Наследница света

Роксана Рад

Наследница света

Глава 1. Буря

Буря. Самая страшная, какую я когда-либо видела. Позже говорили: «Такой бури не было с самого Конца» — древней катастрофы, после которой мир уже никогда не стал прежним.

Я не помню ту ночь целиком. Одни мгновения сохранились слишком ясно, другие позднее сложились из рассказов дяди и солдат. Иногда мне уже трудно понять, где заканчиваются мои воспоминания и начинается то, что я услышала от других. Но кое-что осталось со мной навсегда.

Я проснулась от резкого толчка. Кровать подпрыгнула, а от потолка по стене побежала тонкая трещина.

За окнами выл ветер. Сквозь него едва пробивался треск камня. Дождь хлестал по стёклам, вода просачивалась через швы кладки и собиралась на полу. Молния осветила покои, следом ударил гром — так близко, что задрожала кровать.

В тот же миг дверь распахнулась, и в покои вбежала мама, королева Лариана. Она попыталась улыбнуться: чуть приподняла левый уголок губ, как делала всякий раз, когда убеждала меня, что бояться нечего. Только сейчас её губы дрожали.

Мама бросилась ко мне и прижала так крепко, что я почувствовала, как быстро бьётся её сердце. Тогда мне казалось, что она просто испугалась грозы.

— Мелэйна, моя звёздочка, — прошептала она, гладя меня по волосам. — Ничего не бойся. Я с тобой.

Мы выбежали в коридор. Слуги метались, сталкиваясь друг с другом. Кто-то плакал, кто-то звал близких. У изображения богини Сеты несколько человек стояли на коленях, прижимая сложенные ладони к губам.

— Быстрее, ваше величество! — крикнул один из стражников, указывая вниз по лестнице. — Главный зал! Там безопаснее!

Главный зал находился в самом сердце крепости. Во время осады там укрывали женщин и детей: его стены и своды были толще остальных.

Мама крепче сжала мою руку, и мы побежали вниз. Ступени дрожали под ногами. На одном из пролётов она вдруг остановилась и оглянулась в сторону верхних башен. Её пальцы так сильно стиснули мою ладонь, что стало больно. Она смотрела вверх, не двигаясь, хотя стражник уже торопил нас.

— Мам?

Она вздрогнула, посмотрела на меня и снова попыталась улыбнуться.

— Ничего, звёздочка. Бежим.

Впереди раздался треск, затем грохот. Мама удержала меня, когда я споткнулась. Проход к главным воротам завалило камнями и обломками балок. Несколько слуг пытались разобрать завал, но сверху продолжали сыпаться камни.

Стражник повёл нас другим коридором. Мы успели войти в главный зал, прежде чем позади обрушилась часть потолка и чей-то крик оборвался. Стражники попытались закрыть тяжёлые двери, но одну створку перекосило, а другую придавило обломками. Боковой проход тоже оказался завален. До узких окон под сводом было не добраться. Выйти из зала мы уже не могли.

Мама повела меня к камину — единственному месту, где ещё чувствовалось тепло. Она села на пол, притянула меня к себе, укрыла своим плащом.

— Всё будет хорошо, — повторяла она, но голос её дрожал. — Мы просто подождём, пока буря утихнет.

Я смотрела на огонь. Отблески скользили по маминым рукам и складкам плаща. Вдруг пламя пригнулось, хотя я не почувствовала сквозняка. По залу потянуло холодом.

Посреди зала заклубился дым. Он стянулся в тёмный вихрь, и пламя в камине взметнулось вверх, осыпав нас искрами. Мама прикрыла моё лицо ладонью.

Края вихря дрожали и расплывались. За ними было темно, словно в центре зала открылась глубокая щель. Из неё показалась рука, затем плечо и край длинного плаща.

Из вихря вышел человек. Его лицо скрывала тень; я различила высокий худощавый силуэт и светлые волосы. Когда сверкнула молния, в его глазах мелькнули холодные блики.

Мама перестала улыбаться. Рука, которой она прикрывала меня, застыла возле моего лица.

— Ты… — выдохнула она.

Незнакомец ответил, но его слова заглушил гром. Мама сильнее прижала меня к себе.

Над нами затрещал свод. На пол посыпалась известь, затем с грохотом рухнули камни и балки. Люди бросились в стороны. Пыль заслонила половину зала; из неё доносились крики и просьбы о помощи.

Возле упавшей балки лежал мужчина. Его ногу придавило чуть выше колена; из разорванной ткани торчал белый обломок кости. Он скрёб пальцами по полу, пытаясь отползти, но только размазывал кровь по камню. Потом потянулся к нам.

Мама закрыла мне глаза ладонью и прижала моё лицо к своей груди. Я всё ещё слышала, как он кричит.

Мне хотелось закрыть уши, но я не могла пошевелиться. Незнакомец даже не посмотрел туда, где погибли люди. Он двинулся к нам. Мама быстро поднялась и встала между нами.

— Не подходи! — вскрикнула она, заслоняя меня собой.

Но он не остановился. Крепость снова содрогнулась, сверху посыпались камни. Я закашлялась от пыли.

Мама отступила к камину и прижала меня к себе. Я чувствовала, как дрожат её руки. Незнакомец подошёл почти вплотную.

— Не трогай её, — прошептала мама.

Раздался оглушительный грохот. Перед глазами вспыхнул ослепительный свет. Я услышала мамин крик и почувствовала, как она закрыла меня собой. Дальше я ничего не помню.

Свет. Грохот. Пустота.

О том, что происходило дальше, я узнала много лет спустя. Дядя почти не рассказывал о той ночи. Если я спрашивала, отвечал коротко и вскоре переводил разговор на другое.

Больше я услышала от солдат, которые вместе с ним добрались до крепости. Они тоже говорили неохотно. Иногда замолкали посреди рассказа, и я не решалась их торопить. Некоторые подробности у них не совпадали, но то, как дядя нашёл меня, все запомнили одинаково.

Буря не утихала ещё двое суток. Дороги размыло, мост через ущелье рухнул. Только на третий день Дилюс смог добраться до крепости.

От башен остались обугленные развалины. Между камнями торчали переломленные балки. Под одной из них лежала женщина, всё ещё прижимавшая к груди ребёнка. Дальше из-под рухнувшей стены виднелись ноги в солдатских сапогах. Лица погибшего не было видно.

Дядя шёл от одного разрушенного зала к другому и звал выживших. Солдаты прислушивались, но в ответ слышали только ветер. Там, где раньше проходил коридор, тела лежали вперемешку с камнями. Одни были почти целиком погребены под обломками, другие оставались на виду — с раздробленными головами и руками, вывернутыми под тяжестью балок.

Даже воины, прошедшие не одну битву, останавливались перед завалами. Один отвернулся, прикрыв рот ладонью. Другой долго смотрел на маленькую руку, видневшуюся из-под камней, потом опустил голову.

— Это проделки демонов, — глухо произнёс кто-то.

Стоявший рядом солдат прошептал молитву Сете. Дядя ничего не ответил. Переступил через обломки и двинулся дальше.

В главном зале крыши почти не осталось. Холодный свет падал на расколотый камин и тела тех, кто пытался укрыться рядом с нами.

Там дядя и нашёл меня. Я лежала среди пепла, свернувшись клубочком. На мне не было ни крови, ни единой царапины.

Воздух вокруг едва заметно дрожал. Пыль кружила над камнями, но ни одна пылинка не оседала на моей коже.

Позже дядя признался, что возле меня испугался сильнее, чем среди мёртвых.

Он опустился на колено и осторожно коснулся моего плеча. Воздух дрогнул и успокоился. Я открыла глаза.

Солдаты рассказывали, что в них светилось бледное золото, почти серебряное в сером утреннем свете. Я посмотрела на дядю, улыбнулась и снова уснула. Сияние исчезло.

Он поднял меня на руки. Я тихо вздохнула и прижалась к нему.

— Богиня Сета коснулась её, — прошептал кто-то из солдат.

Дядя ничего не ответил.

Глава 2. Утро наследницы

Я резко проснулась, задыхаясь. Рука по привычке скользнула под подушку и нащупала холодную рукоять маленького кинжала. После той ночи я не могла уснуть, если рядом не было оружия.

В ушах всё ещё звучали грохот рушащихся стен и вой ветра. Я стиснула рукоять и прислушалась. В покоях было тихо.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь, и огляделась. Знакомые очертания покоев успокаивали: тяжёлые бархатные шторы, резной шкаф у стены, столик с графином воды. На книжных полках ровными рядами стояли старые тома в тёмных переплётах — часть из них принадлежала ещё деду. У камина всё ещё горел забытый на ночь светильник, отбрасывая мягкое золотистое свечение на стены.

Почти пятнадцать лет прошло с той ночи, когда дядя вытащил меня из обломков крепости. Я оказалась единственной выжившей. Тело матери так и не нашли. После недели поисков и разбора завалов её объявили погибшей.

В замке объявили недельный траур. В залах погасили праздничные светильники, слуги носили чёрные ленты, а в храме каждый день молились за погибших. Я помню, как ждала, что мама всё-таки вернётся. Мне казалось, пока её не нашли, никто не мог знать наверняка.

Потом траур закончился. Чёрные ленты сняли, во дворе снова зазвенели тренировочные мечи. О гибели мамы говорили как о несчастном случае: страшная буря, обрушившиеся стены, крепость, которая не выдержала урагана.

Но в моих воспоминаниях был ещё человек.

Когда я была маленькой, то несколько раз рассказывала дяде и жнецам о незнакомце, который вышел из тёмного вихря. О его светлых волосах, глазах, блеснувших в темноте, и о том, как мама заслонила меня собой.

Дядя уверял, что после пережитого легко спутать сон с явью. Жнецы соглашались с ним, объясняя, что испуганный ребёнок вполне мог принять игру теней за человеческую фигуру. Поначалу я отчаянно пыталась их переубедить, но чем настойчивее спорила, тем терпеливее они твердили, что память иногда обманывает.

Со временем их слова заставили меня усомниться в собственных воспоминаниях. Лицо незнакомца постепенно теряло чёткость, а его голос всё сильнее смешивался с грохотом грома. В конце концов я и сама почти поверила, что никакого человека не было.

Только кошмары продолжали возвращаться.

Я отпустила рукоять кинжала и закрыла глаза. Хотелось вспомнить маму не в ту ночь, а раньше — сидящей на краю моей кровати, с распущенными чёрными волосами. От неё пахло лавандовой водой. Она распутывала мои волосы пальцами, пока я рассказывала, что успела натворить за день. Иногда пыталась смотреть строго, но уголок рта выдавал её раньше, чем начинались нравоучения.

Однажды я спросила, почему её так веселят мои шалости.

— Потому что сама в детстве была ничуть не лучше, — призналась мама и велела никому об этом не рассказывать.

Я улыбнулась, вспомнив тот разговор. С мамой можно было говорить обо всём. Она никогда не отмахивалась от моих вопросов, терпеливо выслушивала даже самые нелепые истории и порой делилась своими секретами. Но стоило спросить об отце, как всё менялось. Мама переводила разговор, обещала рассказать позже или находила повод выйти из комнаты. После её гибели я пыталась узнать правду у дяди, но он отвечал так же уклончиво.

Я открыла глаза. Край кровати был пуст.

Некоторое время я ещё лежала, прислушиваясь к звукам просыпающегося замка. Где-то за дверью прошли слуги, внизу хлопнула створка. Обычные утренние звуки понемногу вытесняли из памяти грохот бури.

Наконец я откинула одеяло и встала. Холодный камень обжёг босые ступни. Я подошла к окну и распахнула створки. В комнату ворвался солёный воздух. За стенами замка разгорался рассвет.

Я росла в замке моего покойного деда. Он стоял на высоком холме у самого океана, где ветер почти никогда не стихал. С одной стороны к стенам подступали отвесные скалы, о которые с глухим грохотом разбивались волны. С другой начинался лес. За ним лежали приграничные земли, тянувшиеся на многие мили до Стены Сеты, разделившей Авразию много веков назад. Наше королевство, Луминор, находилось ближе к ней, чем большинство других человеческих земель.

Из моего окна Стены не было видно, но я знала, в какой стороне она находится. Жнецы учили, что Сета воздвигла её, чтобы оградить людей от демонов. Богине мы были обязаны жизнью и защитой; демонам приписывали войны, мор и бедствия. Даже обычную жестокость называли демонической.

Что именно осталось за Стеной, жнецы объясняли куда менее охотно. Они лишь говорили, что богиня отделила нас от зла, а потому незачем искать дорогу обратно к нему. Зато жнецы не уставали повторять, что приближаться к Стене строго запрещено. Даже опытные воины и охотники старались держаться от неё подальше, а о тех немногих, кто всё же решался нарушить запрет, чаще всего больше никто не слышал.

В детстве подобные истории, особенно рассказы о чудовищах, пугали меня до дрожи. С годами страх постепенно прошёл, и я стала воспринимать их скорее как страшные сказки, которыми взрослые удерживают любопытных детей от опасных поступков. Впрочем, выяснять, сколько в этих сказках правды, мне совершенно не хотелось.

Я перевела взгляд на двор.

Замок был построен не для красоты. Серый камень, узкие окна вместо широких витражей, высокие стены, по которым днём и ночью ходила стража. В пасмурные дни он казался мрачным и неприступным, но стоило солнцу пробиться сквозь тучи, как камень приобретал тёплый золотистый оттенок. Даже после плохого сна вид знакомых стен помогал успокоиться. Здесь был мой дом.

Прямо под башней раскинулся просторный внутренний двор. Каменные плиты, выложенные широкими кольцами, местами потрескались от времени, а в щелях пробивалась жёсткая трава. В центре находилась тренировочная площадка — утоптанная земля, окружённая невысоким каменным бордюром. Там уже упражнялись молодые воины.

Вдоль крепостной стены тянулись конюшни. Через открытые двери доносились фырканье и перестук копыт; у коновязи уже стояли осёдланные лошади. Конюх вёл одну из них через двор, осторожно обходя служанку с корзиной белья.

Из кузницы донёсся звон молота. От пекарни тянуло свежим хлебом, и я вдруг поняла, что голодна.

Чуть правее, у самого края обрыва, возвышался огромный дуб. У его корней стояла каменная чаша для подношений Сете. Иногда слуги и воины останавливались возле неё, склоняли головы и оставляли цветок или монету.

За крепостной стеной простирался океан, спокойный сейчас, но способный измениться за считанные минуты. У скал вода белела от пены, дальше темнела до самого горизонта. Ни паруса, ни лодки — сколько я себя помнила, здесь всегда было пусто.

Я ещё немного смотрела на воду, прислушиваясь к доносившимся снизу голосам. Постепенно они отвлекли меня, и я снова стала наблюдать за просыпающимся двором. Смотреть на привычную суету было легче, чем возвращаться в постель и пытаться уснуть. Ведь совсем скоро мне предстояло отвечать за этот двор, за людей внизу, за всё, что пока казалось таким привычным.

Дверь резко распахнулась, и в комнату влетела Мира — невысокая женщина лет сорока. Рыжие кудри выбились из-под белого чепца, веснушчатое лицо раскраснелось.

— Ваше высочество! — запыхавшись, воскликнула она. — Пора, пора! Завтрак скоро начнётся, а вы ещё не готовы!

Она подхватила халат, висевший на спинке кресла, едва не зацепившись ногой за ковёр.

— Осторожнее, — хмыкнула я.

— Я абсолютно осторожна, — уверенно заявила Мира и в тот же момент чуть не уронила серебряную щётку.

Я невольно улыбнулась и отошла от окна. Мира принялась раскладывать на туалетном столике ленты и заколки, а мой взгляд задержался на книжном шкафу.

Среди хроник, карт и историй о мореплавании лежала моя любимая книга — потёртый сборник о магических существах в тёмно-синем переплёте. Его подарила мне мама. В детстве она читала его перед сном, показывая рисунки драконов, сирен и лесных духов. После её смерти книгу читала Мира — смешно меняла голоса и иногда путала страницы.

Позже жнецы начали объяснять, что всё это выдумки. Как будущая королева, я изучала с ними молитвы, древние предания и храмовые обычаи. Но стоило заговорить о маминых историях, лица учителей становились строгими. В лучшем случае они называли их суевериями, в худшем — ересью, оставшейся со времён до Стены.

— Сета отделила нас от тьмы, ваше высочество, — повторял самый старый из них. — Не стоит искать добродетель там, где её нет.

Но когда мама читала о волшебных существах, в её голосе не было ни тени насмешки. Она говорила о них так же серьёзно, как учителя — о давно минувших войнах. Наверное, поэтому мамины истории запомнились мне лучше, чем их объяснения.

Я и теперь иногда доставала этот сборник. Корешок давно потрескался, рисунки потускнели, а знакомые строки я могла повторить, не заглядывая в книгу. Но всё равно листала её, вспоминая, как мама читала мне вслух.

— Сегодня будете завтракать с графиней Алисией, — сообщила Мира, перебирая заколки.

— А граф Дилюс уехал ещё на рассвете. Опять какие-то срочные дела на границе.

— Он сказал, когда вернётся?

— Нет, ваше высочество.

Мира усадила меня перед зеркалом и собрала волосы у меня за спиной. Я нахмурилась, наблюдая за её руками. Прежде дядя обычно предупреждал меня об отъезде сам. Теперь я всё чаще узнавала о нём от слуг.

Дилюс, мамин младший брат, заменил мне отца. После её смерти он принял управление Луминором и должен был оставаться регентом до моей коронации. По законам королевства наследник получал право взойти на трон в двадцать лет, а до моего двадцатого дня рождения оставалось всего три месяца.

При посторонних Дилюс всегда держался сдержанно. Он редко повышал голос и почти не улыбался, но одного его взгляда порой хватало, чтобы заставить замолчать целый зал. Даже советники, способные часами спорить друг с другом, при обращении регента отвечали коротко и по существу.

Я с детства привыкла к этой его строгости и знала, что стоит гостям разойтись, как дядя снова станет самим собой. Со мной ему не нужно было сохранять суровый вид, и за закрытыми дверями он охотно разговаривал, шутил и смеялся.

Когда я была маленькой, он терпеливо учил меня читать, несмотря на моё упрямство и привычку захлопывать книги при первой же неудаче. Позже именно дядя впервые вложил мне в руки меч и от души рассмеялся, когда выяснилось, что оружие настолько тяжёлое, что я едва могу оторвать его остриё от пола. Он помогал подниматься после падений, следил, чтобы я вовремя ела и ложилась спать, а во время гроз оставался рядом, пока страх не отступал и я не засыпала.

После смерти мамы Дилюс стал для меня самым близким человеком. Я любила его и никогда не сомневалась, что могу ему доверять.

И всё же бывали минуты, когда я чувствовала, что знаю далеко не всё о человеке, который меня вырастил. Иногда по ночам, спустившись в большой зал, я заставала дядю в кресле у камина. Он подолгу смотрел в огонь, погружённый в свои мысли, и казался таким усталым, что мне не хотелось его тревожить.

В последнее время это случалось всё чаще. Дилюс почти перестал проводить вечера со мной, зато подолгу задерживался в кабинете с начальником стражи и всё чаще уезжал к границе. В замке тоже многое изменилось: охрану усилили, часть караула заменили, а слугам запретили покидать ворота после заката. Даже конюшни дядя несколько раз проверял лично, хотя прежде оставлял это смотрителю.

Все эти перемены не давали мне покоя. Дядя никогда прежде не проявлял такой настороженности, и я никак не могла понять, чего именно он опасается. Несколько раз пыталась расспросить его о поездках к границе и усиленной охране, но Дилюс неизменно уверял, что всё спокойно, а затем переводил разговор на мои занятия. И всё же его слова плохо вязались с происходящим: стоило мне немного отвлечься, как в замке появлялись новые стражники или вводились очередные ограничения, о которых я узнавала от слуг.

Щётка зацепилась за очередной узелок, и я поморщилась. Мира осторожно освободила спутанные волосы и принялась разбирать их на пряди. Мои густые волосы цвета тёмного шоколада доходили почти до поясницы, и каждое утро служанке приходилось немало повозиться, прежде чем удавалось привести их в порядок.

— Ох, ваше высочество, — вздохнула она. — Если бы у меня были такие волосы, я бы уже лет десять как вышла замуж за какого-нибудь герцога.

— Тогда я начинаю понимать, почему ты так старательно их укладываешь, — улыбнулась я.

Мира сделала вид, что не заметила моей насмешки, и продолжила возиться с моими волосами, периодически отвлекаясь то на украшения, то на складки покрывала.

— И посмотрите, какие у вас глаза, — не унималась Мира. — Голубые, как летнее небо над океаном. Не удивлюсь, если сама Сета поцеловала вас в лоб при рождении.

Мира закрепила шпилькой выбившуюся прядь и, явно довольная результатом, отступила на шаг.

— Вот теперь другое дело.

Она подошла к креслу, где лежало приготовленное платье, и развернула его передо мной: голубое, с серебряной вышивкой вдоль воротника и рукавов.

— Идеально подойдёт к вашим глазам.

Я посмотрела на платье, затем перевела взгляд на сундук у стены, где лежал мой привычный тренировочный костюм. Тёмная кожа, удобные ремни, защитные вставки на локтях и коленях.

— Нет, Мира, — покачала я головой. — Я надену тренировочный костюм.

Служанка замерла.

— Но… ваше высочество! Графиня Алисия снова скажет, что вы позорите трон.

Я подошла к сундуку.

— Возможно, — ответила я, доставая костюм. — Но после завтрака я иду на площадку. Пусть хотя бы сегодня обойдётся без второго переодевания.

Мира посмотрела на платье, потом на костюм и со вздохом повесила наряд обратно.

— Другие принцессы мечтают о драгоценностях и танцах, а вы — о новом мече и дополнительном спаринге.

— Королева должна уметь не только красиво сидеть на троне, — ответила я, застёгивая ремни на предплечьях.

Мира покачала головой, хотя в её взгляде всё равно читалась гордость.

— Только ремень поправьте. Опять перекрутили.

Не дожидаясь ответа, она подошла и расправила перекрутившуюся кожу.

— Теперь другое дело, — довольно заметила служанка.

Я подошла к зеркалу, проверила, удобно ли сидят ремни, и поправила волосы у виска. Из отражения на меня смотрела всё ещё сонная девушка с чуть смуглой кожей и голубыми глазами, под которыми после беспокойной ночи залегли тени. Впрочем, для завтрака выглядела вполне прилично, а большего от себя сегодня и не требовала.

— Пойдём, Мира, — сказала я. — Графиня уже заждалась.

Мы вышли в длинный коридор, знакомый мне до последней трещины в каменных плитах. Миновали торжественный зал за тяжёлыми дверями и свернули в книжную галерею. По обеим сторонам тянулись дубовые шкафы; здесь пахло старой бумагой, кожей переплётов и полынью, которую слуги раскладывали от насекомых. Мира ловко обошла старинный глобус, вечно мешавший проходу, и оглянулась, проверяя, иду ли я следом.

Проходя через галерею, где вдоль стен висели портреты правителей нашего рода, я невольно замедлила шаг перед одним из них.

С портрета на меня смотрела мама. Чёрные волосы были собраны на макушке, золотисто-карие глаза казались удивительно живыми, а на губах играла та самая улыбка, которую я так хорошо помнила. Художнику удалось передать её почти безупречно, и всё же никакая картина не могла заменить воспоминаний о ней.

Мне захотелось задержаться ещё немного, но Мира осторожно коснулась моего локтя, напоминая, что нас ждут. Я бросила на портрет последний взгляд и нехотя продолжила путь.

— Ваше высочество, не стоит задерживаться. Графиня не любит ждать.

Мы спустились по короткой винтовой лестнице и прошли мимо ниши с мраморной статуей Сеты. У ног богини лежали свежие белые цветы. Один стебель упал на пол, и Мира на ходу наклонилась, чтобы вернуть его к остальным.

Дальше коридор становился светлее: вместо узких бойниц здесь были высокие окна, выходившие во двор. В конце находились двустворчатые двери Малой гостиной.

Мира тихо постучала, затем распахнула дверь и отступила, пропуская меня вперёд.

В Малой гостиной пахло кофе и тёплым хлебом. Стены были отделаны светлым деревом, на полу лежал мягкий ковёр с растительным орнаментом. Вдоль стен стояли глубокие кресла и низкие столики с фарфоровыми безделушками, которые Мира всякий раз обходила с особой осторожностью.

Утренний свет падал на длинный ореховый стол, накрытый для завтрака. Над ним висела бронзовая люстра с незажжёнными свечами.

Графиня Алисия уже сидела за столом. Едва я вошла, она подняла глаза, и её губы сжались.

— Наконец-то, — холодно произнесла она. — Я уже начала думать, что вы решили пропустить завтрак.

Алисия, жена моего дяди, медленно поднялась из-за стола и сразу стал заметен её большой беременный живот, аккуратно обтянутый дорогим шёлковым платьем цвета слоновой кости. Её пепельные волосы были уложены в безупречную высокую причёску, серые глаза смотрели внимательно и оценивающе, а тонкие аристократические черты лица подчёркивали привычную властность.