Похищенный

И перемена мне предстояла, как вы услышите; но я должен сначала рассказать о разговоре с мистером Ричем, который вдохнул в меня немного мужества, чтобы переносить мои беды. Поймав его в благоприятной стадии опьянения (ибо трезвым он никогда не приближался ко мне), я взял с него слово хранить тайну и рассказал ему всю свою историю.

Он объявил, что это похоже на балладу; что он сделает всё возможное, чтобы помочь мне; что я должен получить бумагу, перо и чернила и написать одну строку мистеру Кэмпбеллу и другую мистеру Рэнкиллору; и что если я сказал правду, то десять против одного, что он сможет (с их помощью) вытащить меня и восстановить мои права.

— А пока, — говорит он, — не падай духом. Ты не один такой, я тебе скажу. Много мужчин окучивают табак за морем, а должны бы сидеть на коне у собственной двери дома. Много и много! А жизнь — всего лишь собрание вариантов, в лучшем случае. Посмотри на меня: я сын лэрда и больше чем наполовину доктор, а здесь я — последний из матросов у Хоусисона!

Я подумал, что было бы вежливо спросить его об истории его жизни.

Он громко свистнул.

— Никогда её не имел, — сказал он. — Я люблю веселье, вот и всё. — И он выскочил из кубрика.

ГЛАВА XVIII

Я РАЗГОВАРИВАЮ С АЛАНОМ В ЛЕСУ ЛЕТТЕРМОРА

Алан пришёл в себя первым. Он встал, подошёл к опушке леса, выглянул наружу, а затем вернулся и сел.

— Ну, — сказал он, — горячая была пробежка, Дэвид.

Я ничего не сказал и даже не поднял лица. Я видел убийство — и жизнерадостный, румяный джентльмен был сражён в одно мгновение; жалость к этому зрелищу всё ещё болела во мне, но это была лишь часть моей тревоги. Здесь было совершено убийство человека, которого Алан ненавидел; здесь Алан прятался в деревьях и убегал от солдат; и была ли его рука той, что стреляла, или только головой, что приказывала, — значило немного. По-моему, мой единственный друг в этой дикой стране был в высшей степени повинен в пролитии крови; я испытывал к нему ужас; я не мог смотреть на его лицо; я предпочёл бы лежать один под дождём на своём холодном острове, чем в этом тёплом лесу рядом с убийцей.

— Ты всё ещё устал? — спросил он снова.

— Нет, — сказал я, всё ещё уткнувшись лицом в папоротник. — Нет, я теперь не устал и могу говорить. Нам с тобой нужно расстаться, — сказал я. — Ты мне очень нравился, Алан, но твои пути — не мои пути и не Божьи; и короче говоря, нам нужно расстаться.

— Я вряд ли расстанусь с тобой, Дэвид, без какой-либо на то причины, — сказал Алан весьма серьёзно. — Если тебе что-то известно против моей репутации, то самое меньшее, что ты должен сделать, ради старого знакомства, — дать мне услышать это; а если ты просто потерял вкус к моему обществу, то мне следует судить, оскорблён ли я.

— Алан, — сказал я, — какой смысл? Ты отлично знаешь, что тот человек из Кэмпбеллов лежит в своей крови на дороге.

Он помолчал немного; затем говорит:

— Слышал ли ты когда-нибудь историю о Человеке и Добрых Людях? — под которыми он имел в виду фей.

— Нет, — сказал я, — и не хочу слышать.

— С вашего позволения, мистер Бальфур, я расскажу её вам, что бы там ни было, — говорит Алан. — Человек этот, видите ли, был выброшен на скалу в море, где, как оказалось, Добрые Люди имели обыкновение останавливаться и отдыхать, когда шли через Ирландию. Эта скала называется Скерривор, и она недалеко от того места, где мы потерпели кораблекрушение. Так вот, человек, кажется, так горько плакал, что ему бы только увидеть своего маленького ребёнка перед смертью! что наконец король Добрых Людей сжалился над ним и послал одного летучего, который принёс ребёнка в мешке и положил его рядом с человеком, где он лежал спящий. И когда человек проснулся, рядом с ним оказался мешок, и внутри него что-то шевелилось. Так вот, он, кажется, был из тех господ, которые всегда думают о вещах хуже всего; и для большей безопасности он пронзил мешок своим кинжалом, прежде чем открыть его, — и там лежал его мёртвый ребёнок. Я думаю про себя, мистер Бальфур, что вы с этим человеком очень похожи.

— Ты хочешь сказать, что не имел к этому отношения? — воскликнул я, садясь.

— Я скажу тебе сначала, мистер Бальфур из Шоуса, как друг другу, — сказал Алан, — что если бы я собирался убить джентльмена, то не стал бы этого делать в своей собственной стране, чтобы навлечь беду на свой клан; и я не пошёл бы без меча и ружья, с длинной удочкой на спине.

— Что ж, — сказал я, — это правда!

— А теперь, — продолжал Алан, вынимая свой кинжал и определённым образом кладя на него руку, — я клянусь на Святом Железе, что не имел ни искусства, ни доли, ни действия, ни мысли в этом.

— Благодарю Бога за это! — воскликнул я и протянул ему руку.

Он, казалось, не заметил её.

— И вот столько шума из-за какого-то Кэмпбелла! — сказал он. — Они не так уж редки, насколько я знаю!

— По крайней мере, — сказал я, — ты не можешь справедливо винить меня, ибо ты отлично знаешь, что ты рассказал мне на бриге. Но искушение и поступок — разные вещи, за что я снова благодарю Бога. Мы все можем быть искушены; но лишить жизни хладнокровно, Алан! — И я не мог больше говорить в тот момент. — И ты знаешь, кто это сделал? — добавил я. — Ты знаешь того человека в чёрном сюртуке?

— У меня нет ясного представления о его сюртуке, — хитро сказал Алан, — но мне почему-то кажется, что он был синим.

— Синий или чёрный, ты знал его? — сказал я.

— Я не мог бы просто добросовестно поклясться на него, — говорит Алан. — Он прошёл очень близко от меня, это правда, но странное дело — я как раз завязывал свои башмаки.

— Можешь ли ты поклясться, что не знаешь его, Алан? — воскликнул я, наполовину рассерженный, наполовину готовый рассмеяться его увёрткам.

— Пока нет, — говорит он. — Но у меня великолепная память на забывание, Дэвид.

— И всё же одно я видел ясно, — сказал я. — А именно, что ты подставил себя и меня, чтобы отвлечь солдат.

— Очень вероятно, — сказал Алан. — И так поступил бы любой джентльмен. Мы с тобой были невиновны в этом деле.

— Тем более причина, раз нас ложно подозревают, нам нужно убраться, — воскликнул я. — Невиновные, безусловно, должны идти перед виновными.

— Почему, Дэвид, — сказал он, — у невиновных всегда есть шанс оправдаться в суде; но для парня, который выпустил пулю, я думаю, лучшее место — вереск. Те, кто не окунал руки в маленькие трудности, должны очень помнить о положении тех, кто окунал. И это — хорошее христианство. Ибо если бы было наоборот и парень, которого я не мог ясно разглядеть, был бы на нашем месте, а мы на его (что вполне могло бы случиться), я думаю, мы были бы очень обязаны ему, если бы он отвлёк солдат.

Когда дело дошло до этого, я сдался. Но он всё время выглядел таким невинным и был в такой ясной добросовестности в том, что говорил, и так готов был жертвовать собой ради того, что считал своим долгом, что мой рот закрылся. Слова мистера Хендерленда вернулись ко мне: что мы сами могли бы поучиться у этих диких горцев. Что ж, здесь я получил свой урок. Мораль Алана была вся «хвостом вперёд»; но он был готов отдать за неё свою жизнь, какой бы она ни была.

— Алан, — сказал я, — я не скажу, что это хорошее христианство, как я его понимаю, но это достаточно хорошо. И вот я снова протягиваю тебе руку.

После этого он дал мне обе свои, сказав, что я, верно, наложил на него заклятие, ибо он может простить мне всё. Затем он стал очень серьёзным и сказал, что нам нельзя терять времени, и мы оба должны бежать из этой страны: он — потому что он дезертир, и теперь весь Аппин будет обыскан, как комната, и каждый обязан будет дать хороший отчёт о себе; а я — потому что я, несомненно, замешан в убийстве.

— О! — сказал я, желая дать ему небольшой урок. — Я не боюсь правосудия моей страны.

— Как будто это твоя страна! — сказал он. — Или как будто тебя будут судить здесь, в стране Стюартов!

— Вся Шотландия, — сказал я.

— Боже, иногда я дивлюсь на тебя, — сказал Алан. — Убит Кэмпбелл. Его будут судить в Инвераре, главном месте Кэмпбеллов; с пятнадцатью Кэмпбеллами в скамье присяжных и самым большим Кэмпбеллом из всех (а это герцог), восседающим на судейской скамье. Правосудие, Дэвид? То же правосудие, клянусь всем миром, которое Гленур нашёл недавно на обочине дороги.

Это напугало меня, признаюсь, и напугало бы ещё больше, если бы я знал, насколько точно были предсказания Алана; действительно, он преувеличил только в одном пункте — в присяжных было только одиннадцать Кэмпбеллов; но так как остальные четверо были в такой же зависимости от герцога, это значило меньше, чем могло показаться. Тем не менее, я воскликнул, что он несправедлив к герцогу Аргайлу, который (хотя и был вигом) был всё же мудрым и честным дворянином.

— Тьфу! — сказал Алан. — Человек он виг, без сомнения; но я никогда не стану отрицать, что он был хорошим вождём для своего клана. И что бы подумал клан, если бы застрелили Кэмпбелла, и никто не был бы повешен, а их собственный вождь — Генеральный судья? Но я часто замечал, — говорит Алан, — что у вас, низменных, нет ясного представления о том, что правильно и что неправильно.

Тут я наконец рассмеялся вслух, и к моему удивлению, Алан присоединился и засмеялся так же весело, как и я.

— Нет-нет, — сказал он. — Мы в Горной стране, Дэвид; и когда я говорю тебе бежать, поверь мне и беги. Без сомнения, тяжело прятаться и голодать в вереске, но ещё тяжелее лежать закованным в красной мундирной тюрьме.

Я спросил его, куда нам бежать; и когда он сказал «в Низменность», я немного охотнее согласился идти с ним; ибо, по правде, мне не терпелось вернуться и взять верх над своим дядей. К тому же Алан был так уверен, что не может быть и речи о правосудии в этом деле, что я начал бояться, что он может быть прав. Из всех смертей я действительно меньше всего хотел бы умереть на виселице; и картина этого зловещего инструмента пришла мне в голову с необычайной ясностью (как я однажды видел её выгравированной вверху баллады коробейника) и отбила у меня всякую охоту к судам.

— Я рискну, Алан, — сказал я. — Я пойду с тобой.

— Но имей в виду, — сказал Алан, — это не шутка. Тебе придётся лежать голодным и на жёстком, и терпеть много пустых животов. Твоей постелью будет вереск, и жизнь твоя будет подобна жизни преследуемого оленя, и ты будешь спать с рукой на оружии. Да, парень, ты истопчешь много усталых ног, пока мы выберемся! Я говорю тебе это с самого начала, ибо это жизнь, которую я хорошо знаю. Но если ты спросишь, какой у тебя ещё есть шанс, я отвечу: никакого. Либо уйти со мной в вереск, либо висеть.

— И это выбор, который очень легко сделать, — сказал я, и мы пожали друг другу руки.

— А теперь давай ещё разок взглянем на красные мундиры, — говорит Алан и повёл меня к северо-восточной опушке леса.

Выглянув между деревьями, мы могли видеть большую сторону горы, спускающуюся чрезвычайно круто к водам озера. Это была грубая часть, всё висячий камень, вереск и большие кусты берёзы; а в дальнем конце, в сторону Балачулиша, маленькие красные солдатики то ныряли, то выныривали на холмах и в лощинах, становясь всё меньше с каждой минутой. «Ура» больше не было, ибо, думаю, они нашли другое применение тому дыханию, что у них осталось; но они всё ещё держались следа и, несомненно, думали, что мы прямо перед ними.

Алан смотрел на них, улыбаясь про себя.

— Ай, — сказал он, — они изрядно устанут, прежде чем закончат это занятие! И так мы с тобой, Дэвид, можем сесть, перекусить, немного отдышаться и выпить из моей фляжки. Затем мы отправимся в Охарн, дом моего родича, Джеймса из Лощины, где я должен взять свою одежду, оружие и деньги, чтобы нам хватило; а затем, Дэвид, мы крикнем: «Вперёд, Удача!» — и пустимся в путь по вереску.

Итак, мы снова сели, поели и выпили в месте, откуда видели, как солнце садится в поле великих, диких, безлюдных гор, по которым мне теперь было суждено бродить с моим спутником. Отчасти пока мы так сидели, отчасти позже, по дороге в Охарн, каждый из нас рассказал о своих приключениях; и я изложу здесь столько из рассказа Алана, сколько кажется любопытным или необходимым.

Оказывается, он подбежал к фальшборту, как только волна прошла; увидел меня, потерял меня, снова увидел меня, когда меня кружило в сулое; и наконец мельком увидел меня, цепляющегося за рей. Именно это дало ему некоторую надежду, что я, возможно, всё же доберусь до земли, и заставило его оставить те подсказки и послания, которые привели меня (во грехах моих) в эту несчастную страну Аппин.

Тем временем те, кто ещё был на бриге, спустили шлюпку, и один или двое уже были в ней, когда пришла вторая волна, больше первой, и сдвинула бриг с места, и, несомненно, отправила бы его на дно, если бы он не ударился и не зацепился за какой-то выступ рифа. Когда он ударился в первый раз, он ударился носом, так что корма до тех пор была ниже. Но теперь его корму подбросило в воздух, а нос погрузился под воду; и с этим вода начала заливаться в носовой люк, как из мельничной плотины.

Краска сбежала с лица Алана даже при рассказе о том, что случилось дальше. Ибо в своих койках всё ещё лежали два человека, беспомощные; и они, видя, как вода заливается, и думая, что корабль тонет, начали громко кричать, и такими душераздирающими криками, что все, кто был на палубе, один за другим попрыгали в шлюпку и взялись за вёсла. Они не отъехали и двухсот ярдов, как пришла третья большая волна; и тут бриг подняло целиком над рифом; его паруса на мгновение наполнились, и он, казалось, пошёл в погоню за ними, но всё время оседая; и вскоре он опускался всё ниже и ниже, словно чья-то рука тянула его вниз; и море сомкнулось над «Ковенантом» из Дайзарта.

Они не проронили ни слова, пока гребли к берегу, оглушённые ужасом этих криков; но едва они ступили на пляж, как Хоусисон очнулся, словно от забытья, и велел им схватить Алана. Они колебались, имея мало вкуса к такому занятию; но Хоусисон был как дьявол, крича, что Алан один, что при нём большая сумма денег, что он был причиной потери брига и гибели всех их товарищей, и что здесь и месть, и богатство — на одной карте. Их было семеро против одного; в той части берега не было скалы, к которой Алан мог бы прижаться спиной; и матросы начали рассыпаться и заходить к нему сзади.

— А затем, — сказал Алан, — маленький человек с рыжей головой — я не помню, как его зовут.

— Рич, — сказал я.

— Ай, — сказал Алан. — Рич! Так вот, это он вступился за меня, спросил людей, не боятся ли они суда, и говорит: «Господи, я сам прикрою горца». Совсем не такой уж плохой маленький человек, этот маленький человечек с рыжей головой, — сказал Алан. — В нём есть искры порядочности.

— Что ж, — сказал я, — он был добр ко мне по-своему.

— И к Алану тоже, — сказал он. — И, честное слово, я found his way very good! Но видишь ли, Дэвид, потеря корабля и крики этих бедных парней очень тяжело легли на этого человека; и я думаю, это было причиной.

— Что ж, я так и думаю, — говорю я, — ибо в начале он был так же ретив, как и все. Но как к этому отнёсся Хоусисон?

— Мне почему-то кажется, что он отнёсся к этому очень плохо, — говорит Алан. — Но маленький человек крикнул мне, чтобы я бежал, и, право, я подумал, что это хорошее замечание, и побежал. Последнее, что я видел, — они стояли все кучей на пляже, как люди, которые не очень хорошо соглашались друг с другом.

— Что ты имеешь в виду? — сказал я.

— Ну, кулаки ходили, — сказал Алан. — И я видел, как один человек упал, как пара штанов. Но я подумал, что лучше не ждать. Видишь ли, в том конце Малла есть полоса Кэмпбеллов, а это плохая компания для такого джентльмена, как я. Если бы не это, я бы подождал и поискал тебя сам, не говоря уже о том, чтобы помочь маленькому человеку. (Забавно было, как Алан зациклился на росте мистера Рича, ибо, по правде говоря, один был не намного меньше другого.) — Итак, — говорит он, продолжая, — я пустился наутёк, и всякий раз, когда встречал кого-нибудь, кричал, что на берегу крушение. Парень, они не останавливались, чтобы возиться со мной! Ты бы видел, как они припустили к пляжу! А когда они туда добрались, то обнаружили, что получили удовольствие от пробежки, что всегда полезно для Кэмпбелла. Я думаю, это было наказанием для клана, что бриг пошёл ко дну целиком и не разбился. Но это было очень неудачно для тебя, это же; ибо если бы какие-то обломки выбросило на берег, они бы обыскали всё вдоль и поперёк и вскоре нашли бы тебя.

ГЛАВА XIX

ДОМ СТРАХА

Ночь опустилась, пока мы шли, и облака, разошедшиеся после полудня, снова сгустились, так что для этого времени года стало очень темно. Наш путь лежал по грубым склонам гор; и хотя Алан двигался с уверенным видом, я никак не мог понять, как он ориентируется.

Наконец, около половины одиннадцатого, мы поднялись на вершину склона и увидели внизу огни. Казалось, дверь дома стояла открытой и выпускала луч света от огня и свечей; а вокруг всего дома и усадьбы торопливо сновали пять или шесть человек, каждый нёс зажжённую головню.

— Джеймс, должно быть, лишился ума, — сказал Алан. — Если бы это были солдаты, а не мы с тобой, он был бы в прекрасной переделке. Но я полагаю, у него есть часовой на дороге, и он достаточно хорошо знает, что солдаты не нашли бы путь, которым мы пришли.

Затем он трижды свистнул определённым образом. Странно было видеть, как при первом же звуке все движущиеся факелы остановились, словно носители были испуганы; и как при третьем суета началась снова, как прежде.

Таким образом успокоив людей, мы спустились со склона, и у ворот усадьбы (ибо это место было похоже на процветающую ферму) нас встретил высокий, красивый мужчина за пятьдесят, который закричал Алану по-гэльски.

— Джеймс Стюарт, — сказал Алан, — я попрошу тебя говорить по-шотландски, ибо здесь со мной молодой джентльмен, который не знает другого. Это он, — добавил он, беря меня под руку, — молодой джентльмен из Низменности, и к тому же лэрд в своей стране, но я думаю, для его же здоровья будет лучше, если мы не будем называть его имя.

Джеймс из Лощины повернулся ко мне на мгновение и приветствовал меня достаточно вежливо; в следующее мгновение он уже повернулся к Алану.

— Это было ужасное происшествие, — закричал он. — Оно навлечёт беду на всю страну. — И он заломил руки.

— Тьфу! — сказал Алан. — Нужно принимать и горькое со сладким, парень. Колин Рой мёртв, и будь за это благодарен!

— Ай, — сказал Джеймс, — и, честное слово, я хотел бы, чтобы он был жив! Это всё хорошо — хвастаться и кичиться заранее; но теперь дело сделано, Алан; и кто понесёт вину? Происшествие случилось в Аппине — запомни это, Алан; платить придётся Аппину; а я человек, у которого есть семья.

Пока это происходило, я осматривал слуг. Некоторые были на лестницах, копаясь в соломенной крыше дома или хозяйственных построек, откуда они вытаскивали ружья, шпаги и разное военное оружие; другие уносили их; а по звуку кирок откуда-то ниже по склону я предположил, что они их закапывали. Хотя все они были так заняты, в их усилиях не было никакого порядка; люди боролись друг с другом за одно и то же ружьё и сталкивались друг с другом со своими горящими факелами; и Джеймс постоянно отрывался от разговора с Аланом, чтобы выкрикивать приказы, которые, по-видимому, никто никогда не понимал. Лица в свете факелов были похожи на лица людей, обуреваемых спешкой и паникой; и хотя никто не говорил громко, их речь звучала и тревожно, и сердито.

Примерно в это время из дома вышла девушка, неся свёрток или узел; и меня часто заставляло улыбаться то, как инстинкт Алана проснулся при одном только виде этого.

— Что это девушка несёт? — спросил он.

— Мы просто приводим дом в порядок, Алан, — сказал Джеймс своим испуганным и несколько подобострастным тоном. — Они будут обыскивать Аппин со свечами, и всё должно быть в порядке. Мы закапываем ружья и шпаги в болото, видишь ли; а это, я думаю, твоя собственная французская одежда. Мы её, пожалуй, закопаем.

— Закопать мою французскую одежду! — закричал Алан. — Черт возьми, нет! — И он схватил узел и удалился в амбар переодеваться, порекомендовав меня тем временем своему родичу.

Джеймс провёл меня на кухню и усадил со мной за стол, сначала улыбаясь и говоря очень гостеприимно. Но вскоре уныние снова вернулось к нему; он сидел, хмурясь и кусая пальцы; только время от времени вспоминал обо мне; и тогда говорил мне слово-другое и улыбался бедной улыбкой — и снова возвращался к своим личным страхам. Его жена сидела у огня и плакала, закрыв лицо руками; его старший сын сидел на корточках на полу, просматривая огромную кипу бумаг и время от времени поджигал одну и сжигал дотла; всё это время служанка с красным лицом шарила по комнате в слепой спешке от страха и хныкала на ходу; и то и дело кто-нибудь из мужчин просовывал лицо со двора и кричал, требуя приказаний.