Полупроводник

Роман Курт

Полупроводник

ПОЛУПРОВОДНИК

Глава 1. Память

10.10.2022

Кладбище пахло ноябрём.

Игорь стоял у могилы уже двадцать минут, если верить внутренним часам, которые за восемь лет службы в ДМАЯ научились отсчитывать секунды без помощи циферблатов. Двадцать минут — достаточный срок, чтобы вспомнить всё. Недостаточный, чтобы хоть что-то понять.

Востряковское кладбище в середине осени — место, где даже вороны каркают тише обычного, словно стесняясь нарушить покой. Голые ветки берёз чертили по серому небу путаную кардиограмму. Мокрая земля чавкала под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, — не считая далёкого шума электрички, который доносился сюда, за кладбищенскую стену, приглушённым, как сквозь вату.

Могила Артемия была ухожена. Марк лично следил за этим — приезжал раз в месяц, поправлял ограду, менял цветы, если старые увядали. Сейчас на холмике лежал венок из искусственных роз — ярко-красных, кричащих, совершенно не подходящих этому месту. Игорь знал, кто их принёс. Сергеич, сосед Артемия по гаражам, покупал такие в переходе метро, потому что «настоящие всё равно замёрзнут». В его логике был свой резон.

На памятнике из чёрного мрамора, значилось: «Артемий Сергеевич Волков». И ниже — две даты, между которыми уместилась целая жизнь. Игорь знал, что настоящая фамилия Артемия была другой — Смирнов, — но для всех, кто его знал, он был просто Артемием. Человеком, который чинил машины, носил монтировку за поясом и говорил мало, но всегда в точку.

«Не будь пустым, Пиров. Сделай что-нибудь».

Эти слова Игорь помнил так же ясно, как и в тот день, когда услышал их в последний раз. Они врезались в память, как осколок стекла, который нельзя извлечь, не повредив что-то важное. Артемий сказал это, умирая. Сказал, зная, что Игорь услышит. И Игорь услышал. И сделал. Сделал то, чего никто от него не ожидал, — спас мир, который, возможно, того и не заслуживал.

— Ты был прав, — сказал Игорь вслух. Голос прозвучал глухо, без отзвука, словно мокрая земля жадно впитывала каждое слово. — Я перестал быть пустым. У меня теперь есть Марьяна. Есть Анна. Есть работа, дом, яблони. Всё, о чём я даже не мечтал, когда ты был жив. Но знаешь, что самое паршивое?

Он замолчал, глядя на венок. Ветер шевельнул лепестки, и они зашуршали с тихим, пластмассовым звуком.

— Самое паршивое — что этого мало. Что всего этого мало, когда знаешь, что где-то там, — он поднял глаза к небу, — пробуждается такое, от чего не спасут ни монтировка, ни Плетение. Что, если я снова понадоблюсь... а я уже не тот. Я пустой, Артемий. Не так, как раньше. По-другому. Раньше я был пустой, потому что ничего не помнил. А теперь я помню всё — и это не помогает.

Могила молчала. Могилы всегда молчат, это их главное свойство. Но Игорю показалось — или он сам себя убедил, — что где-то на уровне корней и грунтовых вод что-то шевельнулось. Не физически. Иначе. Так, как он научился чувствовать за последние три месяца — с того самого дня, когда Альма, босиком стоявшая в траве под яблонями, сказала: «Сказка только начинается».

Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Утро после сияния. Золотистое свечение на севере, которое он принял за знак. И Альма — реальная, сотканная из света и стекла, — которая пришла к нему в сад и рассказала о Тенях. О том, что замок, удерживавший их, разрушился вместе с Расколом. О том, что Единая Сущность — та, что родилась из слияния Кромта и Хранителя, — сражается на краю галактики, пытаясь сдержать натиск. О том, что силы её на исходе.

«Мне нужна физическая форма, Игорь. Я не могу действовать, я — лишь голос. Ты — единственный мост. Ты нужен снова».

Тогда он согласился. Не сразу — сначала был страх, была ярость, было отчаянное желание послать всё к чёрту и запереться в доме с семьёй. Но он согласился, потому что не умел иначе. Потому что Артемий сказал «сделай что-нибудь», и эти слова стали для него приказом, который нельзя нарушить.

Три месяца с того дня. Три месяца он жил в ожидании — ждал знака, ждал звонка, ждал, что Альма снова появится и скажет: «Пора». И теперь, стоя на могиле друга, он чувствовал, что ожидание подходит к концу.

Холод пришёл не сразу.

Сначала он подумал, что это просто ветер усилился — ноябрь в Москве вообще не располагает к долгим прогулкам. Но ветер дул с запада, а холод шёл откуда-то изнутри, от земли, от корней берёзы, которая росла у ограды метрах в двадцати от него. Холод такой особенный — тот, что не имеет ничего общего с температурой. Холод, который Игорь узнал бы из тысячи, потому что уже встречал его однажды. В подземной лаборатории НИИ «Нейрон». Когда Кромт разорвал реальность и показал ему Теней.

Искра в левом запястье проснулась.

Она всегда была там — с того самого дня, как Альма растворилась в Плетении Земли, оставив ему этот крохотный огонёк. «Малая искра, Игорь. Не сила, но память о силе». Память, которая месяцами молчала, а теперь вдруг заговорила, и голос её был резким, болезненным, как сигнал тревоги.

Игорь медленно, не делая резких движений, повернул голову.

С берёзой было что-то не так. Внешне она выглядела как обычное дерево — белый ствол с чёрными подпалинами, голые ветки, качающиеся на ветру. Но у неё не было тени. Солнце, с трудом пробивавшееся сквозь облака, лепило косые лучи на могильные плиты, на дорожки, на ржавые ограды — всё это отбрасывало тени. Берёза — нет. Она стояла в собственном луче, как будто свет проходил сквозь неё, не задерживаясь.

И в воздухе вокруг ствола дрожало марево. Как над раскалённым асфальтом в июльскую жару. Только сейчас был ноябрь, и асфальт был ледяным.

Тень.

Она не имела формы — по крайней мере, такой, которую способен воспринять человеческий глаз. Она была скорее отсутствием формы, дырой в реальности, притворяющейся объёмом. Но Игорь чувствовал её. Чувствовал искрой — та пульсировала в запястье, как второе сердце, посылая волны боли, — и чем-то более глубоким, чему не было названия. Может быть, это была память тела. А может — сам страх, обретший плоть.

«Игорь».

Голос раздался не снаружи — внутри. Не в ушах, а прямо в сознании, минуя барабанные перепонки. Мягкий, серебристый, с той особой интонацией, которую он узнал бы даже сквозь грохот артиллерийской канонады.

Альма.

«Ты чувствуешь это? Холод. Они приближаются. Тени. Здесь, в этом месте. Это разведчик. Не бойся — он слаб. Но он не один. Их становится больше с каждым днём».

— Где ты? — спросил Игорь шёпотом. Он не знал, нужно ли говорить вслух, но это помогало сосредоточиться.

«Я везде. И нигде. Плетение Земли — это я. Но моя сила рассеяна. Я не могу действовать. Могу только предупреждать. Слушай меня внимательно: Тени ищут. Они чувствуют Плетение. Они чувствуют тебя. И они чувствуют Анну».

При имени дочери внутри всё сжалось. Анна. Пятилетняя девочка, которая рисовала солнце и видела во сне «тётю Свет». Которая ещё не знала, что такое опасность, и верила, что папа может защитить её от всего на свете.

— Они знают о ней?

«Пока нет. Но узнают. Ты должен ускориться. Ритуал восстановления — единственный способ дать мне силу, чтобы я могла защитить этот мир. И твою дочь. Ты готов?»

— Я готов, — сказал Игорь. — Я обещал тебе три месяца назад. Я не отказываюсь.

«Тогда иди. И будь осторожен. Холод будет нарастать. Тени повсюду, но ты их не увидишь, пока они сами этого не захотят. Доверяй искре. Она предупредит».

Голос затих. Холод тоже начал отступать — Тень у берёзы дрогнула, сжалась в точку и исчезла, как будто её и не было. Дерево снова отбрасывало обычную, серую, дрожащую на ветру тень. Искра в запястье перестала пульсировать, оставив после себя только ноющую, затихающую боль, какая бывает после того, как отдёргиваешь руку от горячей плиты.

Игорь выдохнул. Он не замечал, что всё это время не дышал.

— Чёрт, — сказал он тихо. Потом, подумав, добавил: — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он наклонился, положил руку на могильный холмик. Земля была холодной и влажной — нормальная ноябрьская земля, без всяких примесей. Никаких следов Тени. Но под ней — он чувствовал это искрой — Плетение было тоньше, чем в остальных местах кладбища. Как будто здесь, в этой точке, реальность была чуть более прозрачной для того, что находилось за её пределами.

— Спасибо, — сказал он Артемию. — За всё. Я постараюсь. Снова.

Он развернулся и пошёл к выходу. Ноги слушались плохо, как после долгой болезни, но с каждым шагом возвращалась привычная тяжесть собственного тела. У ворот он обернулся ещё раз. Берёза стояла на месте, обычная, ничем не примечательная. Если бы кто-то проходил мимо, он бы ничего не заметил. Люди вообще редко замечают то, что не вписывается в их картину мира.

У ворот кладбища стоял его «Солярис» — всё тот же, с оторванным подлокотником и освежителем «Ёлочка» на зеркале заднего вида. Игорь сел за руль, захлопнул дверцу и несколько секунд просто сидел, приходя в себя. Потом достал телефон и набрал номер, который знал наизусть.

Гудок. Второй. Третий.

— Слушаю, — голос Марка Решетова был, как всегда, сух и деловит, но где-то на заднем плане Игорь услышал шорох бумаг и приглушённый гул голосов. Значит, опять в штабе. Значит, опять кипит работа.

— Это я, — сказал Игорь. — Только что на Востряковском. У могилы Артемия. Я видел Тень. И Альма подтвердила.

В трубке повисла пауза. Марк умел молчать так же выразительно, как другие люди умеют кричать. Его молчание всегда имело вес и текстуру — сейчас это была текстура тревоги.

— Ты уверен? — спросил он наконец.

— Искра сработала. И я слышал её голос.

— Альмы?

— Да. Она предупредила. Тени приближаются. Это уже не разведка, Марк. Это начало.

Марк снова помолчал. Потом заговорил — медленно, тщательно взвешивая каждое слово:

— У нас тоже есть новости. Спутники зафиксировали искажение реальности в Сибири — в районе падения зонда, который указала Альма. Эпицентр аномалии растёт. Температура падает, энергетический фон меняется. Если это связано с Тенями, то Сибирь — главные ворота.

— Альма говорила, что точка падения зонда — это место силы. Там Плетение наиболее концентрировано. Если Тени хотят прорваться, они ударят именно там.

— Согласен. — Марк помолчал. — Я собираю экспедицию. Прямо сейчас. Мы не можем ждать.

— Я лечу с тобой.

— Само собой. Ты — единственный, кто знает, как работать с Плетением. Даже если твоя сила угасла. — Он сделал паузу. — Как у тебя с искрой? Ты можешь её использовать?

— Не знаю. — Игорь машинально потёр запястье. — После сегодняшнего она болит. Но, может быть, это и к лучшему. Значит, жива.

— Хорошо. Тогда слушай: завтра утром я собираю совещание в штабе. Будет команда — мои люди, кое-кто из учёных, которых я подключил к исследованиям. Познакомишься. Послезавтра — вылет в Сибирь. Успеешь уладить дела дома?

— Успею.

— Отлично. И, Игорь... — голос Марка стал мягче, что случалось с ним крайне редко, — ...я знаю, о чём ты сейчас думаешь. О семье. О дочери. Это нормально. Я тоже о них думаю. Поэтому я удвою охрану у твоего дома. Но ты должен понимать: главная защита для них — это то, что мы сделаем в Сибири. Если мы не восстановим Альму, Тени доберутся до всех.

— Я понимаю.

— Вот и славно. Тогда до завтра.

Марк положил трубку прежде, чем Игорь успел ответить. Всё та же старая привычка — заканчивать разговор на своих условиях. Но теперь в ней было что-то почти трогательное.

Игорь завёл мотор. «Солярис» заурчал — не космический корабль, не кристаллический собор, парящий над Землёй, а просто старая корейская машина с пробегом под двести тысяч. Но сейчас это было именно то, что нужно. Что-то простое, понятное, подчиняющееся законам физики, а не Плетения.

Он выехал на шоссе и влился в поток машин, двигавшийся в сторону Москвы. За окном тянулись подмосковные пейзажи — серые панельки, рекламные щиты, автозаправки, — и всё это было до слёз обычным. Игорь смотрел на всё это и думал о том, как странно устроено человеческое восприятие. Три месяца назад к нему в сад пришла инопланетная сущность и рассказала о древнем зле, пожирающем реальность. Сегодня он видел это зло в двадцати метрах от себя. А теперь он едет по МКАДу и думает о том, что нужно купить молока и хлеба.

Человек вообще существо удивительное. Он может принять что угодно и встроить это в свою картину мира — нужно только время.

Дом встретил его запахом грибного супа.

Игорь открыл дверь своим ключом и сразу понял: Марьяна нервничает. Она всегда готовила грибной суп, когда нервничала. Это был её личный ритуал — стоять у плиты, помешивать бульон, нарезать лук ровными кубиками, — способ занять руки и не думать о плохом. Способ, который помогал ровно до того момента, пока плохое не становилось реальностью.

— Я дома, — крикнул он с порога, снимая куртку.

Марьяна вышла из кухни. Живот уже был заметен — пятый месяц, — и она носила его с той особой грацией, с какой женщины носят то, что им дорого. На ней был старый фартук, а в руках — деревянная ложка, с которой капал бульон.

— Ты долго, — сказала она. Это не был упрёк. Это была констатация факта, за которой скрывалась тревога. — Я уже начала волноваться.

— Я был на кладбище. — Он прошёл в кухню и сел за стол. — А потом звонил Марку.

— На кладбище? — Марьяна нахмурилась. — Ты же был у Артемия на прошлой неделе. Что-то случилось?

Игорь помолчал, собираясь с мыслями. Он обещал ей — ещё три месяца назад, когда Альма впервые появилась в саду, — что больше ничего не будет скрывать. Что расскажет всё, даже самое страшное. Но от этого слова не становились легче.

— Я видел Тень, — сказал он наконец. — На кладбище. У берёзы. И Альма... она говорила со мной. Снова.

Марьяна замерла. Ложка застыла в воздухе, и капля бульона упала на пол — они оба этого не заметили.

— Тень, — повторила она. — Как тогда? В лаборатории?

— Да. Только слабее. Это был разведчик. Альма сказала, что они ищут. Что они чувствуют Плетение. И что их становится больше.

— И что она хочет?

— Того же, что и три месяца назад. Чтобы я помог ей восстановить форму. Для этого нужно ехать в Сибирь, к месту падения зонда. Марк уже готовит экспедицию. Послезавтра вылет.

Марьяна опустила ложку в кастрюлю и медленно, очень медленно вытерла руки о фартук. Потом села за стол напротив Игоря. Лицо у неё было спокойным — тем особым спокойствием, которое даётся только тем, кто много раз стоял на краю и знает, что паника не помогает.

— Ты ведь не хочешь ехать, — сказала она. Это был не вопрос.

— Нет. Не хочу. — Игорь потёр лицо ладонями. — Я хочу остаться здесь. С тобой. С Анной. С тем, кто ещё не родился. Я хочу просто жить, Марьяна. Просто быть мужем и отцом. Я заслужил это, чёрт возьми. Мы заслужили.

— Но ты поедешь.

— Да. Потому что если я не поеду, то скоро здесь нечего будет защищать.

Марьяна кивнула. Она понимала. Всегда понимала — с того самого дня, когда странный таксист с амнезией рассказал ей о Плетении и инопланетянах, а она поверила ему, потому что любила. И сейчас, глядя на неё, Игорь в очередной раз подумал, что ему повезло. Не с Плетением, не с искрой, не с инопланетными технологиями. С ней.

— Я еду с тобой, — сказала она.

— Нет.

— Игорь...

— Нет, — повторил он твёрже. — Ты останешься с Анной. И с малышом. — Он кивнул на её живот. — Вы — моя главная защита. Не физическая. Другая. Если я буду знать, что вы в безопасности, я справлюсь. Если вы будете рядом... я не смогу сосредоточиться. Я буду думать только о вас. А там, — он кивнул куда-то в сторону окна, за которым сгущались сумерки, — я должен думать о Плетении. О ритуале. О Тенях. Иначе я не выживу. И тогда не выживет никто.

Марьяна долго смотрела на него. Потом вздохнула — глубоко, прерывисто, — и кивнула:

— Хорошо. Я останусь. Но ты вернёшься. Слышишь? Вернёшься, и мы снова будем сидеть на этой кухне, и я буду варить тебе грибной суп, а ты будешь ворчать, что он слишком солёный.

— Он никогда не слишком солёный.

— Знаю. Но ты всё равно ворчишь.

Игорь улыбнулся — впервые за этот долгий, холодный день.

— Папа! Папа, смотри!

В кухню ворвалась Анна. Она была босиком, в пижаме с единорогами, с вечно растрёпанными волосами, которые Марьяна каждое утро пыталась заплести в косички, а Анна каждое утро их расплетала. В руках она держала лист бумаги, испачканный чем-то жёлтым и оранжевым.

— Я нарисовала солнце! — объявила она, протягивая рисунок. — Настоящее! Оно светится!

Игорь взял рисунок — и замер.

Солнце на рисунке действительно светилось.

Не в переносном смысле — не яркими красками, не удачным сочетанием цветов. Оно светилось в буквальном смысле: от бумаги шло слабое, но отчётливое золотое свечение, которое пульсировало в такт дыханию Анны. Тепло. Настоящее тепло — не то, что бывает от батареи или от камина, а другое, живое, проникающее под кожу и разливающееся по телу волной покоя.

Искра в запястье Игоря отозвалась — не болью, а тихим, умиротворённым звоном, словно камертон, настроенный на одну волну с рисунком.

— Анна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — когда ты это нарисовала?

— Только что! Я сидела в комнате, и мне стало грустно, потому что на улице серо. И я подумала: пусть будет солнце. И нарисовала. А оно взяло и засветилось! — Она захлопала в ладоши. — Красиво, правда?

— Очень красиво.

Марьяна подошла и встала рядом. Посмотрела на рисунок. Потом перевела взгляд на Игоря. В её глазах читался тот же вопрос, который бился сейчас в его голове: «Как? Как пятилетний ребёнок может заставлять свои рисунки светиться? Что это значит?»

— Аня, — сказала Марьяна, — а ты можешь сделать так, чтобы оно погасло?

— Конечно. — Анна провела ладошкой по рисунку, и свечение исчезло, словно кто-то выключил лампочку. — Видишь? Всё просто.

— И давно у тебя так получается? — спросил Игорь.

— Ну... — Анна задумалась, сводя бровки к переносице. — Сначала не получалось. Просто рисунки были. А потом — раз! — и получилось. Особенно когда я думаю о чём-нибудь хорошем. О маме, о папе, о тёте Свет. Тогда солнце светится сильнее. И не только солнце. Я ещё могу звёздочки рисовать, они тоже светятся, но слабее. А вчера я пыталась нарисовать кошку, но она не светилась. Наверное, кошки не светятся.

Игорь и Марьяна переглянулись. Этот детский лепет, такой простой и невинный, звучал сейчас как приговор. Дар. У Анны был дар. Не имплантированный, не внедрённый в ходе секретных экспериментов, а естественный, рождённый вместе с ней. Природный Проводник — так назвала это Альма в пророчестве, которое Игорь ещё не читал, но уже предчувствовал.

— Солнышко, — сказала Марьяна, приседая перед дочерью, — а ты никому не показывала, как у тебя рисунки светятся?

— Нет. Только вам. Я хотела показать в садике, но потом подумала: вдруг они испугаются? Лучше не буду.

— Правильно. Очень правильно. — Марьяна обняла дочь, прижала к себе. — Ты умница. Но знай: то, что ты умеешь, — это очень-очень особенное. И иногда людям может быть страшно от того, что они не понимают. Поэтому показывай свои светящиеся рисунки только нам с папой. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Анна. — А тёте Свет можно показывать?

— Тёте Свет — можно. Она поймёт.

— Она и так знает, — сказала Анна. — Она мне во сне говорила. Она сказала: «Ты — моя звёздочка. Ты будешь светить даже тогда, когда все остальные огни погаснут».

Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Совсем не тот, что на кладбище, — этот холодок был смешан с благоговейным страхом. Анна говорила об Альме так, словно общалась с ней каждый день. Может быть, так оно и было — в снах, в рисунках, в том пространстве между мирами, куда взрослые не могут войти, а дети входят легко и просто, потому что ещё не разучились верить.

— Когда тётя Свет тебе это сказала? — спросил Игорь.

— Вчера ночью. Я проснулась, а она сидела у меня на кровати. Не по-настоящему — как будто из света. И сказала это. А ещё она сказала: «Передай папе, что холод близко. Очень близко. Пусть поторопится».

— Она так и сказала? «Пусть поторопится»?

— Да. А потом исчезла. И мне стало тепло. И я уснула.

Игорь выдохнул. Значит, Альма говорила не только с ним. Она приходила к Анне — и, возможно, не в первый раз. Он вспомнил рисунки дочери, которые видел раньше: золотистые фигуры, светящиеся линии, узлы, похожие на карты звёздного неба. Тогда он думал, что это просто детские фантазии. Теперь понимал: это были не фантазии. Это были послания.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Раз тётя Свет просит поторопиться — значит, надо поторопиться.

— Ты куда? — спросила Марьяна.

— Позвоню Марку. Скажу, что вылетаем завтра. Не послезавтра. Завтра.

— Но ты же хотел ещё день...

— У нас нет дня. — Он посмотрел на рисунок в руке Анны. Тот больше не светился, но всё ещё хранил тепло. — Если Тени уже здесь, если они ищут, — каждая минута на счету. Я не могу ждать.

Марьяна кивнула. Она не стала спорить — за все годы она научилась отличать моменты, когда нужно спорить, от моментов, когда нужно просто поддержать. Сейчас был второй случай.

— Я соберу тебе вещи, — сказала она. — Тёплые. В Сибири холодно.

— В Сибири всегда холодно, — улыбнулся Игорь.

— Вот именно. Поэтому надень свитер, который я тебе связала. И носки шерстяные. И шапку.

— Шапку?

— Шапку, — твёрдо повторила Марьяна. — У тебя уши мёрзнут, я знаю.

Игорь усмехнулся и пошёл в прихожую за телефоном. Анна увязалась за ним.

— Пап, — сказала она, дёргая его за рукав. — А ты возьмёшь с собой моё солнце?

— Возьму. — Он наклонился и поцеловал её в макушку. — Обещаю.

— И тёте Свет передай, что я нарисовала ей звезду. Только она ещё не готова. Когда будешь уезжать, я дам тебе её с собой.

— Обязательно передам.

Он вышел на веранду и набрал номер Марка. На этот раз тот ответил сразу:

— Что-то срочное?

— Вылет завтра. Я только что говорил с Анной. Точнее, она говорила с Альмой. Во сне. Альма сказала, что холод близко и нужно торопиться.

— Анна говорила с Альмой? — В голосе Марка послышалось нечто среднее между удивлением и тревогой. — Пятилетняя девочка?

— Да. И не только говорила. Она рисует, Марк. Она рисует солнце, и оно светится. По-настоящему светится. Я проверял — искра реагирует. Это Плетение. Природное. Не имплантированное.

В трубке повисла пауза. Потом Марк произнёс — медленно, тщательно выговаривая каждое слово:

— Пророчество, — сказал он. — То, что нашла Лариса. «Придёт Проводник, рождённый не в пробирке, но в любви». Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал Игорь. — И мне это очень не нравится.

— Мне тоже. Но сейчас главное — Сибирь. Если Альма говорит, что нужно торопиться, — мы поторопимся. Я переброшу вылет на завтра. Вертолёт будет готов к восьми утра. Успеешь?

— Успею. Я буду.

— Тогда до завтра. И... Игорь.

— Да?

— Береги дочь. Она, кажется, важнее, чем мы думали.

Игорь отключился и долго стоял на веранде, глядя на тёмное ноябрьское небо. Звёзд не было — облака затянули всё, — но где-то там, за облаками, продолжалась битва, о которой человечество даже не подозревало. Битва между светом и Тенями. И теперь в этой битве появился новый фактор — пятилетняя девочка с карандашом и верой в то, что солнце может светиться.

Он вернулся в дом. Марьяна уже собирала его рюкзак. Анна сидела за столом и рисовала — на этот раз не солнце, а что-то сложное, переплетающееся, похожее на золотую сеть, наброшенную на мир.

— Что это? — спросил он, заглядывая через её плечо.

— Защита, — ответила Анна, не отрываясь от рисунка. — Чтобы ты вернулся.

Игорь ничего не сказал. Он просто обнял дочь и стоял так, пока та не завозилась, требуя отпустить её, потому что «пап, ты мешаешь, у меня важное дело».

Вечер тянулся медленно и тихо. Они поужинали грибным супом — Игорь съел две тарелки, хотя не чувствовал вкуса, — а потом уложили Анну спать. Она заснула быстро, прижимая к груди плюшевого зайца, и на её губах блуждала лёгкая улыбка — словно она уже видела сны о тёте Свет и золотых мирах.

Игорь и Марьяна сидели на кухне до глубокой ночи. Говорили мало. В основном молчали, держась за руки. Слова были не нужны — они оба знали, что ждёт впереди. Знали и боялись. Но боялись по-разному: Игорь — за них, Марьяна — за него.

— Ты вернёшься, — сказала она, когда часы пробили полночь. — Я знаю. Ты всегда возвращаешься.

— Всегда, — подтвердил он.

И это была единственная ложь, которую он позволил себе в ту ночь. Потому что он не знал, вернётся ли. Не знал, что ждёт его в сибирской тайге. Не знал, сможет ли восстановить Альму. Не знал, остановит ли это Теней.