У разбитого окна

Роман Николаевна

У разбитого окна

Глава 1

В доме Львовых часы били каждый час.Ровно. Без опозданий. Без права на ошибку.Старые напольные часы с маятником в виде позолоченного льва стояли в холле ещё от прадеда. Их бой был единственным звуком, который никто не смел запретить. Виктор Петрович разрешал им звонить, потому что часы символизировали порядок. А порядок в доме Львовых был превыше всего.Вера любила этот бой. Когда стрелка замирала на двенадцати, это означало, что Степан выдержал ещё один час. А значит, и она выдержит.Она сидела на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди. За окном серый осенний дождь размазывал город в одну сплошную акварельную кляксу. Где-то там, на улице, были другие дети. Они бегали по лужам, смеялись, ходили в обычную школу. Вера видела их, когда мать изредка возила её в центр за продуктами. Каждый раз это был шок. Как будто она смотрела кино про чужую жизнь, где отцы не строят детей по струнке, где можно плакать без причины и где никто не считает твои шаги за день.В дверь постучали. Сухо.

— Заходите , — сказала Вера, хотя уже знала, кто это.

В комнату скользнула Елизавета Егоровна. Мать всегда двигалась бесшумно. За десять лет брака Виктор Петрович вытравил из неё все громкие жесты. Она носила длинные серые платья, волосы убирала в тугой пучок и старалась не смотреть в глаза никому из детей, потому что в каждом из них видела мужа. И боялась.

— Вера, спускайся к ужину, — сказала она тихо. — Отец уже за столом.

— Степа придёт?

Мать замялась. Её пальцы теребили край платка.

— Он сегодня… он тренируется в подвале. Позже поест.

Вера спрыгнула с подоконника. Ей было почти четырнадцать, но выглядела она на двенадцать — тонкая, острая, с бледной кожей и большими серыми глазами. Волосы светло-каштановые, как у матери, вились от природы, но Вера заплетала их в косу, чтобы отец не говорил, что она «распустила патлы».Она прошла мимо матери, даже не взглянув на неё. Не из злости. Просто смотреть на маму было больно. В зеркало тоже было больно — потому что в отражении Вера видела ту же покорность, которую ненавидела в матери.

Большой обеденный зал находился на первом этаже. Тяжёлый дубовый стол на двенадцать персон, но место было только для пятерых. Шестое, во главе стола, всегда пустовало — оно принадлежало отцу. Львовы редко принимали гостей.Виктор Петрович уже сидел на своём месте, прямой как струна. Пятьдесят два года, короткая стрижка, волевой подбородок, и глаза цвета голубого льда. Те же глаза были у Степана и у самой Веры. Те же, что теперь смотрели на неё с холодным прищуром.

— Здравствуйте, отец.

— Здравствуйте, отец, — передразнил он. — Где Денис?

— Он в своей комнате, — ответила Вера, садясь. — Рисует.

— Пусть бросает. Бесполезное занятие. Художники не зарабатывают денег. Ты тоже, слышишь? Никаких книг за ужином.

Вера кивнула. Она и не планировала. Книги она читала только ночью, под одеялом, с фонариком, который тайком стащила у Дениса. Это был их с ней маленький секрет. Денис рисовал, Вера читала. Они были невидимками в этом доме. И это их спасало.

Мать подала ужин: суп-пюре, запечённая рыба, овощи. Всё диетическое, без специй, без излишеств. Виктор Петрович следил за питанием как за расписанием. Он сам составлял меню на неделю, потому что «женщины только баловать умеют».

— Ты сегодня ползала по кабинету? — вдруг спросил он.

— Что?

— Ползала. По полу. Ты уронила мою ручку из чёрного дерева. Я видел следы на паркете. Собирала? Не прошла мимо?

Сердце пропустило удар.

— В следующий раз не смей трогать вещи на моём столе. — Он не повысил голос. Он вообще никогда не кричал. От этого было ещё страшнее. — Я не потерплю хаоса. Поняла?

— Поняла.

Он отодвинул тарелку. Даже не доев.

— Елизавета, убери. Я жду Степана. Когда закончит, пусть придёт ко мне в кабинет.

Он вышел из-за стола бесшумно, как тень. Только скрип половиц в коридоре выдал его шаги.Мать убрала тарелку и беззвучно заплакала. Вера видела это краем глаза — слёзы текли по щекам, но голос не издал ни звука. За десять лет Елизавета Егоровна научилась молчать так же хорошо, как улыбаться на людях.

— Я знаю, доченька, знаю. — Мать вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Иди к себе. Я позову, когда Степан…

Вера выскользнула из-за стола и пошла к лестнице в подвал. Дверь туда была железной, с засовом. Отец говорил, чтобы дети не совались. Но Вера и не собиралась входить. Она села на ступеньки, прямо на холодный каменный пол, и прижалась ухом к двери.Слышно было плохо. Только глухие удары, похожие на падение мешка с песком. И иногда — дыхание. Тяжёлое, с хрипом.Вера достала из кармана старый ключ. Обычный, без особых примет. Он не открывал ничего в этом доме. Просто ключ, который Степан нашёл когда-то в парке и отдал ей со словами: «Это будет наш талисман. Если трудно — сожми в кулаке, и я буду знать».Она не знала, работает ли это на самом деле. Но каждый раз, когда за дверью гремело тело брата о маты, она сжимала металл так сильно, что на ладони оставались красные полосы.Близнецы. Её и Степана связало что-то большее, чем общая дата рождения. Она чувствовала его, когда он был рядом, и чувствовала, когда ему было плохо. За сотни метров. Сейчас она чувствовала — ему очень плохо.Спустя полчаса засов со скрежетом отодвинулся. Дверь распахнулась.Степан стоял на пороге. Мокрый от пота, в одних тренировочных штанах, с разбитыми костяшками пальцев. Чёрные волосы прилипли ко лбу. Голубые глаза — точь-в-точь как у отца — смотрели пусто.

— Вера?.. — Он чуть улыбнулся. — Ты опять здесь.

Вера коротко кивнула и протянула ему бутылку воды, которую тайком принесла из кухни. Степан сделал несколько жадных глотков, потом сел рядом с ней на ступеньки. Их плечи соприкоснулись.

— Он сегодня злой, — тихо сказал Степан. — На заводе что-то случилось. Я упал на отжиманиях, и он добавил ещё двадцать.

— Двадцать?..

— За каждую секунду. — Степан горько усмехнулся. — Я насчитал одиннадцать.

Вера сжала его руку. Он не отдёрнул. Они не были нежными друг с другом — это было не принято в доме Львовых. Но когда никто не видел, они могли просто сидеть рядом и молчать. И это было громче любых слов.

— Слушай, Вер, — прошептал он, глядя в потолок. — А что если… я не выдержу?

— Ты сильный. Ты всегда говорил, что сильный.

— Я врал. Я каждый день врал. Чтобы вы все… не боялись.

Она посмотрела в его глаза. В них больше не было льда отцовского цвета. Была только усталость. Такая глубокая, что казалась бездонной.

— Степ , — сказала она, — ты должен держаться. Ради Тёмы. Ради Дениса. Ради мамы.

— А ради кого ты держишься? — спросил он.

Вера не ответила. Потому что она держалась ради него и ради братьев.В доме Львовых было пять комнат на втором этаже. Отцовский кабинет был самым большим. Материнская спальня — самой маленькой. Детские — посередине, но расположены не по возрасту, а по «статусу».У Степана была комната, прилегающая к отцовской. Огромная, с кроватью, похожей на больничную, и книжным шкафом, где вместо книг лежали брошюры по военному делу и учебники по экономике. Всё по приказу Виктора Петровича.У Веры и Дениса комнаты были в дальнем крыле. Тесные, с маленькими окнами, выходящими во двор. Зато там была старая плюшевая обивка на стульях — единственное, что мать смогла отстоять.В комнате Дениса всегда пахло красками и бумагой. Ему было десять, он был тщедушным, тихим и рисовал везде, где мог. Черные волосы, как у отца, и голубые глаза. Но в этих глазах не было льда. Только страх.Вера зашла к нему после ужина. Денис сидел на полу, поджав ноги, и выводил что-то углём на ватмане.

— Что ты рисуешь? — спросила она, садясь рядом.

— Лес. — Он показал ей рисунок. — Там, где можно спрятаться. Где деревья выше домов.

Вера погладила его по голове.

— Когда-нибудь мы уедем в такие леса.— Правда? — Денис поднял на неё глаза.

— Ты и Степан? И я? И Артем?

Вера помолчала. Артем был самым младшим. Пятилетний мальчик с зелёными глазами, как у матери, и светлыми, почти золотистыми волосами. Он жил в комнате на первом этаже, рядом с кухней, чтобы мать могла слышать его ночью.Артем был единственным, кто ещё смеялся в этом доме.

— Да, — сказала она наконец. — Мы все уедем.

Она не знала, что врёт. Она просто хотела, чтобы Денис не плакал. Он и так плакал почти каждую ночь в подушку, а отец говорил, что «мужики не скулят».

— А где Артем? — спросила Вера.— Внизу. Мама кормит его кашей. Он сегодня упал с лестницы, но не плакал.

— Упал?

— Нет, он говорил, что его толкнули. Но я не видел. — Денис пожал плечами.

— Может, придумал. Он всё время придумывает.

Вера спустилась вниз. Артем сидел за маленьким столиком на кухне и сосредоточенно водил ложкой по тарелке. Ему было пять, но он уже знал, что нельзя оставлять еду. Если оставить — отец заметит и будет молчать три дня. Три дня тишины в этом доме были хуже крика.

— Вера! — Тёма увидел её и заулыбался так, будто она пришла с войны. — Вера, я сегодня лепил из пластилина. Смотри.

Он протянул ей крошечного льва с отвалившейся головой.

— Это папин лев, — серьёзно сказал Артем. — Я его не боюсь. Он просто рычит. А я умею рычать громче.

И он зарычал. По-детски, смешно. Мать за спиной всхлипнула и прикрыла рот рукой.Вера забрала пластилинового льва и спрятала его в карман. Она носила все маленькие подарки братьев с собой. Это был её маленький бунт — сохранять тепло там, где должно быть холодно.

Ночью, когда весь дом уснул, Вера не спала.Она лежала на кровати и слушала. Дождь всё ещё стучал по крыше. Где-то в кабинете отца всё ещё горел свет — Виктор Петрович работал допоздна.

Степан в соседней комнате ворочался и стонал во сне. Ему снились тренировки.Наконец, из соседней комнаты донёсся выдох. Облегчённый. Степан уснул.Вера вернулась в кровать и до утра смотрела в потолок. Но сегодня она выдержала.Значит, выдержит и завтра.Она сжала в кулаке холодный ключ и закрыла глаза.За стеной часы пробили три часа ночи.Лев рыкнул маятником.Клетка для Львов снова закрылась до утра.

Глава 2

Виктор Петрович просыпался в пять утра.Никаких будильников. Просто открывал глаза ровно в момент, когда за окном начинало сереть небо, и лежал ровно три минуты, глядя в белый потолок. Это была его личная дисциплина. Потом он вставал, шёл в ванную, брился опасной бритвой, завтракал чёрным кофе без сахара и ровно в пять сорок пять спускался в подвал.Подвал был его территорией. Там не было пыли, не было паутины. Там стояли маты, боксёрские груши, шведская стенка, турник, брусья, гантели и несколько странных приборов, назначения которых никто из детей не знал. Стены были обиты серым поролоном, чтобы звук не вырывался наружу. Виктор Петрович называл это место «залом». Вера про себя называла «мясорубкой».Степан уже ждал. Он стоял у шведской стенки, вытянувшись по струнке, в одних тренировочных штанах и тонкой футболке. Под глазами залегли тени — он почти не спал, но запрещал себе зевать. Однажды он зевнул на тренировке, и отец заставил его отжиматься до тех пор, пока он не потерял счёт. Счёт сбился на ста сорока двух.

— Сын, — сказал Виктор Петрович, снимая пиджак и аккуратно вешая его на крючок. — Готов?

— Да, папа.

— Папа? — Отец подошёл ближе. — Я тебе кто?

— Командир, — поправился Степан. — Так точно, командир.

— Правильно. На войне нет пап. Есть приказы. Начинаем.

Тренировка начиналась с растяжки. Степан садился на шпагат, хотя мышцы ныли и гудели от предыдущего дня. Виктор Петрович стоял рядом и смотрел на секундомер.

— Шестьдесят секунд. Не дёргайся.

Степан не дёргался. Он закусывал губу и смотрел в стену, где были начерчены его нормативы. Отжимания — 150 раз. Подтягивания — 50. Пресс — 200 раз. Бег на месте — час. И это только разминка.Отец считал, что тело должно подчиняться разуму абсолютно. Что любые слабости — это роскошь, которую наследник не может себе позволить.

— Ты — продолжение меня, — говорил он. — Мои руки, моя воля. Если ты слабый, значит, слабый я. А я не слабый. Ты понял?

— Понял, — отвечал Степан. — Я продолжение вас.

— Молодец. Ещё сто раз.Степан падал на пол и начинал отжиматься. С каждым разом мышцы наливались свинцом, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Отец стоял рядом и считал вслух.

— Семьдесят три. Семьдесят четыре. Семьдесят пять. Семдесят шесть, — голос был монотонным, как у диктора прогноза погоды. — Восемьдесят. Почему ты дрожишь? Не смей дрожать.

После отжиманий были подтягивания. Отец подводил его к турнику и давал команду. Степан подтягивался до тех пор, пока руки не начинали гореть огнём. Когда силы кончались, Виктор Петрович становился сзади и страховал — то есть не давал ему упасть. Но не помогал. Просто стоял и смотрел, как сын висит на одной руке и пытается подтянуться второй.

— Ты можешь больше. Ты должен больше, — говорил он холодно. — Я знаю твой предел. Ты его ещё не достиг.

— Я… не могу… — шептал Степан.

— Можешь. Я сказал — можешь.

Он был прав. Степан подтягивался. Всегда. Потому что если он падал, отец просто уходил и оставлял его висеть на турнике до тех пор, пока он сам не слезет. Однажды он провисел сорок минут.После физических нагрузок начиналась «интеллектуальная часть». Отец сажал Степана за маленький стол в углу подвала и давал ему тесты. Математика, логика, тактика, экономика. Степан решал задачи, пока его руки ещё тряслись от нагрузки.

— Вариант А, — читал Виктор Петрович задачу. — Ты командир отряда. У тебя двадцать бойцов. Противник — сорок. Лес. Ночь. Идёт дождь. Твои действия.

— Я разделю отряд на две группы, — отвечал Степан. — Одна отвлечёт, вторая зайдёт с тыла.

— Почему не три?— Потому что двадцать на три меньше семи. Останется один. В бою нечётные группы плохо работают.Отец кивал. Иногда он кивал. Это была высшая награда.

— Хорошо. А теперь представь, что вместо противника — я. У тебя есть только нож. У меня пистолет. Твоя задача — выжить.

Степан замирал. Это были не просто задачи. Это была подготовка к чему-то, о чём он не спрашивал. Он знал, что отец готовит его к управлению заводом. Но иногда в этих вопросах звучало что-то другое. Более тёмное.— Я спрячусь, — отвечал он. — Буду ждать, пока вы пройдёте мимо. Удар снизу, в область почек. — Правильно. Но будет больно. Ты готов к боли?

— Я готов, — говорил Степан, хотя его голос дрожал.

Отец смотрел на него с прищуром. Иногда этот взгляд длился несколько секунд. Потом он отворачивался и открывал маленький металлический кейс, который всегда стоял в углу.

— Раздевайся до пояса, — командовал он. — Садись на стул.

И начиналось самое страшное.Виктор Петрович доставал из кейса ампулы и шприц. Он не спрашивал, готов ли Степан. Он просто делал укол. В плечо, в бедро, иногда в шею — в зависимости от того, что вводил.

— Это укрепляет кости, — говорил он, когда Степан морщился от острой боли. — Это для выносливости. А это — концентрация. Ты будешь думать в два раза быстрее.

Степан не знал названий. Он знал только ощущения. После одних уколов сердце начинало биться так часто, что казалось, выпрыгнет из груди. После других тело немело, и он не мог шевелить пальцами.

— Терпи, — говорил отец. — В будущем ты будешь благодарить меня. Я делаю тебя совершенным.

— Да… командир, — выдавливал Степан, сжимая зубы.

Однажды, после особенно сильного укола, у него начались судороги. Он упал на пол, его тело выгнулось дугой, глаза закатились. Виктор Петрович стоял рядом и смотрел на секундомер.

— Пять секунд, — спокойно сказал он. — Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

На одиннадцатой секунде Степан перестал дышать.

— Пятнадцать. — Отец наклонился и потряс его за плечи. — Восемнадцать. Двадцать.

Степан вдохнул. Резко, судорожно, как будто его вытащили из воды. Он лежал на холодном бетонном полу и дрожал, но не плакал. Плакать было запрещено.— Ты выдержал, — сказал Виктор Петрович, поворачиваясь к кейсу.

— Я горжусь тобой.

Это было первое и последнее слово «горжусь», которое Степан услышал от отца. Он не знал, что оно стоило двадцати секунд без дыхания.В тот же день, после обеда, Вера подловила Степана в коридоре.Он шёл, слегка хромая, одна рука висела плетью, а на шее краснел след от укола. Когда она увидела это, у неё перехватило дыхание.

— Что он тебе опять вколол? — прошептала она.

— Не знаю. Я спросил раз — он сказал, что это для пользы дела. Ещё один вопрос — и будет укол в глаз. Так что я больше не спрашиваю.

Вера схватила его за рукав и утянула в свою комнату. Там она достала из-под кровати старую аптечку, которую тайком собрала из того, что удавалось стащить из маминой сумки. Бинты, пластыри, зелёнка, обезболивающее.

— Снимай футболку, — приказала она.— Вера, я же…

— Я сказала — снимай!Он послушно стянул футболку. На его худых, но мускулистых плечах синели гематомы от уколов. Кожа была истыкана иглами — одни места зажили, другие только начинали гноиться.

Вера взяла ватку и спирт и начала обрабатывать раны. Степан не дёргался. Он уже не чувствовал боли так, как другие люди. Отец сделал его нечувствительным к уколам.

— Ты знаешь, — тихо сказал он, пока она бинтовала ему плечо. — Я иногда думаю, что он меня не сыном считает. Он меня считает проектом. Чертежом. Он построит меня по плану, а потом…

— Не говори так, — перебила Вера. — Ты ему не чертёж. Ты Степа. Мой брат. Ты..ты.. помнишь, как мы в детстве менялись местами?

Степан улыбнулся. Это была его редкая, улыбка, которая появлялась только когда рядом была Вера.

— Помню. Я ходил в платье целый день. А ты — в моих штанах. Мама так смеялась. А потом пришёл отец и всё испортил.

— Он всегда все портит.

Они помолчали. Вера закончила бинтовать плечо и села рядом с ним на кровать.

— Тебе нужно бежать, — вдруг сказал Степан.

— Что?..— Из этого дома. Тебе и Тёме. Вы здесь сгниёте. Особенно Тёма. Он маленький, он ещё не понимает. А отец уже посматривает на него как на запасной вариант.

— Запасной вариант? — Вера побледнела.

— Он же псих. Он просчитывает всё. Если я сломаюсь — он переключится на Тёму. Ты думаешь, он стал бы меня тренировать, если б не думал о будущем? Он просто строит новую версию себя. Если одна сбойная — будет вторая.

Вера сжала его руку.

— Тогда бежим вместе. Втроём. Ты, я и Артём.

— Я не могу. — Степан покачал головой. — Он найдёт меня. Ты не знаешь, что он умеет. У него там, на заводе, такие связи… он найдёт меня за сутки. А вас — может, и не найдёт. Ты же девочка. Он считает тебя никем. Он даже имя твоё иногда забывает. Вы с Денисом для него пустое место.

— Денис…

— Денис останется с мамой. Мать его защитит. Сына она не отдаст. Она слабая, но за сына будет драться. А за Тёму — уже нет. Ты видела, как она на него смотрит? Как будто он уже мёртвый.. И внимания почти не обращает.

Вере стало душно. Она встала и подошла к окну. За стеклом шёл дождь — тот же дождь, что и вчера. И позавчера. Казалось, что в доме Львовых всегда идёт дождь. Солнце сюда не заглядывало.

— Степ..— сказала она, обернувшись. — Если ты сломаешься… если что-то случится… я заберу Тёму и уеду. Я обещаю. Я не дам ему стать тобой.

Степан кивнул. Он знал, что она не врёт. Она никогда ему не врала.

Той ночью, когда все уснули, Виктор Петрович сидел в своём кабинете и перебирал бумаги. На столе перед ним лежали медицинские карты.

— Степан — 14 лет. Вес — 58 кг. Выносливость — высокая. Реакция — выше средней. Предел нагрузки — 87% от расчётной. Отклонения: тахикардия, судороги после инъекций группы В-4.

Он взял ручку и сделал пометку:«При инъекциях группы В-4 снизить дозу на 15%. Заменить препарат на С-7. Наблюдать».Рядом лежала другая карта. С фотографией пятилетнего мальчика с зелёными глазами и золотистыми волосами.— Артём. Возраст — 5. Вес — 19 кг. Психологический портрет: эмоциональный, привязан к матери и сестре. Потенциал: средний. — Отец задумался и дописал: — «При необходимости — начать раннюю подготовку в 6 лет. Первая инъекция — в 6 лет 2 месяца».Он убрал карты в сейф и закурил. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с тенью от настольной лампы.

— Я сделаю из вас людей, — сказал он вслух пустому кабинету. — Будьте вы прокляты, но я сделаю. Хотите вы того или нет.

Лев рыкнул маятником.В подвале на холодном мате лежал Степан и смотрел в потолок. Он знал, что завтра снова будет пять утра.И он будет стоять у шведской стенки.И будет повторять.

— Я — продолжение тебя, — шептал он в темноту. — Но что, если я не хочу им быть?

Никто так и не ответил...

Глава 3

Ленинград, 1985 год.

Осень в городе на Неве была особенно красивой. Золотые листья кружились над Невским проспектом, ветер с Финского залива приносил запах соли и сырости, а в маленьких кофейнях на Лиговском проспекте пахло корицей и надеждой.Елизавета Егоровна Ковалёва стояла у витрины книжного магазина на Невском и рассматривала сборник стихов Ахматовой. Ей было двадцать пять, она работала в библиотеке при Академии художеств и жила в коммуналке на Петроградской стороне вместе с матерью и младшей сестрой. Жизнь была трудной, но светлой. Она верила, что однажды встретит человека, который будет смотреть на неё так же, как она смотрит на стихи Ахматовой — с трепетом и благоговением.

Именно в тот момент, когда она разглядывала обложку с изображением Царскосельского парка, рядом с ней остановился мужчина.Высокий, подтянутый, в строгом чёрном пальто и с идеально завязанным галстуком. У него были чёрные волосы, холодные голубые глаза и уверенность, от которой невозможно было отвести взгляд.

— Ищете что-то конкретное? — спросил он. Голос был ровным, спокойным, без намёка на фамильярность.

Елизавета растерялась. Такие мужчины не подходили к ней. Она была слишком скромной, слишком тихой, слишком… обычной.

— Я… просто смотрю, — ответила она, поправив выбившуюся прядь светло-каштановых волос.

— А я ищу книгу по управлению производством. Но, кажется, здесь таких нет. — Он усмехнулся. — Впрочем, я рад, что ошибся. Иначе бы не встретил вас.

Она покраснела. Он представился: Виктор Львов, тридцать семь лет, заместитель директора крупного машиностроительного завода. Приехал в Ленинград по делам из Москвы, но решил задержаться на пару дней. Город ему понравился. Понравилась и она.

Через три дня они встретились снова. Он пригласил её в ресторан «Астория» — место, где она никогда не была и вряд ли бы попала без него. Он заказал ей утку в яблоках и шампанское, рассказывал о заводе, о своих планах, о том, как хочет построить империю.

— Я хочу всё контролировать, — сказал он тогда, глядя ей в глаза. — Свою жизнь, свою работу, свою семью. Всё должно быть идеально. Вы понимаете?

Она понимала. Ей казалось, что он просто целеустремлённый человек. Что под этой маской строгости скрывается страсть и нежность. Он был таким сильным, таким надёжным. Он мог защитить её от всех бед.

Они встречались полгода. Он приезжал в Ленинград раз в две недели, дарил ей цветы, водил в театры и на концерты. Она влюбилась так сильно, что перестала замечать тревожные звоночки. То, как он поправлял ей причёску, если волосы лежали не так. То, как он критиковал её платья, говоря, что она «может выглядеть лучше». То, как он однажды разбил чашку, когда она сказала, что хочет остаться в Ленинграде, а не переезжать к нему в Москву.

— Ты будешь делать так, как я скажу, — сказал он тогда, глядя на неё холодными глазами. — Ты — моя женщина. А моя женщина слушается меня.

Она списала это на усталость. На стресс. На то, что он просто устал на работе. Она прощала ему многое, потому что любила.

Через год она забеременела. Двойней.Виктор не обрадовался. Он сказал, что они не женаты, что это «не вовремя», что у него сейчас сложный период на заводе. Но он не бросил её. Он снял ей квартиру на Васильевском острове, давал деньги, присылал продукты. Он даже приходил раз в месяц — посидеть, посмотреть на её живот, поговорить о том, что «всё будет хорошо, если она не будет его раздражать».