиленная доза, — сказал Виктор Петрович, даже не поздоровавшись. — Семьдесят миллиграммов.

Степан замер.— Командир… это слишком. Я ещё не отошёл от вчерашнего.

— Ты будешь оспаривать мой приказ? — спросил отец ледяным голосом.

— Нет, — тихо сказал Степан. — Я не оспариваю.

Он снял футболку и повернулся спиной. Игла вошла в мышцу. На этот раз препарат ударил сразу.Мир взорвался.Сердце забилось с такой силой, что Степан услышал его. Оно стучало в ушах, в груди, в кончиках пальцев. Казалось, оно сейчас выпрыгнет наружу.

— Начинаем, — сказал отец. — Бег на месте. Два часа.Степан побежал. Ноги двигались сами, мышцы сокращались как пружины. Он не чувствовал усталости — он чувствовал только адскую энергию, которая сжигала его изнутри.

Через час он упал на колени.

— Встань, — скомандовал отец.

— Я… не могу…

— Встань! Ты слабак? Ты позоришь мою фамилию!Степан поднялся. Он не мог отказаться. Он знал, что если откажется, отец просто переключится на Артёма. А этого он не мог допустить.

Он снова побежал.Через полтора часа его тело начало отказывать. Сердце билось так быстро, что удары слились в один сплошной гул. В груди что-то разрывалось — острая боль пронзила рёбра, прошила позвоночник, ударила в голову.

— Командир… — прошептал он, падая на мат. — Остановите…

Отец стоял над ним и смотрел на секундомер.

— Вставай. Ты не выполнил норму.

— Я не могу… — Степан попытался подняться, но ноги не слушались. Тело стало чужим. Он не чувствовал рук, не чувствовал ног. Только огонь в груди.

И вдруг он перестал чувствовать и это.

Он услышал странный звук. Гулкий, ровный, — будто кто-то ударял в барабан. Потом звук замедлился. Стал реже. Всё реже.

— Вставай, я сказал! — крикнул отец.

Степан не слышал его.Он сидел на стуле. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. Он видел Веру. Маленькую Веру в платье. Они менялись местами, и он смеялся так, как не смеялся уже много лет.

«Слышь, Вер, — говорил он, — а что если я не выдержу?»

Она тогда не ответила.Теперь он понял, что не выдержал и подвел сестру и братьев.

Удары сердца стали медленнее. Один. Ещё один. Ещё.