Журнал «Рассказы». Ярмарка посмертие

– Устала ждать! Не торопятся даже.

Цыганка. Яркая, словно бы срисованная из самых стандартных представлений Семена Савельича о цыганах – полные губы с тонким золотым колечком, глаза в черном ободке, длинные серьги звенят морозом. Разве что пышных юбок на цыганке не хватало: бежевая толстовка, джинсы с вытянутыми коленями да обрезанные валенки на махровых красно-желтых носках.

Черный взгляд равнодушно скользнул по Семену Савельичу и прилип к Лешке.

– Вам не больно? – спокойно спросил он и кивнул на толстовку, заскорузлую, багряно-бурую от крови. И ладно бы пятна, ладно бы дыры от лезвий, но нет же – из живота у цыганки торчал целый арсенал. Ножи и ножнички, шампуры, ржавый прут, арматура, ве́ртел из той самой шаурмечной, где продавали ароматную баранину.

Семен Савельич смотрел завороженно, к горлу комом подступала тошнота – вряд ли у него теперь было горло, да и сама тошнота. Чувство казалось явным, живым.

Цыганка смахивала на жутковатого рукотворного ежа, разве что с иголками разной длины и формы. Все они матово блестели в неярком утреннем свете.

– Откуда такое богатство? – Лешка присел к ней, не решаясь дотронуться. Вытащишь хотя бы один нож – и кровь фонтаном, и острая кровопотеря, и тампонирование, и кровоостанавливающие, жгуты, повязки, и все равно ведь не довезут, сердце встанет, как еще от шока держится…

Семен Савельич ничего в медицине не смыслил, но у Лешки все отразилось на лице. То, что цыганка наверняка умерла, ничуть Лешку не утешало.

– Допросы устраивать? – сверкнули ее темные глаза. – Помогай лучше, спасатель.

– А чем я тут помогу? Я же не господь бог. Собирайся, поедем. Или понесем, черт его знает. Встать можешь?

– Могу. Не болит ничего.

– Это кто тебя так нашпиговал? – не удержался Семен Савельич, уже жалея, что не взял у Ивановны душистых папирос вместо своего безвкусного курева.

– А разница? – Она обнажила мелкие, острые зубы, словно хотела укусить, но быстро успокоилась. Качнула один из ножей пальцем: – Ткнул и ткнул, разозлила я его. Ничего тут такого нет. Только не болит, совсем. И побежали сразу, как будто я… Ну, я ножик вытащила – ничего. Снова воткнула – тоже ничего. Тут еще прут этот, я и его тоже, и не больно, кровь бежит, а мне спокойно.

– В себя ткнула? Ножиком? И всем остальным? – ласково уточнил Семен Савельич.

Цыганка фыркнула и отвернулась. Пока Лешка искал доску попрочнее, чтобы положить на нее пострадавшую и транспортировать до машины, она легко выдернула из себя все колющее и режущее (Лешка вопил и хватал ее за руки, она хмурилась и гортанно кричала в ответ). Затем спокойно поднялась и пошла, куда махнул рукой Семен Савельич. За ней потянулся свежий кровавый след, ножи и ве́ртел валялись на утоптанном снегу. Лешка стоял с открытым ртом.

– А мы зачем нужны тогда? – спросил он слабо и очень печально.

– Чтобы довезти и успокоить, – напомнил Семен Савельич. – Не расклеивайся, теперь вот такая у тебя боевая задача, адаптируйся. Уж тебе-то не впервой. Помнишь, прислали с Минздрава новые порядки, сколько времени там на осмотр, на переноску, по передаче вызовов и очередности? И как мы взвыли все, но ничего, смирились же. Считай, что это чиновнички наши опять шалят.

Лешка кисло улыбнулся в ответ.

Цыганка ждала у скорой, задрав толстовку и разглядывая дыры в собственном животе, заталкивала внутрь пальцы и цокала языком. И не страшно ей совсем – любопытно. Лешка все же усадил ее в машину, залил раны перекисью, забил ватными тампонами и проклеил пластырями.

– Не надо, – отбивалась цыганка, – нормально. Точно надо ехать?

– Если подохнуть хочешь, то не надо, – хлестнул он, потемнев лицом. Привычные действия будто бы вернули Лешку прежнего, спокойного и решительного. – Иначе вообще не довезем, кровопотеря большая. Да и смотреть на тебя не могу…

Он уколол ей что-то из чемоданчика, постучал в перегородку:

– Поехали. Я тут посижу.

На полдороге он принялся кричать и колотить в стенки то руками, то ногами, словно не мог найти ни двери, ни ручки. Семен Савельич, не церемонясь, встал посреди дороги, выбежал под вой клаксонов, распахнул дверь…

Цыганка расслаивалась, как прокисшее молоко, распадалась хлопьями и осыпалась на пол. Хлопья бледнели, выцветали, съеживались. Цыганка говорила что-то, но губы уже пропали, и звук не шел, только мерцал и рябил ее силуэт, только растворялись в полумраке белые бинты и куски лейкопластыря. Прошла минута или две, прежде чем цыганка исчезла.

Лешку колотило, он слепо нашел темный бутылек в укладке, зубами откусил головку и выпил залпом, как рюмку.

– Откачали? – хмуро уточнил Семен Савельич.

– Н-наверно… У нее все руки, ноги в шрамах – тонкие, старые. Себя резала. Как ударили на рынке, могла и упасть, а там пока в больницу, пока прооперировали… Вот она от скуки и утыкала себя, дожидаясь, выживет или нет. Выжила. Живучие они.

– И ладно. Поехали к Ивановне, чай и пряники. Лучше всего действует.

Это было правдой. Ивановна шумно радовалась, что еще один человек остался живым и почти целым, разливала кипяток по фарфоровым чашкам, а Лешка тем временем совсем скис. Казалось, что ему страшнее не умереть, а остаться вот таким безвольным, не способным ни на что. Ничего теперь от него не зависело – ни дети с температурой и недельным кашлем, ни старики с ишемическим инсультом и клинической смертью. Царапинке и той не поможешь. Что бы он ни делал, как бы ни старался, шанс спасти оставался там, в реальности, в мире живых и борющихся.

Тут шансов не находилось.

Семен Савельич старался поменьше думать и побольше болтать. Рассказывал, что́ у них за минувшие годы произошло на станции, как переживали коронавирус, как подтирались бумажками сверху от начальников всех мастей, как лечили и ездили, ездили и лечили… А тут и новый вызов подоспел.

– Чего? – перед выходом спросил Лешка.

– Сюрприз. – И Семен Савельич мог поклясться, что старенькая и сморщенная Ивановна кокетливо покраснела щечками. – Неприятный, конечно, но не забудется наверняка. Потом расскажете каково.

– В каком смысле «сюрприз»? – Лешка остановился в дверях, и Семен Савельич врезался ему в спину, заворчал. – Как можно ехать на вызов без понимания ситуации, мне же подготовиться…

И проглотил остаток слов, сморщился, как от горького.

– Тебе привезти надо чудика этого, – сочувственно сказала Ивановна, – а остальное решим. Ну, студент, соберись, мы же медики, когда нам горевать!

Половину дороги молчали, подбирали слова. Слова никак не хотели подбираться. Лешка вздыхал, общипывал дешевый кожзаменитель с подлокотника – в любое другое время Семен Савельич зарядил бы ему за это подзатыльник (да, махрится и облазит, но разве ж надо машину портить, помогать ей в старости этой уродливой?). Теперь все это казалось не важным. Город стоял в пробках, издеваясь над ними, пустой и серо-бледный, как фанерная декорация.

– Все цыганка из головы не идет, – с очередным вздохом признался Лешка.

– Привыкай. Где б мы еще такое увидали? Да и хорошо, что спасли. У нее наверняка семеро по лавкам и матушка старенькая.

– Да знаю я. Просто цыганки – это мое… моя… не знаю, в общем. Просто вспомнилось.

Семен Савельич покивал, подождал, пока Лешка соберется с мыслями. Ехали и ехали, думали каждый о своем.

– Один из первых вызовов был. За микрорайоном новым, за «человейниками», где пустырь и цыганский городок – знаешь ведь? Трущобы. Палатки там, контейнеры. Всюду вонища, грязь, глаза не открыть. И цыганка там лежала, пожилая, с острой болью в животе. Ну, я пощупал чуть – не страшно вроде. Она лежит и смотрит злобно, недовольна, что врачей вызвали. От госпитализации отказалась – меня только это и оправдывает, хотя и не оправдывает ни хрена… Я спазмолитик вколол и уехал, а потом ее другая бригада привезла. Разлитой перитонит, аппендикс порвался, заражение крови, в реанимацию.

– Наглухо?

– Откачали кое-как, и она почти сразу вернулась, хоть там и здоровому-то не выжить.

– А чего тогда куксишься?

– А того, что от моей безмозглости чуть человек не умер. Я рукой махнул – живут ведь, как бомжи, сами о себе не заботятся, чего я волноваться буду? Проверил бы нормально, там аппендицита классическая картина, силой бы увез, но… Побрезговал, и не человек вроде. У них там все загажено, собаки с людьми вповалку спят, вот и не стал задерживаться. Это я сейчас так спокойно тебе рассказываю, а до этого сколько даже себе признаться не мог. Стыдно. А если бы умерла?..

– Затаскали бы тебя с бумажками, премии лишили, да и все. Хотя цыганка, может и пронесло бы.

– В этом все и дело. А разница какая, цыганка или женщина эта, рожающая? Вещи простые, говоришь и удивляешься – ну дебил, ну по стандарту же, а не дойдет никак.

– Сколько бы ты ни проповедовал, люди разные, и к нам они по-разному, и мы к ним, я так думаю. Зато понятно, чего ты такой дотошный и правильный у нас, святоша, – хмыкнул Семен Савельич, проезжая в нужный двор.

– И пусть. Зато сплю крепко и без лишних волнений. Если получится еще поспать.

Долго колотили в дверь, прислушивались – шорохи, скрипы, будто ходит кто-то по комнатам, но не открывает. Типичный подъезд девятиэтажки пах стерильностью, и от этого Семен Савельич ежился, поводил лопатками – не бывает в жизни таких подъездов, в которых бы человеком не пахло. Даже на стройках не бывает. Ни хлорки, ни краски, ни гречки разваренной, ни кошачьих следов.

Мысли о собственной смерти стали привычными и почти успокаивающими, но вот эти столкновения с реальным, неправильным, неразумным… Хотелось к Ивановне, пусть и дальше чаем поит. Только не видеть, не понимать.

– Да открыто! – сипло и еле слышно крикнули из квартиры.

Лешка толкнул дверь.

Ивановна не обманула. Семен Савельич встал на пороге с открытым ртом. Просторная гостиная с высокими потолками, советская тусклая мебель и люстра, стеклянные капли, оборки. На люстре этой, старой и величественной, висел человек.

Первыми сработали Лешкины рефлексы – он кинулся, обхватил парня за ноги и приподнял, рявкнул Семену Савельичу:

– Табуретка!

– Да не волнуйтесь, я уже почти час вишу. – Голос был изломанный и бодрый. Паренек улыбался стеснительно, виновато, мол, напрасно спешили, время на него тратили.

Семен Савельич подошел и поправил отброшенную табуретку, пригляделся: сине-фиолетовое раздутое лицо, черные губы, багровые белки глаз. Совсем юный паренек лет восемнадцати или двадцати, со светлым пушком на подбородке и худыми руками едва ли не до колен. Он сам стянул веревку с шеи, сам сел, вскинулся:

– Нормально, говорю же! Прикиньте, мужики, болтался и болтался, даже скучно стало. Летал, пытался до потолка дотронуться, ногами стену зацепить, как на карусели, здорово так…

– И на хрена? – перебил Семен Савельич, падая в мягкое кресло на деревянных ножках. У его матушки такое же стояло, потом на дачу увезли – старое, непотребное, а не выбросишь ведь, крепкая вещица. На дрова пустили, когда клопы в нем завелись.

– Как это «на хрена»? Я ведь думал, задыхаться начну, боль дикая, воздуха не хватает, а тут спокойно все. Вот и пришлось качаться, как груше в грозу на ветке. Хотите, покажу?

– Не надо. – Лешка ощупывал курячью шею с багрово-вдавленной полосой. – Верим. Вешался зачем?

– А, так это… – он жутко улыбался, – я вычитал, что матери следует показать ценность человеческой жизни. Запилила совсем, ищи да ищи работу, а я инженер, и стихи сочиняю, настоящий поэт, между прочим. Какие грузчики или слесаря? Ищу, конечно, пока глухо, а она гундит и гундит.

– С матерью живешь? – Семен Савельич дождался кивка. – А она кем работает?

– Повариха, в школе, и полы трет после уроков.

– Матери, значит, нормально спину горбить, а ты чистенький слишком для этого?

– Семен Савельич, и кто у нас святоша? – поморщился Лешка, ощупывая позвонки. – Нотации по дороге прочитаешь. Значит, умирать не хотел?

– Нет, чего я, дурак, что ли?

У Семена Савельича потемнело в глазах, а паренек продолжал:

– Я матери позвонил, она на остановке уже была, ну я и в петлю… Еще и вас сразу вызвал, вдруг она сама не справится. А мама, наверное, в магазин заглянула, соседок там встретила или на молоке сроки годности проверяла, замешкалась. Я испугался сначала – задохнусь же, где она? И сразу так легко, спокойно стало… Давайте все же покажу, это весело очень, крутишься волчком, на одной шее держишься! С ума сойти, я что, бессмертный? Или шея такая крепкая?

Семен Савельич встал и в молчании протопал на кухню, за водой. Внутренности выкручивало, стискивало злобой. Больше всего он ненавидел таких вот, с ветром в голове, матери он доказать чего-то там хотел, дятел, а она теперь слезами умоется. Всю жизнь его тащила, воспитание пыталась дать, столько сил, любви вложено, и болтается такое вот, как в проруби, весело ему. А матери хоронить, кредиты брать, поминки устраивать для дружков его, таких же безмозглых. И молоденький, жить да радоваться, а теперь повезут его к Ивановне, и вряд ли откачают – шея болтается, как у петуха дохлого, свернутая, там и не поможешь ничем.

Семен Савельич вернулся, когда Лешка сидел на корточках напротив паренька и что-то втолковывал ему, ровно и спокойно. Синюшное лицо побледнело, стало молочно-голубым, от губ по щекам волнами разбегалась дрожь.

– Сломаны же позвонки, да? – шепотом спрашивал он, растирая горло.

Лешка кивал.

– И я же… я же не могу быть живым, да?

Лешка снова кивал.

– Так я чего… умер… что ли?

– Собирайся и поехали с нами в больницу. Там тебе все объяснят. – Лешка со вздохом закрепил сломанную шею в тугом воротнике, хотя смысла в этом не было, снял веревку со стеклянной люстры (наверняка большой материнской гордости), вздохнул.

Паренек не шевелился.

– Вот почему, да? И не больно, и висеть можно… Но как? Но разве…

– Да, – честно сказал Лешка и положил ладонь ему на плечо.

– Я же не хотел! Я же думал, она испугается, будет заботиться, мне же вечером с пацанами на ручей, мы мясо жарить будем, я ведь…

– Не будете. – Лешка глядел ему в глаза. – Такое случается, и подготовиться никак нельзя. Мы вчера только с напарником ехали с вызова – и авария, сразу наглухо. Так что суток еще не прошло, как мы мертвые, это не страшно совсем. И женщина у нас рожала, ее спасли, а мы с Савельичем тут остались, чтобы помогать. Ты не переживай, главное, все уже случилось. Все теперь нормально будет.

– А мама?.. А она без меня вообще как?!

Семен Савельич запыхтел. Как, как…

В тишине собрались, спустились, погрузились в машину. Паренек держал голову двумя руками, будто боялся, что она оторвется и поскачет по ступенькам. Семен Савельич торопливо выкурил сигарету в две затяжки, сплюнул в сугроб, застегнул куртку. Лезло в голову, першило, скреблось: зачем это все? Чтобы грузчиком не работать, чтобы матушка заботилась, а не на работу гнала?

Пора бы привыкнуть за столько лет, а он все удивляется.

Лешка поехал с пареньком в салоне, принялся что-то спокойно, терпеливо втолковывать. Семен Савельич сделал радио погромче, чтобы не слышать тонких всхлипов, чтобы Лешкин убаюкивающий голос не прорывался через пластиковую перегородку, чтобы…

Он не видел, как паренек раскачивался в петле, «словно в карусели, весело же», но отчего-то не мог выбросить эту картину из головы: высокие потолки, которые мать белила каждую весну, опрокинутая табуретка и тонкий мальчишечий силуэт, что кругами летает по комнате, придерживая рукой веревку на шее, и хохочет от удовольствия.

Ивановна не вышла их встречать – тоже, видимо, таких не любила. Лешка завел паренька под локоть. Тот цеплялся за него, словно потерявшийся на городском салюте мальчишка – в одной ладошке пышный ком сахарной ваты, в другой пустота без материнской руки. Лешка говорил и говорил без остановки, и лицо у паренька бледнело, разглаживалось. Он сжимал губы и кивал, смотрел перед собой. Смирялся.

– Принимай! – крикнул Семен Савельич в открытую дверь.

Из каморки выглянула недовольная Ивановна:

– Пошли, малахольный. Куда ж вас девать-то таких?..

Паренек вздрогнул, оглянулся на Лешку, шепнул:

– Я боюсь.

– Вешаться он не боится, а по кабинетам пройтись страшно! – громыхнула Ивановна, пунцовея щеками. Семен Савельич пригляделся к ней, но расспрашивать ни о чем не стал.

– Я с вами пойду, – перебил Лешка, заметив, как Ивановна набрала полные легкие для гневной отповеди.

– А давайте вообще все вместе пойдем! Процессией, траурной. Савельич, ты в трубу умеешь дуть или по барабану палочками стучать? Я чур буду бабка-плакальщица.

– Не ругайтесь, я просто сзади постою. Хорошо?

Паренек закивал быстро-быстро, вцепился в Лешкино плечо, и все они пошли – тяжело, медленно, с суровой какой-то неотвратимостью вышагивая по заплаткам пестрого линолеума, под мигание бело-желтых лампочек, и стены будто бы сами собой смыкались за ними. Семен Савельич вспомнил пряники, душистый пар из заварочного чайничка и выбросил все глупости из головы. Отдохнет сейчас, перекусит, а там и новый вызов. За каждого сердце рвать не станешь, не выдержит.

Вернулись Ивановна с Лешкой через полчаса, одинаковые лицами, спокойные.

– Отдали соколика, – сказала Ивановна. – Дурачок.

– Ладно уж, как по нему не прошлись только… – Лешка залпом выпил кружку кипятка и не заметил этого. – Сглупил, бывает.

– Такие глупости раз в жизни и бывают. – Семен Савельич набил полный рот пряниками и почти оттаял душой. Все же Ивановна мировая была женщина, душевная, и наверняка знала, чем помочь.

До следующего вызова, ночного, Семен Савельич успел немного подремать. Уютно поскрипывала раскладушка, мягкая, как пуховая перина, барабанил в окно мелкий дождь. Лешка просматривал больничные карты из стенного шкафа, беззвучно шевелил над ними губами. Кивал, пробегался пальцами по серым ломким листам. Все Семену Савельичу казалось таким обычным, смена как смена, слишком легкая для него, даже собственная смерть смазалась, подзабылась. Он понял вдруг с удивлением, что по прежней своей жизни и не скучает, да и по Лешке нельзя сказать, чтобы тот сильно мучился и рвался обратно, к живым. Чего, так быстро смирились и не попробовав повоевать?

Или просто разницы никакой нет, где и кого спасать?

Ивановна раскладывала пасьянсы, щелкая мышкой, морщилась и фыркала, почти уткнувшись носом в экран. Громко присвистнула от новой заявки:

– О, старая знакомая! И ваша наверняка тоже. Собирайтесь.

Уточнять не стала, выставила их на улицу и на толстую щеколду заперла дверь, хотя прятаться больше не от кого.

К ночи распогодилось, потеплело: раскисли сугробы под ногами, с крыш потекло, забарабанило, слилось с дождем, и асфальт чернел глянцево, напоминал утреннюю лужу крови. Хотелось подышать прохладой и влагой, потоптаться на улице, и Семен Савельич быстро прикурил.

А куда торопиться?

– Здорово ты с этим справился, – сказал через сигарету, сам себе удивляясь. – Молодец.

– Ему так легче, да и мне самому, если честно. – Лешка пожал плечами и все же потянулся к протянутой пачке. – Когда таблетки не помогают, и там… там тоже приходилось словом справляться.

– Ну, хоть чего-то нам оставили. Поехали, чего уж тянуть.

В квартирке на первом этаже их и правда поджидала старая знакомая – Лешке хватило одного взгляда на адрес, чтобы фыркнуть со смешком. Смешок сразу застрял в горле. Это в том городе, внешне похожем, но совершенно другом, можно было всю ночь мотаться на запоры или диареи, снижать поднявшееся на пять пунктов давление, сбивать температуру парацетамолом или заматывать порезы бинтом, а вот если тут вызывают, то… Дело плохо.

Знакомая встретила их в полутемной прихожей. Сиял торшер на длинной золотистой ножке, пахло сдобой и корицей, горьковатыми старушечьими духами.

– Анн Пална, – расшаркался прямо в подъезде Лешка, – карета и два кучера к вашим услугам.

– Проходи, не пускай сквозняки. Давайте накормлю вас и напою, а там уж и про болячки вспомним.

Семен Савельич замешкался, расшнуровывая в коридоре ботинки, – по стандартам мира живого, настоящего, разуваться на вызовах медикам запрещалось, мало ли что, но здесь ему показалось диким идти в грязной и мокрой обуви по мягким паласам, по вязаным коврикам. Лешка тоже остался в одних носках, драных, с прорехами на пятках, – и, кажется, чуть покраснел от этого.

Как будто мертвецам важны его носки.

И этот аромат свежих пышных булочек, и варенья с медом, и жженого сахара… У Семена Савельича закружилась голова – вспомнился стерильный подъезд и стылая, крепкая тоска, вспомнился человечек на веревке. А тут запахи такие, что голова кружится и улыбка во все лицо, как у мальчишки. Неужели за эти сутки он успел соскучиться по запахам, по человеческому теплу? Бабулька громыхала на кухне кружками, мелодично звякали блюдца.

– Давление? – спросил Лешка, ныряя за стол и пряча ноги.

– Уже отпустило давно. – Она отмахнулась. – Ешь давай, кожа до кости. Как жизнь-то в тебе держится?..

Семен Савельич хохотнул над ее словами и сел рядом с напарником. Крошечные фарфоровые кружечки терялись в руке, стол ломился от румяных плюшек, шанежек, ватрушек, жареных пирожков. Лешка тут же набрал полную тарелку и принялся быстро жевать, жмурясь от удовольствия, пока Анна Павловна насыпала карамель в тусклую хрустальную вазочку.

– Давление у Анны Павловны, – объяснил он для Семена Савельича. – Таблетки не помогают, вот и приходится сбивать в домашних, так сказать, условиях. А без чая она не выпускает – как чувствует, что плохо будет, наготовит, настряпает к каждому приезду.

– Ой, – она снова махнула пухлой ладошкой, – да ты честно говори. Бабка старая и одинокая, скучно ей по ночам, вот и гоняет скорую пообщаться да укольчик лишний поставить, есть такой грешок за мной, признаю. Я к трем или четырем часам стараюсь вызывать, ночью, когда вас мало кто ждет. Ешь, ешь, вот с капусткой бери…

– А я думаю, чего это он уйдет в подъезд и с концами? – Семен Савельич ткнул Лешку в бок.

– Семен Савельевич водитель у нас, возил меня к вам постоянно, тоже помогал. – Лешка едва проглотил половину булки, размером с кулак. – И не надо мне тут! Ты же помнишь, что я вечно то курник, то булочку с джемом!

– Помню, конечно. За такие булочки лишний раз и прокатиться не грех!

Анна Павловна зарделась от удовольствия.

Они смеялись о чем-то, вспоминали, как давление у Анны Павловны и правда улетало за двести, а Лешка никак не мог с ним справиться. Уговоры съездить в больницу не помогали. Анна Павловна шумно радовалась, что умрет в собственной постели, доставала гробовые, давала Лешке последние указания, чтобы внучкам передал, и просила заглянуть его на кухню, там хворост жареный, на водке, с сахарной пудрой, перекуси обязательно… И Лешка, отчаявшись, доказывал, что теперь не сможет лечить больных, потому что за сутки даже заскочить на станцию некогда, бич-пакет запарить, а кто после смерти Анны Павловны будет его кормить? Анна Павловна соглашалась, что умереть в таком случае никак не может. Сама натягивала манжету тонометра, а потом с гордостью показывала – работает терапия, падает давление.

Всё, только бы скорая не голодала.

Анна Павловна не давала гостям заскучать, без конца болтала и травила байки. Кое-где из ее веселых историй про друзей, родственников и родственников друзей торчали неприкрытые выдумки, топорщились, как мягкие иглы-волоски из кактуса.

Это напоминало детство – детство, которого у Семена Савельича никогда не было. Отец срывался на вахту, мать переезжала к очередному хахалю, бабушка лупила Сему за любой косой взгляд и заставляла извиняться за выкрики, зато баловала плюшками и ватрушками. На три этажа выше у нее над квартирой жил безногий старик, он варил окрестным мальчишкам леденцы из сахара и учил делать свистульки. Сема часто забегал к нему, носил хлеб и крупы, а старик в благодарность заваривал чай из сушеного реписа или ирги, кусты которых пышно разрастались в палисадниках.

Обрести Анну Павловну, хоть и после смерти, виделось истинным счастьем. Никакой изжоги от выпечки, никаких болей в ногах, никакого вонючего салона и долгого ожидания, когда и с работающей печкой, и в толстых ботинках пальцы на ногах немели. Уютная квартирка, богатырский хохот и спокойствие. Раньше у Семена Савельича не находилось времени на такие глупости, остановки, когда каждый блик на светлых обоях притягивал взгляд, завораживал.

Теперь времени предостаточно.

– Вкусно? И хорошо. Не буду вас больше задерживать, отпустило меня, полегчало.

– Анна Павловна, – Лешка прокашлялся, – поехали с нами, надо в больницу заглянуть. Приказ министерства новый вышел, иначе нас обоих премии лишат. А зарплата и так не балует…

– Ох уж это министерство ваше! – Она весело прищурилась. – Чего, не можешь сказать, так мол и так, окочурилась Анна Павловна, собирай котомочку – и в котелок, на сковородку…