Любовь и ненависть

— Это и вправду звучит интересно, Луи.

***

Риверсайд, столица Эридана, входит в число девяти величайших городов Этерниса. В нём живёт около трехсот тысяч душ — от простых крестьян до рыцарей и знати.

С высоты город напоминал три каменных кольца, вложенных одно в другое и каждое выше предыдущего. Первая стена — вокруг всего города, из белого камня, высотой в сто метров. Она неприступна и за столетия ничуть не потемнела. За ней — промышленные районы: здесь делают всё, что только можно вообразить. Сосчитать, сколько товаров выходит за день, невозможно. За стеной стоял гул. Молоты били по наковальням, пилы грызли дерево, где-то шипела сталь, опущенная в воду. Из ворот тянуло дымом и горячим металлом.

Тут же — бедные кварталы тех, кто всё это производит. Бараки лепились друг к другу так плотно, что между ними не прошёл бы и ребёнок.

Но особое место занимают военные лагеря и училища. Те, кто там служил, всю жизнь считали за оскорбление стоять среди отребья. Военные лагеря стояли особняком — ровные ряды палаток, чистые плацы, свежая побелка. Их отделяла от бараков не стена, а презрение.

Выше, на холме, тянулась вторая стена — высотой в пятьдесят метров. Здесь жили богатые ремесленники и купцы. Там пахло пряностями, вином и дорогими шелками. Вывески на дверях — золочёные, витражи в окнах — цветные. По улицам катили повозки с товарами, и ни одна не застревала в грязи.

Не обошлось и без многочисленных храмов Сантильеров усеянных на каждом углу, и каждый был посвящён Авиану. Храмы стояли выше остальных зданий — с узкими окнами и шпилями, уходящими в небо. Внутри горели свечи, и дым от них не смешивался с городским. Второй уровень — всё, за что можно полюбить Риверсайд.

На третьем уровне, за стеной высотой в тридцать метров, — королевский сад и дворец. Там город окончательно затихал. Здесь не было ни молотов, ни торговцев, ни повозок. Только сад — и дворец, который занимал больше места, чем иной квартал. Он занимает около восьмидесяти тысяч квадратных метров.

Риверсайд назван так из-за трёх рек, что текут через него. Первая — Рейнвал, в честь основателя города и первого короля Эридании, Уго Рейна. Вторая — Эридаль, в честь самого королевства. Третья — Сэлдиль, в честь союза, заключённого ещё в Тёмную эпоху с Сэл Эдилом. Благодаря этому союзу два королевства выжили в те тяжёлые времена.

Реки прорезали город насквозь — шумные, холодные. Они крутили мельницы на первом уровне, орошали сады на третьем и срывались вниз водопадами. Через них перекинуты мосты — каменные, деревянные. Реки неслись с холма на холм, падали водопадом со стен и наполняли город жизнью.

Когда Леон въезжал в Риверсайд, у него появились непонятные чувства. Он давно не был здесь, а город остался таким, каким Леон его помнил. Ничуть не изменился — по крайней мере, на первый взгляд. Волнение прошло по телу, и он решил не думать об этом. Взгляд зацепили длинные флаги с гербом Эридана. На чистом синем фоне — белый горностай, и больше ничего. Хотя говорят, когда-то герб был дополнен и другими символами. Флаги привлекли внимание, потому что были повсюду — на каждой стене и на каждом доме.

Телега резко остановилась, да так, что Леон чуть не вывалился из неё. После долгих расспросов стражи — кто они и почему такие большие потери — раненые в панике старались объяснить, что произошло в ночь осады. Но никто им не поверил.

Магии не существовало уже около трехсот лет, как и монстров. Великий Совет уничтожил их — так говорили, так учили, так было записано в хрониках. Скелеты, нежить, проклятия — всё это осталось в сказках и детских страшилках, а те, кто рассказывал о них всерьёз, вызывали лишь усмешку.

На раненых смотрели как на сумасшедших. Леон слушал и молчал. Он молчал, потому что понимал: если он начнёт говорить, на него посмотрят так же.

Всё же их направили в лазареты. Леона повели по коридору двое стражников — не грубо, но крепко, под руки. Он едва переставлял ноги.

— Где Луи? — спросил он. — Старик, который ехал со мной. Где он?

Один из стражников пожал плечами.— Кого-то увезли в северное крыло. Кого-то — в южное. Разберутся.

Леон хотел сказать ещё что-то, но силы кончились. Его ввели в палату, уложили на койку — и почти сразу повели дальше, в операционную.

Рана почти сама собой зажила. Края затянулись, кожа срослась. Но лекари решили проверить — и не зря. Под зажившей коркой копилось воспаление. Оно росло медленно, незаметно, и в любой момент могло прорваться — а тогда Леона не спас бы никто.

Лекарь вскрыл рану заново, промыл, убрал гной и зашил. Леон не чувствовал почти ничего — только тянущую боль где-то далеко и запах спирта. Кто-то ругался себе под нос, а кто-то держал его за плечо.

С Луи сделали то же самое. Операция длилась полночи. Остальную часть ночи Леона держали под сном и вводили лекарства для быстрого восстановления.

Утром он пришёл в себя. Первое, что он почувствовал, — запах горячего супа, сваренного чуть ли не в эту же минуту. Суп был скудным: плавала лишь морковь да лук, но украшали его сухари из ржаного хлеба. Он принялся за миску, едва усевшись на койке, даже не осмотревшись. Как только доел, решил осмотреться. Встал — раны уже не так тревожили, но живот по-прежнему оставался забинтованным.

Комната была пуста, словно только для него одного. Ему не очень-то нравилось в ней находиться, хотя она была очень уютной. Стены из гладкого дерева, пол застлан коврами, будто во дворце, а не в палате. Тёплый свет множества свечей успокаивал и клонил ко сну. Кровать — большая, не то что прежние мелкие матрасы.

Но неуютно ему было не поэтому. Во всей комнате — лишь одно узкое, но высокое окно. Он подошёл к нему — и не успел выглянуть, как его окликнули.

— Вам нельзя подниматься с кровати. Вы только очнулись — а уже расхаживаете, — вспыльчиво и настороженно сказала молодая девушка. Голос у неё был мягкий, но в нём слышалась твёрдость. — Быстро вернитесь обратно, иначе ничем хорошим это не закончится.

Леон оцепенел, невольно подчинился и лёг. Пока шёл — рассмотрел её. Невысокая блондинка с миловидным лицом несла здоровенный ящик с пузырьками. Леон удивился, как на первый взгляд хрупкая девушка могла такое унести. Чуть позже он понял: не такая уж она и хрупкая.

— Вам нужно было выпить это до того, как вы съели суп, — сказала она, доставая на ходу склянку. — Но ничего страшного. Выпейте сейчас.

Леон выпил содержимое неизвестного лекарства и слегка поперхнулся от горечи.

— Ну и гадость. И как долго мне это пить?

— Столько, сколько нужно. Пока не поправитесь.

Она убрала ящик на комод, где раньше стояла миска с супом, и стала доставать из ящиков бинты. Леон заметил это и сказал:

— Я так понимаю, вы здесь не только ради того, чтобы травить меня склянками.— А вы догадливый для солдата, — с подколом сказала девушка.

Она села рядом и стала снимать бинты с его живота — быстро и неаккуратно. Поначалу было больновато, но вскоре ломота прошла.

Леон решил сказать:

— Надеюсь, не вы меня оперировали.

Девушка уже накладывала новые бинты и туже затягивала рану.

— А что такое? — проговорила она.

— Не доверяю я женщинам-врачам, — сказал Леон — то ли с шуткой, то ли с полной серьёзностью. Девушка так и не поняла.

— Вот, значит, как. Но вы же утром выжили — и с вами всё в порядке.

— Значит, вы меня оперировали?

— Частично, — с ухмылкой сказала девушка.

Леон, как только вспомнил, сразу же сказал — нельзя было медлить, а то потом вдруг не удастся спросить:

— Когда мне можно будет прогуляться?

— Дальше палаты и туалета — никуда, — строго и быстро ответила медсестра. Было видно, что эту фразу она говорила не впервые за сегодняшнее утро.

— Что? Но почему? — с удивлением спросил Леон. Потом начал понимать — и его мысли подтвердила девушка.

— Приказ стражников. Чтобы вы не сбежали.

— Но я хотел бы навестить друга. Луи, может, вы его знаете?

— Не знаю, — резко ответила девушка.

— Жаль. Но вы могли бы узнать хоть что-нибудь про него? Прошу, это очень важно для меня.

— Я постараюсь, но ничего не обещаю, — она хотела побыстрее уйти: у неё ещё было столько хлопот, и совсем не было времени на беседы с каждым солдатом. — Мне осталось сделать один укол — и я уйду.

— Делайте, только быстрее и аккуратнее, — предупредил Леон.

Она ввела шприц в руку, по которому шло лекарство. Ему снова стало больно — но уже от того, как неумело она вводит шприц. Он вскрикнул.

— Могли бы и потерпеть. Вы же солдат, — подметила девушка.

— Что, я теперь не могу испытывать боль, раз я солдат? — с возмущением начал огрызаться Леон.

— Можете, но должны делать это достойно. Как благородный герой войны, коим вы теперь являетесь, — сказала она с нажимом.

— С чего это я герой? Я обычный раненый солдат, который чудом выжил в битве при Сецессии.

— Точно, вы же ещё не знаете, — опомнилась девушка. — Всех выживших наградили почётным званием героя войны. Указ короля, — проговорила она чётко.

— Герой, — проговорил он с пренебрежительным тоном.

А ведь и правда — что теперь значит быть героем в Эридании? Подумал Леон и тут же нашёл ответ. Все новые герои, которых он знал, отнюдь ими не были. Они были похуже преступников и воров, что сидели за решётками. А всё почему? Эти звания давали кому ни попадя. Взамен действительных поощрений и какой-то помощи от королевства, что была раньше, в Золотой век, теперь и не приходилось мечтать. Сейчас быть героем означало одно: либо ты горе-военный, что не получит реальную заботу от королевства, либо привилегированный родственник очередного графа или герцога, что получает уже десятое звание героя за день.

Но позже он продолжил говорить девушке:

— Героем? Это значит, меня теперь не отправят обратно на фронт? — с надеждой проговорил Леон.

— Отправят, но уже со званием.

— В пекло звание. Лучше бы я остался в городе.

— Многие из знати рвутся на передовую, чтобы заслужить такую честь, и не могут попасть. А вы так грубо отказываетесь.

— Откуда тебе знать, рвётся ли знать на поле брани или нет?

— Я слышала разговоры оруженосцев и их подчинённых, — неловко и быстро проговорила медсестра, словно боялась запутаться. — Король никого не отпускает и держит у себя под присмотром.

— Скорее это единицы, чем большинство. Ни один разумный вельможа не захочет добровольно отправиться на войну.

— А как же честь и доблесть, слава и знаменитость, ради которой все так стремятс?

— Да, честь и слава. Всё, что потом барды воспевают в своих балладах — и упускают всю реальность.

— Разве? Есть множество песен, где показаны ужасные события. Взять ту же песнь о великом Харальде.

Леон помолчал. Песнь о Харальде он знал полностью — от мала до велика. Ее он слышал еще когда бегал мальчишкой в приюте. Она была страшной, и в ней было столько крови, что невольно думалось: такое не выдумаешь. В песне говорилось о великом и кровавом расселении по всему Этернису, которое началось с похода Харальда с севера на юг. Судя по древним манускриптам, события эти происходили около четырёхсот лет до в. д. Правда ли, нет — никто не знал, но песня осталась.

— Это всё не сравнится с настоящими событиями, — сказал Леон. — Ты просто не видела такого ужаса, что там творится.

— И что же там? — с интересом спросила девушка.

Леон отвернулся. Смотрел в окно — узкое, высокое.

— Невозможно описать словами. Всё так быстро: кровь, смерть, огонь — и всё по новой. Иногда это мелькает у меня перед глазами. Но это лишь малая часть. Страшнее — когда ты голодаешь днями, выматываешься, идёшь который час беспрерывно в строю, натирая очередную мозоль. Я не хочу говорить и про то, что враги — не только те, кого мы себе представляем, но и те, кто рядом. Я своими глазами видел, как эти солдаты, которые зовутся мне братьями, избивали стариков и отбирали у них пищу, обрекая на верную смерть. Война куда страшнее, чем не получить какое-то звание.

В его лице виднелся ужас. Особенно по глазам.

— Я и не могла подумать, что такое возможно в наше время.

— Оно и не удивительно. Ты простая медсестра, что обречена ухаживать за такими, как я. А то и похуже.

— Простая медсестра? Мы вам спасаем жизни, а вы говорите это вместо благодарности?

— Неужто ты способна на что-то помимо медсестры, с работой которой ты также не очень умело справляешься? — подчеркнул Леон

— Знаете что? — с агрессией и повышающимся тоном начала говорить девушка. — Вы просто очередной солдатский хам. И вы ничем не отличаетесь от тех ужасных людей, о которых вы говорили, раз позволяете себе так выражаться.

Она вышла, хлопнув дверью.

На улице кружили птицы, а лучи поблёскивали в реке — её прекрасно было видно из окна, у которого стоял Леон. Обидно было лишь то, что он не мог вдохнуть свежего летнего воздуха: окно не открывалось. Но смотреть хотя бы было можно — и вид хороший, подумал Леон.

Как ни старался он отвлечься, всё никак не мог успокоиться. Не мог связаться с Луи. Что он за друг такой, что просто так бросает его? — думал Леон и тут же находил оправдание: вчера он пытался связаться, но не вышло. Медсестра сказала, что постарается узнать про Луи. Но с прошлого дня её не было. Даже завтрака не принесли, а время близилось к полудню.

Просто так выйти из палаты тоже было нельзя. Дверь всегда была заперта. Если ему нужно было в туалет или нужна была помощь, приходилось сильно стучать в свою же дверь — и тогда к нему подходила заведующая. Но не та медсестра, которую он ждал.

Он слышал, как в соседних палатах постоянно стучали в двери и постоянно чего-то просили. Это начинало сводить его с ума. Он лишь пару раз за утро стучал в дверь: один раз — чтобы сходить в уборную, а во второй — чтобы спросить у заведующей про Луи. Но та лишь отмахнулась, и всё безрезультатно.

Страшнее всего на свете — ждать неизвестности. Этим Леон и занимался. Ожидание утомляло его.

Но вдруг в двери послышался стук. Леон встрепенулся, подбежал к двери и замер — ждал, пока кто-нибудь войдёт.

Это была та самая медсестра. Она тихо вошла и сказала:

— Мне удалось узнать про вашего друга.

Луи, сразу же подумал Леон. И тут же почувствовал себя виноватым. Вчера он ей так грубо ответил — в порыве злости, непонимания, тревоги. Стыд жёг изнутри. Он поспешил извиниться, надеясь, что она не будет держать обиду:

— Приношу извинения за вчерашний разговор. Я не хотел вас оскорбить, правда.

— Я не держу зла, — проговорила девушка.

Но по её лицу и по голосу было видно, что это не так. Она продолжала говорить, всем видом показывая, что не обращает на Леона внимания и ей интересно лишь передать информацию:

— Луи находится в четвёртой палате. Это направо по коридору и прямо. Он просил передать, что с ним всё в порядке и он идёт на поправку. А ещё он хотел чуть позже обговорить с вами что-то важное.

— Передайте ему, что со мной тоже всё в порядке, — сказал Леон медсестре, которая уже обернулась и уходила.

Перед тем как закрыть дверь, она спросила напоследок:

— Хотите написать письмо родным?

Спросила явно не интересуясь ответом.

— У меня нет родни, — отрезал Леон.

Она не сказала ни слова. Просто закрыла дверь.

Прошло около двух недель после операции. За это время Леон и Луи успели восстановиться. Медсестра периодически появлялась — оказать процедуры, принести еду, — но не более. За всё время они обменялись лишь парой фраз, и то исключительно по делу. Но важно не забывать: она хоть и не желала с ним разговаривать, но помогала передавать письма Луи. А связь была очень нужна — они планировали стать дезертирами.

Эта мысль пришла им не сразу. Леон долго не решался. Мысль о побеге приходила и уходила — он гнал её, потому что боялся. Но чем больше они вспоминали войну — от начала и до конца, — тем меньше хотели туда возвращаться. Там остались их друзья. Получится, что он их бросит. А вдруг он их больше не встретит? Это пугало. Эдмунд такого бы явно не одобрил, но решать не ему, а Леону. И Леон видел, как люди погибали за одно мгновение — и ни за что. Все эти пафосные речи не были ничем большим, чем заученный текст. Война за право обладать Великим Советом привела весь Этернис в безумие. А Эридан мог в ней и не участвовать — и сохранить тысячи жизней. Но какое дело королю до жизни обычных граждан, когда он хочет стать Кнутом Великим?

Медлить было нельзя. Со дня на день могли прийти солдаты и отправить всех вылечившихся обратно на фронт. Луи придумал надёжный, по его мнению, план: вечером, когда все уснут, попроситься в уборную, а там есть большое окно. Разбить — и сбежать. Лёгкий и надёжный план. А если они каким-то образом разделятся — место встречи: таверна «На дне».

Леон как раз дописывал на листке предложение к Луи, чтобы на днях уже исполнить задуманное, как в палату резко вбежала медсестра.

— Уходите сейчас же, если не хотите снова отправиться на фронт, — приказным тоном сказала она.

Леон услышал, как в лазарет пришли солдаты — и словно заполонили его целиком. Они стучали и врывались в соседние палаты, насильно тащили тех, кто сопротивлялся. Везло тем, кто ещё не вылечился — если это можно так назвать.

— Но почему вы мне помогаете? — озадаченно спросил Леон.

— Не хочу, чтобы мои труды по спасению вас из лап Немфоморы прошли зря, — сказала медсестра.

Она осторожно развернула тяжёлую ткань и протянула её Леону. Чёрный фрак, — так сначала показалось Леону. Но, разглядев внимательнее, он заметил, как ткань переливается глубоким, густым тёмно-синим цветом — почти неотличимым от чёрного в тени, но благородно мерцающим на свету.

— Наденьте его и укройтесь. Быть может, в нём они вас не заметят — и вы успеете скрыться. — Она вздохнула. — Бегите налево по коридору, дальше вниз, на первый этаж. Там их пока нет. Оттуда сможете выбраться наружу.

— Признателен вам за помощь, — надев фрак, он уже бросился к двери, но опомнился и спросил:

— За всё время я так и не спросил, как вас зовут?

— Алиса, — тихо, словно боясь шуметь, сказала медсестра.

Леон кивнул.

Он побежал было туда, куда сказала медсестра, но чуть позже опомнился: нужно забежать к Луи. Его палата была неподалёку. Леон нёсся по коридору, как вдруг вышли солдаты — и разыскивали всех. Леон успел среагировать: натянул фрак на лицо, прижался к стене и изобразил больного. К его удивлению, это сработало — его не тронули.

Как только солдаты отошли, он направился к палате друга. Зайдя, он никого не увидел. Испугавшись, он не знал, что делать. Глаза метались по комнате, ища Луи — и, возможно, выход. Он заметался по всей палате — и тут услышал грозный топот. Он успел подбежать и закрыть дверь, подперев её комодом. Солдаты стучали, угрожали, но он не слушал. Мысли занимали только страх и испуг: что, если он не успел уйти и его снова отправят на фронт? А что будет дальше? Вдруг он не сможет оттуда вернуться? В глазах двоилось — то ли от адреналина, то ли от перенапряжения.

Он решился на единственный выход. Взял стул, что стоял возле кровати, и бросил в окно. Стекло разлетелось. Леон протиснулся через проём, как вода сквозь щель, и спрыгнул. Приземлился тяжело, словно валун, — и рванул куда глаза глядят.

***

Забежав за угол, Леон присел передохнуть. Вроде оторвались, не бегут за ним, — подумал он. На самом деле за ним и не гнались. Ещё с того момента, как он выпрыгнул из окна, у солдат были свои заботы. Они знали: рано или поздно он попадётся. А тогда наказание будет куда строже, чем просто отправка на фронт.

Немного передохнув, он начал осматриваться. Может, потому что не узнавал свой город. А может, потому что был слишком поражён тем, что вокруг.

Повсюду — мусор. Грязь на стенах старых бараков, словно сросшаяся с камнем. Крысы бегали прямо по бездомным, что лежали там и ни на что не реагировали. Люди в проулках жарили кошек и собак — всё лучше, чем ничего, думали они, но не Леон.

А всё это не сравнится с вонью. От неё хотелось вырвать. Смрад шёл от небольшой помойной речки, что проливалась сквозь разломанную брусчатую дорогу. И она всё никак не заканчивалась: со вторых этажей жилых домов выливали помои и выкидывали мусор прямо под дом. Превращая не только своё жилище, но и весь город в помойку.

На это можно было смотреть только с горечью. Великий город Риверсайд, который славился красотой, стал таким. Улица словно не прекращалась — но вела прямо к таверне «На дне». Быть может, Луи сбежал раньше и уже там — так думал, нет, Леон был уверен в этом.

По пути он встретил не один странный знак. Красная морда лисы — и больше ничего. Она встречалась везде: на стенах, на дверях, даже на вывесках.

Что за лиса? — подумал Леон. — И почему её так много?

Он не знал ответа. Может, метка банды, что держит эти улицы, а может — что-то другое, о чём в приюте не рассказывали. Он хотел спросить у кого-нибудь, но вокруг не было никого, к кому стоило бы обращаться. А может, и не стоило.

Он пошёл дальше.

Идя по улице, Леон начал понимать: теперь он в городе. И ему пора выживать среди этих трущоб, стражи и прочих ужасов. Уже сегодня нужно найти еду и укрытие.

И тут подвернулся случай. Пухлый кошелёк с деньгами одиноко лежал на бочке, так и маня, чтобы его взяли. Он явно принадлежал даме, что бегала за маленьким чумазым ребёнком. Она то и дело хватала мальчишку за руку, оттаскивала от луж, что-то поправляла в его одежде — и в этой суете совсем забыла про кошелёк. Оставила на бочке и ушла. Почему она его не хватилась — его не волновало. А вот совесть тревожила. Украв у своих же граждан, может ли он потом считаться человеком, достойным жить среди них?

Но ведь это мне нужно для выживания, — ища оправдания, подумал Леон, уже тянув руку к кошельку. — Как и им. — Он перевёл взгляд на мальчика, что продолжал бегать по округе и прыгать в грязные лужи. — Но ведь те, кто сможет выжить в такие времена, и будут дальше строить будущее. А он должен быть среди них.

Он быстро взял кошелёк и направился к таверне.

Разбитые окна, из которых сочился тусклый свет, и перекошенная вывеска давали понять: он пришёл туда, куда нужно. Зайдя в таверну, он не привлёк ничьего внимания. В этом месте никто не задавал лишних вопросов — и уж точно всем было безразлично, кто ты и зачем пришёл. Обитатели были под стать здешним районам: воры, убийцы, насильники и прочий сброд шныряли туда-сюда толпами. Уследить за всеми было невозможно.

Сев за стол, он принялся искать Луи в этой шумной толпе — но так и не нашёл. Ничего страшного, может, он ещё не пришёл, — такие мысли прокрались к Леону. Выбор блюд был мал, поэтому он заказал обычную похлёбку и тёмного пива — надо же было как-то скрасить ожидание.

Но день сменялся вечером. Была съедена и выпита не одна порция, толпа сменялась одна за другой, пара драк уже успела закончиться. А Луи всё не было. Рассмотрев уже десятый раз камин, что стоял в самом углу и чудом не разваливался, Леон собирался уходить.

Как вдруг видит: дверь вышибают люди в форме. Снова солдаты. Они уже окружили таверну — посмотрев в окно, в этом можно было убедиться.

Военные брали каждого, кто попадался под руку, одного за другим. Хватали за руку, задёргивали рукав — и смотрели. У кого метка была, того сразу вели на улицу. Кто-то пытался вырваться — его били, кто-то кричал — его не слушали. Очередь шла быстро.

Леон сидел и смотрел. Он знал, что будет, когда до него дойдут, знал, что метка у него на месте, знал, что бежать бессмысленно — их слишком много, а выход один, и он перекрыт.

Леон не бежал, это было бы бессмысленно. И когда очередь дошла до него, он подчинился.

1в. д. — от Восхождения Древа. Летоисчисление, принятое в Этернисе.