Полупроводник

— Я не маленькая. — Анна нахмурилась. — Я уже большая. И я могу помогать. Ты же видел, как я помогла тому дяде в центре. Мама рассказывала.

Игорь бросил быстрый взгляд на Марьяну. Та стояла у плиты, сжимая в руках чашку, и на её лице читалась та же мысль, что и у него: «Она знает. Она всё знает».

— Тот дядя был здесь, в Москве, — сказал Игорь. — А мы летим далеко-далеко. В Сибирь. Там нет домов, нет больниц, нет ничего. Только снег и лес. И очень холодно.

— Я не боюсь холода. — Анна топнула ногой. — И я не боюсь темноты. Я же говорила: темнота — это не страшно. Ей просто нужно, чтобы кто-то посветил.

— Тебя не могут взять, — твёрдо сказала Марьяна. — Это даже не обсуждается.

— Почему?

— Потому что мы — твои родители, и наша задача — тебя защищать. А не везти в место, откуда можно не вернуться.

— Но папа едет! Почему папе можно, а мне нельзя?

— Папа — взрослый. И у него есть... особые способности.

— У меня тоже есть! — Анна вырвала у отца рисунок и подняла его над головой. Линии на бумаге вспыхнули золотым светом — ярким, пульсирующим, заполнившим всю кухню. — Видите? Я могу защищаться. И я могу защищать папу. И тётю Свет. Я нужна там!

В кухне повисла тишина. Игорь смотрел на светящийся рисунок и чувствовал, как внутри него борются два чувства: страх за дочь и странная, почти мистическая уверенность в том, что она права. Она действительно была нужна там. Пророчество, найденное Ларисой, говорило об этом. Альма настаивала на этом. И сама Анна, пятилетняя девочка с карандашом, знала это на каком-то уровне, которого взрослые не могли понять.

Но он не мог. Не мог рисковать ею.

— Нет, — сказал он, вставая. — Ты останешься с мамой. Это окончательное решение.

— Но...

— Никаких «но». Ты нужна маме. Она ждёт малыша, ей нужна твоя помощь. Ты обещала мне заботиться о ней. Помнишь?

Анна опустила рисунок. Свечение погасло. Она смотрела на отца с выражением, которое Игорь не мог расшифровать, — то ли обида, то ли решимость, то ли что-то совсем иное, чему не было названия в человеческом языке.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я буду заботиться о маме.

— Вот и умница. — Игорь поцеловал её в макушку и пошёл одеваться.

Он не видел, как Анна посмотрела ему вслед. Не видел, как она аккуратно сложила рисунок и убрала в карман пижамы. Не видел, как в её глазах мелькнула та самая золотая искра, которая появлялась всякий раз, когда она замышляла что-то, чего взрослые не могли предусмотреть.

Потому что дети — особенно такие дети, как Анна, — умеют ждать. И умеют действовать, когда никто не смотрит.

Сборы прошли быстро. Игорь надел тёплый свитер, связанный Марьяной, поверх него — армейскую куртку, которую ему отдал Марк. В рюкзак легли шерстяные носки, термобельё, аптечка, фляга с водой и контейнер с бутербродами, который Марьяна положила в последний момент — молча, не глядя на него. Он заметил, что она сунула в боковой карман ещё и шоколадку. И записку, которую он найдёт позже, уже в вертолёте.

Марьяна не плакала. Она стояла на пороге дома, кутаясь в старый плед, и смотрела, как Игорь садится в машину. Рядом с ней стояла Анна — маленькая, серьёзная, с зайцем под мышкой. Она не махала рукой, не кричала «пока». Просто смотрела — так, как смотрит человек, который знает, что это не прощание.

Игорь завёл мотор, и «Солярис» выехал со двора. Он не оборачивался. Боялся, что если обернётся, то не сможет уехать.

На аэродроме всё было готово к вылету.

Вертолёт — чёрный Ми-8 с закрашенными опознавательными знаками — стоял на взлётной полосе, прогревая двигатели. Вокруг него суетились люди: техники проверяли оборудование, бойцы из отряда Громова грузили ящики с припасами, связисты настраивали аппаратуру. Воздух пах керосином и металлом — запах, который Игорь помнил ещё по службе в «Барьере». Запах, который означал, что всё по-настоящему.

Марк ждал его у трапа. Рядом с ним стояли майор Громов и Лариса Волкова — все в тёплой походной одежде, с напряжёнными лицами.

— Ты вовремя, — сказал Марк вместо приветствия. — Докладываю: группа собрана, оборудование погружено, маршрут согласован. Вылет через пятнадцать минут.

— Отлично. — Игорь оглядел вертолёт. — Где Вера?

— Я здесь, — раздался резкий голос за спиной.

Вера Князева подошла к ним, держа в руках небольшой металлический чемоданчик. Она была одета в тёплый пуховик, который сидел на ней мешковато, и шапку, сбившуюся набок. Но взгляд её был, как всегда, острым, пронзительным

— Я надеюсь, вы захватили с собой что-то, что поможет нам в работе? — спросила она, глядя на Игоря.

— Захватил. — Игорь похлопал себя по нагрудному карману, где лежали рисунок Анны и расшифровка пророчества. — Всё, что нужно.

— Это мы ещё посмотрим.

— Прекратите, — оборвал их Марк. — Сейчас не время для пикировок. Все всё выяснят в полёте. А пока — по местам.

Игорь поднялся в вертолёт. Внутри было тесно и шумно — вой двигателей проникал даже сквозь шлемофоны. Вдоль бортов тянулись металлические скамьи, на которых уже сидели бойцы Громова — четверо крепких мужчин с автоматами и каменными лицами. Сам Громов сидел ближе к кабине пилотов, проверяя планшет с картой. Вера устроилась в дальнем углу, пристегнув чемоданчик к сиденью ремнём. Лариса села рядом с ней, раскладывая на коленях какие-то бумаги.

Игорь занял место у иллюминатора. Он смотрел, как техники убирают трап, как Марк закрыл дверь вертолёта, как лопасти вертолёта начинают вращаться всё быстрее. Через несколько минут аэродром останется внизу, а потом под винтом потянется бесконечная тайга. И обратного пути не будет.

Он сунул руку в карман, проверяя, на месте ли рисунок Анны, и нащупал что-то ещё. Записка. Марьяна. Он развернул её и прочитал — коротко, всего несколько слов, но достаточно, чтобы сердце сжалось:

«Возвращайся. Мы тебя любим».

Он аккуратно сложил записку и убрал обратно. Потом закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, что ждало впереди.

Вертолёт вздрогнул и начал подниматься в воздух.

Они летели уже около часа, когда шум двигателей изменил тональность. Кто-то из бойцов Громова что-то сказал — Игорь не расслышал, но заметил, как майор встал и пошёл в хвостовую часть вертолёта. Через несколько секунд он вернулся, и лицо его было странным — смесь удивления и гнева.

— У нас безбилетный пассажир, — объявил он, перекрикивая вой двигателей.

— Что? — Марк, сидевший ближе к кабине, обернулся. — В каком смысле?

— В прямом. — Громов посторонился, и все увидели то, что он обнаружил.

В хвостовой части вертолёта, за грудой ящиков с оборудованием, сидела Анна. Она была закутана в свою детскую курточку, на голове — шапка с помпоном, в руках — плюшевый заяц и рюкзачок. Она смотрела на взрослых с выражением, в котором сочетались упрямство, лёгкий испуг и что-то вроде торжества. Как будто она только что выиграла в сложной игре и ждала заслуженной награды.

— Аня! — Игорь вскочил с места. Внутри у него всё оборвалось. — Ты что здесь делаешь?!

— Я же говорила, что хочу помочь. — Анна выбралась из своего укрытия и отряхнула курточку. — Вы меня не взяли, и я сама приехала.

— Как?! Как ты сюда попала?!

— Я попросила дядю-лётчика. Он сказал, что тут холодно, но я сказала, что у меня есть шапка. И он меня пустил.

Игорь схватился за голову. Он представил, как его пятилетняя дочь уговаривает кого-то из техников пустить её в вертолёт. Представил, как она прячется за ящиками, пока взрослые готовятся к вылету. И понял, что это было неизбежно. Анна была дочерью Проводника — в ней текла та же сила, то же упрямство, та же неспособность сидеть сложа руки, когда что-то происходило.

— Мы должны вернуться, — сказал Марк. — Высадить её.

— Мы не можем, — возразил Громов. — Возвращение на базу — это потеря минимум трёх часов. Топливо, время, ресурсы. И каждая минута на счету.

— Но это ребёнок!

— Я понимаю. — Громов посмотрел на Анну, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Но она уже здесь. И, насколько я понимаю, она — не просто ребёнок.

Вертолёт тряхнуло, и Анна, потеряв равновесие, схватилась за ближайший ящик. Игорь подхватил её на руки и прижал к себе. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты понимаешь, что ты натворила? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Понимаю. — Анна посмотрела ему в глаза. — Но я всё равно должна была поехать. Тётя Свет сказала, что я нужна.

— Когда? Когда она тебе это сказала?

— Сегодня ночью. Во сне. Она сказала: «Анна, твой отец отправляется в опасный путь. Он будет храбрым, но ему понадобится свет. Ты — единственная, кто может дать ему этот свет». И я проснулась и поняла, что должна ехать.

Игорь закрыл глаза. Альма. Она говорила с Анной во сне. Она направляла её. Теперь всё встало на свои места. Пророчество, рисунки, дар, который с каждым днём становился сильнее. Анна была не просто ребёнком. Она была частью этого. Всегда была.

— Ладно, — сказал Марк, нарушая тишину. — Раз уж так вышло, назад мы не поворачиваем. Но девочка остаётся под постоянным наблюдением. Громов, выделите одного бойца — он будет отвечать за её безопасность.

— Есть. — Громов кивнул.

— И ещё... — Марк посмотрел на Веру, которая всё это время молча наблюдала за происходящим. — Вы хотели увидеть доказательства существования Плетения? Кажется, сейчас самое время.

— Что вы имеете в виду? — спросила Вера, прищурившись.

— Я имею в виду, что вы сидите в одном вертолёте с природным Проводником. С пятилетней девочкой, которая может заставить солнце светиться на бумаге. Если это не доказательство, то я не знаю, что вам нужно.

Вера перевела взгляд на Анну. Девочка, всё ещё сидевшая на руках у отца, посмотрела на неё с тем же спокойным любопытством, с каким смотрела на Олега Кравцова полгода назад.

— Это правда? — спросила Вера. — Ты можешь... делать что-то особенное?

— Могу, — просто ответила Анна. — Хотите, покажу?

— Да. Покажи.

Анна высвободилась из отцовских объятий, достала из кармана огрызок жёлтого карандаша и, не найдя бумаги, просто провела рукой по воздуху. И там, где прошла её ладонь, остался свет. Не рисунок. Не иллюзия. Свет — мягкий, золотистый, тёплый. Он закружился в воздухе, складываясь в знакомую фигуру — ту самую, которую Анна рисовала в своих альбомах. «Тётя Свет». Альма.

Вертолёт наполнился золотым сиянием. Бойцы Громова замерли. Лариса прижала руки к груди. Марк смотрел на происходящее с выражением человека, который многое видел, но такого — никогда.

А Вера... Вера побледнела. Её лицо, всегда такое уверенное, такое рациональное, дрогнуло. Она смотрела на свет, на фигуру, которая начала обретать очертания, и её губы беззвучно шевелились.

— Этого не может быть, — прошептала она. — Это противоречит всем законам...

— Законы существуют, чтобы их пересматривать, — раздался голос.

Не голос Анны. Другой. Мягкий, серебристый, наполненный тысячелетним знанием. Свет сгустился, и в воздухе перед ними возникла фигура женщины — высокой, тонкой, с пепельными волосами и глазами, в которых мерцали звёзды. Альма. Не голос в голове, не видение во сне. Реальная. Сотканная из Плетения, но достаточно плотная, чтобы все могли её видеть.

— Здравствуйте, — сказала она, обводя взглядом присутствующих. — Я — Альма, последняя из Эйло'Ра, Хранительница Плетения Земли. И я благодарю вас за то, что вы отправились в этот путь. Без вас этот мир был бы обречён. — И посмотрев на Анну добавила. — Ты храбрая девочка, Аня. Не испугалась телепортации из дома прямо в летящий вертолёт.

Вера медленно поднялась с места. Её чемоданчик с приборами выпал из рук и покатился по полу, но она этого не заметила.

— Вы... вы существуете, — прошептала она. — Вы реальны. Я читала отчёты, я изучала досье, но я думала... я думала, это всё метафоры. Иносказания. Что Плетение — это какая-то форма неизвестной энергии, а не... не разум.

— Плетение — это и энергия, и разум, и нечто большее, — ответила Альма. — Оно — ткань реальности. И сейчас эта ткань рвётся. Тени, древние сущности, питающиеся существованием, пробуждаются. Если мы не остановим их, всё, что вы знаете и любите, перестанет быть.

Вера молчала. Её глаза, всегда такие холодные и цепкие, сейчас были широко раскрыты. Она смотрела на Альму, как ребёнок смотрит на фокусника, — с восторгом и ужасом одновременно. Весь её научный скептицизм, весь рационализм, который она выстраивала годами, рушился в одно мгновение.

— Я.… — она запнулась. — Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говорите, — мягко произнесла Альма. — Просто примите то, что видите. И помогите нам. Ваш ум, ваши знания — они понадобятся.

Альма повернулась к Анне и опустилась перед ней на колени. Её призрачная фигура колыхнулась, как пламя свечи.

— Спасибо, маленькая, — сказала она. — Ты сделала то, что должна была.

— Я знала, что ты меня ждёшь, — ответила Анна. — Я чувствовала.

— Чувствовала. — Альма улыбнулась, и в этой улыбке было что-то бесконечно грустное. — Ты удивительный ребёнок, Анна Пирова. Твой дар — величайшая надежда этого мира. Но и величайшая опасность. Ты должна быть готова.

— Я готова.

— Нет. Пока нет. Но ты будешь. — Альма встала и посмотрела на Игоря. — Береги её. Она нужна нам. Нужна больше, чем ты можешь представить.

— Я знаю, — сказал Игорь. — Я всегда это знал.

Альма кивнула и начала таять. Золотой свет медленно рассеялся, оставив после себя только запах озона и ощущение, что в мире стало чуть больше чуда.

Вертолёт летел дальше. За иллюминаторами простиралась бесконечная тайга — тёмная, суровая, равнодушная. Но внутри, в тесном отсеке, среди автоматов и приборов, горел маленький огонёк. Пятилетняя девочка с карандашом, которая верила, что свет может победить тьму.

И где-то там, впереди, их ждал храм в вечной мерзлоте.

Глава 5. Храм в вечной мерзлоте

Вертолёт сел на лёд, и тишина, наступившая после того, как стихли двигатели, была почти оглушительной. Игорь слышал, как потрескивает остывающий металл, как ветер шуршит снежной крупой по обшивке, как тяжело дышит кто-то из бойцов за спиной. Он отстегнул ремни, размял затёкшие плечи и выглянул в иллюминатор. Вокруг ни души. Лёд давно застывшего озера.

"Не бойся Игорь. Вы на месте.", услышал он в своей голове.

И вдруг что-то начало меняться. в воздухе появились золотые нити, они большой рекой потянулись в одну точку. И скоро превратились в огромный столб света, из которого появились очертания храма. Там, где десять секунд назад ничего не было, появился он.

Храм Эйло'Ра.

Он возвышался над тайгой в каких-то трёхстах метрах от посадочной площадки, и, глядя на него, Игорь испытывал чувство, которого не знал раньше. Не страх — страх был привычен, он стал частью его жизни с того дня, как он очнулся с амнезией в московской больнице. Не трепет — трепетать перед неизвестным он разучился в подземельях «Нейрона». Это было что-то другое. Что-то среднее между узнаванием и головокружением. Словно храм смотрел на него в ответ и узнавал. Словно он ждал именно его — не Марка, не Веру, не Громова с его автоматчиками, — а именно его, бывшего таксиста, бывшего Проводника, человека, в запястье которого всё ещё тлела искра чужой, невозможной силы.

— Красиво, — произнёс кто-то. Кажется, один из бойцов. — Как в кино.

— В кино обычно всё заканчивается хорошо, — отозвался Громов, проверяя автомат. — А здесь гарантий нет.

Игорь не стал отвечать. Он смотрел на храм и думал о том, что люди, построившие его, не имели ни малейшего представления о кинематографе. Они вообще не были людьми. Задолго до того, как первый человек слез с дерева и взял в руки палку, они уже путешествовали между звёзд. Они знали Плетение так, как люди знают огонь — не как чудо, а как инструмент, как оружие, как продолжение собственной воли. И они построили это место — не для поклонения, не для жертвоприношений, а для чего-то иного. Для того, о чём Игорь боялся думать.

Храм был высечен прямо в скале — гигантском гранитном утёсе, который возвышался над тайгой подобно спине доисторического чудовища. Скала эта стояла здесь миллионы лет, пережила ледники, землетрясения, падения метеоритов — и храм пережил вместе с ней. Его фасад, частично скрытый снегом и льдом, поражал воображение: три гигантские арки, одна над другой, уходили в скалу, как рёбра какого-то колоссального скелета. Колонны, поддерживавшие их, были покрыты символами, которые слабо светились золотистым — даже сейчас, в серых ноябрьских сумерках. Символы эти не были ни рисунками, ни буквами в привычном понимании. Они напоминали скорее математические формулы, обретшие плоть. Или музыку, застывшую в камне.

«Интересно, — подумал Игорь, — каково это — построить такое? Каково это знать, что твоё творение переживёт тебя на миллионы лет? И каково это — вернуться сюда, когда от твоей расы осталась лишь одна-единственная душа, рассеянная в Плетении?»

— Выходим, — скомандовал Громов, первым спрыгивая на лёд. Его люди последовали за ним, занимая позиции по периметру: двое у вертолёта, двое у начала тропы, ведущей к храму. Профессионалы. Они не задавали лишних вопросов, но Игорь видел, как они поглядывают на светящиеся арки, как пальцы их непроизвольно сжимаются на оружии. Храм пугал их — и правильно делал.

Следом выбрался Марк. Он был в тяжёлой армейской куртке, на голове — шапка-ушанка, которую он натянул так низко, что шрам через бровь стал почти не виден. Марк оглядел храм, хмыкнул что-то себе под нос и повернулся к вертолёту.

— Князева, Волкова — выходим. Вещи пока оставьте, сначала разведка. Анна остаётся в вертолёте с пилотами. Пиров, ты с нами.

Вера спустилась первой. Она тащила свой неизменный чемоданчик с приборами и даже не смотрела под ноги — всё её внимание было поглощено храмом. Игорь заметил, что она шепчет что-то себе под нос — то ли молитву, то ли уравнения. Её лицо, обычно холодное и надменное, сейчас выражало почти детский восторг. Так смотрят на чудо люди, которые всю жизнь доказывали, что чудес не бывает.

— Невероятно, — произнесла она, останавливаясь рядом с Игорем. — Вы видите эти пропорции? Они нарушают все законы перспективы. Если долго смотреть на центральную арку, она кажется то ближе, то дальше. Это оптическая иллюзия или...

— Или архитектура Эйло'Ра работает с восприятием напрямую, — закончил Игорь. — Я видел такое раньше. На их корабле.

— На корабле? — Вера повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул жадный интерес учёного. — Вы мне не рассказывали.

— Потом. Сейчас не время.

Лариса выбралась из вертолёта последней. Она ёжилась от холода, кутаясь в тёплый платок, но взгляд её был прикован к символам на арках. Она подошла ближе, вглядываясь в светящиеся знаки, и губы её беззвучно зашевелились.

— Я знаю этот язык, — сказала она наконец. — Вернее, его диалект. Он похож на тот, что использовался в текстах Хранителя, но старше. Намного старше. Эти символы... им не меньше двух миллионов лет.

— Что здесь написано? — спросил Марк.

— Сейчас. — Лариса достала из кармана блокнот и карандаш, принялась лихорадочно перерисовывать символы. — Это предупреждение. Очень древнее. «Входящий сюда да будет готов... встретить...» — Она запнулась. — Здесь сложная грамматика. То ли «встретить Теней», то ли «стать Тенью». Я не уверена.

— Очень обнадёживающе, — пробормотал Громов.

— Подождите, — продолжала Лариса, водя пальцем по символам. — Дальше: «...ибо то, что заперто здесь, не знает ни жалости, ни времени. Оно было до начала и пребудет после конца. Не будите спящего, ибо сон его — ваша защита». — Она подняла глаза. — Они заперли здесь Теней. Не все, но какую-то их часть. Или, может быть, одну из них. Очень сильную.

Все переглянулись. Ветер, и без того холодный, стал, кажется, ещё холоднее. Игорь смотрел на тёмный провал входа, и ему вдруг почудилось, что оттуда тянет сквозняком — не физическим, а каким-то иным. Сквозняком, от которого волосы на затылке вставали дыбом.

— Мы должны войти, — сказал он, нарушая тишину. — Альма говорила, что ритуал возможен только здесь. Если мы не восстановим её силу, Тени прорвутся везде — не только здесь.

— А если ритуал как раз и разбудит то, что заперто? — спросила Вера.

— Альма знает, что делает.

— Вы уверены?

— Нет. Но у нас нет выбора.

Марк кивнул и жестом приказал Громову выдвигаться. Майор оставил двоих бойцов у вертолёта, а с остальными двинулся к входу в храм. Игорь шёл рядом с Ларисой, которая продолжала расшифровывать символы, бормоча себе под нос.

— Здесь ещё что-то, — говорила она. — Мелкие знаки, почти стёртые. Они упоминают «Проводника». Того, кто «соединит разорванное и укрепит стены темницы». Это о вас?

— Не знаю.

— Или о вашей дочери.

Игорь промолчал. При мысли об Анне сердце сжалось. Она осталась в вертолёте.

Тропа, ведущая к храму, была вымощена огромными каменными плитами, отполированными ветром и временем до зеркального блеска. На некоторых из них ещё сохранились барельефы — фигуры Эйло'Ра, застывшие в вечном движении. Они были высокими, тонкими, с непропорционально большими глазами и длинными пальцами, которые, казалось, касались чего-то невидимого. Плетение. Они изображали Плетение — золотые нити, струящиеся от их рук к небу, к звёздам, к другим мирам.

— Красивые, — прошептала Вера, разглядывая барельефы. — Совсем не похожи на нас.

— Зато похожи на Альму, — заметил Марк.

— Альма — последняя из них. Наверное, она видела этих существ живыми. Наверное, она помнит их голоса, их лица. Каково это быть последней?

Никто не ответил. Каждый думал о своём.

Вход в храм напоминал пасть. Огромную, чёрную, обрамлённую светящимися символами, которые при приближении начинали пульсировать ярче. Игорь остановился на пороге, вглядываясь в темноту. Из глубины доносился звук — низкий, ритмичный, похожий на дыхание спящего великана. Или на биение сердца. Или на то и другое сразу.

— Там что-то есть, — тихо сказал он. — Я чувствую.

— Тени? — спросил Громов, кладя палец на спусковой крючок.

— Нет. Что-то другое. Старое. Очень старое. — Игорь прислушался к искре. Она пульсировала в такт этому звуку, и это не было больно. Скорее — успокаивающе. Словно храм приветствовал его. — Это место силы. Альма была права.

Он первым шагнул внутрь.

Коридор, открывшийся за входом, был длинным и уходил вниз под небольшим уклоном. Стены его были выложены кристаллами, которые излучали мягкий золотистый свет, и свет этот казался почти живым — он пульсировал, переливался, менял оттенки от янтарного до бледно-лимонного. Под ногами был гладкий пол из того же материала, что и плиты снаружи, но здесь символы покрывали каждый сантиметр. Они были повсюду — на стенах, на потолке, даже на полу, и все они пели. Не голосами — Плетением. Игорь чувствовал эту песню, хотя не мог бы описать её словами.

— Здесь красиво, — прошептала Лариса, идя рядом. — Как в соборе. Только собор этот построен не для людей.

— А для кого?

— Для Плетения. Это не храм в нашем понимании. Это что-то вроде... энергетического узла. Места, где ткань реальности наиболее тонка. Эйло'Ра использовали такие узлы для путешествий между мирами. И для того, чтобы запирать Теней.

— Значит, мы идём по тюрьме.

— Да. По самой древней тюрьме из всех, что существуют.

Коридор закончился внезапно. Они вышли в зал, и у всех, кто там оказался, перехватило дыхание. Зал был огромен. Потолок терялся в темноте, хотя свет от кристаллов здесь был ярче. Пол был покрыт мозаикой из золотых и серебряных плит, складывающихся в узор, напоминающий карту звёздного неба — но не того, что видно с Земли. Это была карта какой-то чужой галактики, с чужими созвездиями, чужими планетами, чужими солнцами. В центре зала возвышался алтарь — огромный монолит из чёрного камня, который, казалось, поглощал свет. Вокруг него были начертаны концентрические круги, заполненные теми же символами, что и на стенах.

Игорь подошёл к алтарю. Чёрный камень был холодным на ощупь — не просто холодным, а ледяным, хотя в зале было не так уж морозно. Он коснулся его ладонью, и искра в запястье взорвалась болью — такой сильной, что он едва не отдёрнул руку. Перед глазами вспыхнули образы. Он увидел Альму — настоящую, во плоти, — стоящую на этом самом месте. Она была окружена другими Эйло'Ра, и все они пели — не голосами, а Плетением, которое струилось сквозь них, как кровь. Они что-то запирали. Что-то огромное, чёрное, бездонное. Оно рвалось наружу, кричало на частотах, недоступных человеческому слуху, и его ярость была так велика, что реальность трещала по швам. Но Эйло'Ра держали. Они связывали его золотыми нитями, затягивали в камень, запирали в этом храме. И когда всё было кончено, один из них — высокий, с глазами, полными звёзд, — повернулся к Альме и сказал:

— Ты останешься. Будешь стражем. Будешь помнить.