Журнал «Рассказы». Ярмарка посмертие

– Ну какая вам сковородка… – Лешка помолчал, сгорбился. – Могу сказать, чего же нет. Умерли вы, Анна Павловна. Я все ждал, ждал, все, что мог, съел, может спасут вас там…

– Да мне уже лет десять как пора, а я все не помру, – фыркнула Анна Павловна. – Не морщи лицо-то, было бы из-за чего. Да и внучка родит скоро, ей квартирка будет, чего по чужим углам… Куда поедем-то? В больницу?

Лешка кивнул и отвернулся. Семен Савельич незаметно взял последнюю булочку и капнул на нее липовым медом.

Анна Павловна переоделась в черно-синее платье с длинными рукавами, надушилась у зеркала и мазанула по губам блестящей помадой, причесала волосы. Постояла, улыбаясь своим мыслям и узкой прихожей. Попрощалась, поправила расческу на полочке, погасила торшер.

Запахи смыло, смыло и уют. Семен Савельич запутался в шнурках, никак не желая уходить из этого гостеприимного дома.

– Там совсем не страшно, – успокаивал Лешка, поглаживая пухлую припудренную ладонь.

– Правда? – усмехалась Анна Павловна.

– Чистая, мы только-только перед вами человека в кабинет проводили. Я боялся, что умирать куда хуже. Хотите, расскажу все в подробностях, чтобы легче было?

– Ты же мое золото! – Бабулька головой прижалась к его плечу. – Ты меня успокаиваешь, да? Да я сама кого надо… Я ж вижу, как слезки в глазах дрожат, но зря это. Ничего страшного в смерти нет, если ждешь ее долго и радуешься ее приходу. Там же столько нового, неожиданного! Еще и родственников, может, увидишь. А ты обо мне тут… Золото!

Лешка шмыгнул носом.

– Поплачь, поплачь. Потом легче с другими людьми будет, ты же провожать должен, утешать…

И Лешка разрыдался. Маленькая Анна Павловна в похоронном платье гладила его по плечам, по щекам, уговаривала, что надо выплакаться, чтобы и дальше службу свою нести, а он кивал и размазывал соль по лицу. Крепкий Лешка, который, казалось, едва ли не радовался тяжелой сочетанной травме и умел самого жуткого деда в деменции усмирить, уколоть и бережно до приемника довезти, тот самый Лешка, которому чем сложнее – тем лучше, стоял с опущенной головой и рыдал ребенком.

Семен Савельич незаметно выскользнул в подъезд, чтобы не топтаться у человека над душой. Пусть выдохнет, работы им и правда предстоит немало. Лешке нужна холодная голова, точность в каждом слове. Он и так с тем, повешенным, на удивление быстро справился, вряд ли бы у Семена Савельича получилось лучше.

Анна Павловна шагнула в скорую грациозно и торжественно, с широкой улыбкой. Мрачный Лешка с красными глазами плюхнулся на сиденье к Семену Савельичу.

– Слушай, – спросил гнусаво, отворачивая лицо, – а тебя-то за что работать засунули и после смерти? Я, может, за цыганку расплачиваюсь, за черствость. А ты-то?

– А я вообще человек говно, – искренне расхохотался Семен Савельич. – И жену поколачивал, и детей не любил, и выпить не дурак. Подворовывал опять же, на металлобазу свозил. Только работа на скорой и спасала, чтобы совсем уж не оскотиниться. Видимо, вечность теперь тут колесить буду, грехи замаливать, и лучше уж так, при деле. А вообще, мне кажется, что не про грехи это, – ты со своей цыганкой допотопной, уж прости, никак на злодея не тянешь. Другое тут что-то, важнее.

В перегородку вежливо постучали, и в окошке мелькнули темные бабулькины губы:

– Ребят, у меня тут конфеты в пальто завалялись шоколадные, с фундуком. Правда, прилипли к оберткам, растаяли… Хотите?

– Анна Павловна! – в сердцах сказал Лешка и, не удержавшись, шумно чмокнул ее в морщинистую щеку. – Вы и после смерти замечательная. Давайте свои конфеты сюда.

– Чего нам смерти ваши, когда мальчишки не кормлены!

Ивановна с Анной Павловной ушли на второй этаж, в бесконечный коридор с тысячей дверей, перешептываясь и хихикая. Прощались с Анной Павловной все – целовали и хвалили, напутствовали. Ивановна расчувствовалась и спрятала глаза под ладонью. Сколько раз она принимала вызовы и орала в трубку, мол, пусть бабка эта вредная сожрет нитроглицерин и не гоняет ребят понапрасну, – а все равно жалко.

На память об Анне Павловне остались шелестящий фантик в кармане и тепло внутри – Семен Савельич подумал по обыкновению, что это от заполненного желудка, но нет. Другое тут, точно другое.

То самое. Важное.

Лешка рухнул на раскладушку.

– Работенка-то эта получше, – сказал он негромко. – Будем, Семен Савельич, словами лечить, зачем нам эти уколы и таблетки.

– Куда ж деваться, если и после смерти покоя нет.

Ивановна вернулась с хрустящей бумажкой в руке:

– Алексей, топай наверх. Ждут тебя.

– Так скоро? – Он едва не упал с раскладушки, переворачиваясь набок. – С чего бы?

– Иди и уточни, – съязвила Ивановна, ни на кого не глядя. – Тут веками сидишь, и ничего, а этот два раза съездил, нате, вот ему свобода, прощение, черт знает что! Топай давай! Не маячь лицом своим счастливым.

Семен Савельич протянул руку, чтобы попрощаться, – хороший он, Лешка, зря наговаривает. Таких людей поискать. И как теперь без него на вызовы ездить?.. Семен Савельич только и мог, что в бараний рог скрутить и в салон сунуть, ему все эти разговоры – китайская грамота. Может, другого фельдшера дадут, конечно если тот на рабочем месте ласты склеит. Но разве ж такого Лешку найдешь?

– А ты не бурчи, – скомандовал Ивановне, – сама же не пойдешь, если предложат.

– Не пойду! – вскрикнула она и хрястнула мышкой по столу. – Без меня развалится все в секунду, куда же я пойду-то?!

– Вот и я не пойду, – вмешался Лешка, – работать надо.