Похищенный

С этой мыслью — ещё не признанной, но прочно засевшей в моей голове — я начал подражать его украдчивым взглядам; так что мы сидели за столом, как кошка с мышью, каждый тайно наблюдая за другим. Он не сказал мне больше ни слова — ни хорошего, ни плохого, — а был занят тем, что что-то тайно обдумывал в уме; и чем дольше мы сидели и чем больше я на него смотрел, тем более уверенным становился, что это «что-то» было недружелюбно ко мне.

Когда он очистил тарелку, он достал одну трубочку табаку, как утром, повернул табурет в угол камина и посидел некоторое время, куря ко мне спиной.

— Дэви, — сказал он наконец, — я тут подумал… — Он помолчал и повторил: — подумал. — Есть тут немного деньжонок, которые я наполовину обещал тебе ещё до твоего рождения, — продолжал он. — Обещал твоему отцу. О, ничего юридического, понимаешь; просто джентльмены шутили за вином. Что ж, я держал эти деньги отдельно — это было большим расходом, но обещание есть обещание, — и теперь они выросли ровно до суммы… ровно до… — тут он запнулся и замялся: — ровно до сорока фунтов! — Последнее он выпалил, бросив взгляд через плечо; и в следующее мгновение добавил, почти со взвизгом: — Шотландских!

Шотландский фунт равен английскому шиллингу, так что разница, внесённая этой второй мыслью, была существенной; я видел, кроме того, что вся история — ложь, выдуманная с какой-то целью, которую мне было трудно угадать; и я даже не пытался скрыть насмешливый тон, которым ответил:

— О, подумайте ещё, сэр! Фунтов стерлингов, я полагаю!

— Это я и сказал, — ответил мой дядя. — Фунтов стерлингов! А теперь выйди на минутку за дверь, только посмотри, какая там ночь, а я достану их тебе и снова позову.

Я исполнил его волю, усмехаясь про себя с презрением, что он думает, будто меня так легко обмануть. Ночь была тёмная, с несколькими низкими звёздами; и, стоя снаружи у двери, я услышал глухой стонущий ветер где-то далеко среди холмов. Я сказал себе, что погода какая-то грозовая и изменчивая, и не знал, какое огромное значение это будет иметь для меня до того, как вечер кончится.

Когда меня снова позвали, мой дядя отсчитал мне в руку тридцать семь золотых гиней; остальное было у него в руке — мелкими золотыми и серебряными; но тут у него сердце дрогнуло, и он запихал сдачу в карман.

— Вот, — сказал он. — Это тебе покажет! Я человек странный и с чужими держусь странно; но моё слово — моя порука, и вот тебе доказательство.

Дядя показался мне таким скрягой, что я остолбенел от этой внезапной щедрости и не мог найти слов, чтобы поблагодарить его.

— Ни слова! — сказал он. — Никаких благодарностей; мне не нужно благодарностей. Я исполняю свой долг. Я не говорю, что каждый так поступил бы; но что до меня (хоть я и бережливый малый), мне в радость поступить по справедливости с сыном моего брата; и мне в радость думать, что теперь мы поладим, как и подобает таким близким родственникам.

Я ответил ему так же любезно, как только мог; но всё время гадал, что будет дальше и зачем он расстался со своими драгоценными гинеями; ибо что до причины, которую он назвал, — её бы и младенец не принял.

Вскоре он покосился на меня.

— А теперь, — говорит, — услуга за услугу.

Я сказал, что готов доказать свою благодарность в любых разумных пределах, и ждал, ожидая какого-нибудь чудовищного требования. И всё же, когда он наконец набрался смелости заговорить, это было только затем, чтобы сказать мне (вполне справедливо, как я подумал), что он стареет и немного сдал, и что он ожидает, что я помогу ему по дому и в садишке.

Я сказал, что готов помочь.

— Ну, — сказал он, — давай начнём. — Он вытащил из кармана ржавый ключ. — Вот, — говорит, — ключ от лестничной башни в дальнем конце дома. Попасть туда можно только снаружи, потому что эта часть дома не достроена. Зайди туда, поднимись по лестнице и принеси мне сундук, который стоит наверху. Там бумаги, — добавил он.

— Можно мне свет, сэр? — сказал я.

— Нет, — сказал он очень хитро. — Никакого света в моём доме.

— Очень хорошо, сэр, — сказал я. — А лестница хорошая?

— Отличная, — сказал он; а затем, когда я уже шёл: — Держись стены, — добавил он. — Перил нет. Но лестница под ногами великолепная.

Я вышел в ночь. Ветер всё ещё стонал вдалеке, хотя ни единого дуновения не доносилось до дома Шоуса. Темнота сгустилась ещё больше, чем прежде; и я был рад идти, ощупывая стену, пока не добрался до двери лестничной башни в дальнем конце недостроенного крыла. Я вставил ключ в замочную скважину и только повернул его, как вдруг, без звука ветра или грома, всё небо озарилось диким огнём и снова стало чёрным. Мне пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы снова привыкнуть к темноте; и, признаться, я был уже почти ослеплён, когда ступил в башню.

Внутри было так темно, что, казалось, дышать почти невозможно; но я выставил вперёд ногу и руку и вскоре наткнулся одной на стену, другой — на самую нижнюю ступеньку лестницы. Стена на ощупь была из хорошего тёсаного камня; ступени тоже, хоть и несколько крутые и узкие, были из полированной кладки, ровные и крепкие под ногами. Помня слова дяди о перилах, я держался ближе к стене башни и пробирался в кромешной тьме с бьющимся сердцем.

Дом Шоуса был высотой в целых пять этажей, не считая чердаков. И вот, по мере того как я поднимался, мне показалось, что лестница становится воздушнее и как будто светлее; и я уже гадал о причине такой перемены, когда второй проблеск летней молнии пришёл и ушёл. Если я не закричал, то потому, что страх сжал мне горло; если не упал, то более по милости Небес, чем от собственной силы. Дело было не только в том, что вспышка осветила всё вокруг через проломы в стене, так что я, казалось, карабкался вверх по открытым лесам, но и в том, что тот же мимолётный свет показал мне, что ступени были разной длины и что одна моя нога в этот момент находилась в двух дюймах от пустоты.

Вот она, эта великолепная лестница! — подумал я; и с этой мыслью в моё сердце ворвался порыв какой-то злой отваги. Дядя послал меня сюда, конечно, чтобы я подвергся большой опасности, а может быть, и погиб. Я поклялся, что разберусь с этим «может быть», даже если сверну себе шею; опустился на четвереньки и, медленно, как улитка, ощупывая каждый дюйм впереди и проверяя крепость каждого камня, продолжал подниматься по лестнице. Темнота, в сравнении со вспышкой, казалось, удвоилась; и не только это, но мои уши были встревожены, а разум смущён великим переполохом летучих мышей в верхней части башни, и эти мерзкие твари, летя вниз, иногда бились о моё лицо и тело.

Башня, должен заметить, была квадратной; и в каждом углу ступень была сделанa из большого камня особой формы, чтобы соединять пролёты. И вот я подошёл к одному из таких поворотов, когда, ощупывая вперёд, как обычно, моя рука скользнула по краю и не нашла ничего, кроме пустоты за ним. Лестница дальше не вела; послать незнакомца подниматься по ней в темноте — значило отправить его прямиком на смерть; и хотя (благодаря молнии и моим собственным предосторожностям) я был в безопасности, одна мысль об опасности, в которой я мог оказаться, и о страшной высоте, с которой мог упасть, вызвала на моём теле пот, и ноги подкосились.

Но теперь я знал, что мне нужно; я повернул и ощупью спустился вниз с чудесным гневом в сердце. Примерно на полпути ветер поднялся с хлопком и потряс башню, а затем снова затих; следом пошёл дождь; и прежде чем я достиг уровня земли, он полил как из ведра. Я высунул голову в бурю и посмотрел в сторону кухни. Дверь, которую я за собой затворил, когда вышел, теперь стояла открытой и отбрасывала слабый отсвет; и мне показалось, что я вижу фигуру, стоящую под дождём, совершенно неподвижно, как человек, который прислушивается. А затем сверкнула новая ослепительная молния, которая ясно показала мне моего дядю — именно там, где я его вообразил; и сразу за ней грянул великий удар грома.

Теперь, думал ли мой дядя, что этот треск — звук моего падения, или слышал в нём глас Божий, обличающий убийство, — предоставляю вам угадать. По крайней мере, несомненно одно: его охватил какой-то панический страх, он вбежал в дом и оставил дверь открытой за собой. Я последовал за ним как можно тише и, неслышно войдя в кухню, остановился и стал наблюдать.

Он успел открыть угловой шкафчик и достать большущую бутыль аквавиты; теперь он сидел ко мне спиной за столом. Время от времени его охватывал приступ смертельной дрожи, и он громко стонал, а затем подносил бутылку к губам и пил спиртное прямо горлышком.

Я шагнул вперёд, подошёл вплотную сзади к тому месту, где он сидел, и внезапно хлопнул его обеими руками по плечам.

— Ах! — крикнул я.

Мой дядя издал какой-то надломленный крик, похожий на блеяние овцы, взмахнул руками и рухнул на пол, как мёртвый. Я был несколько потрясён этим; но сначала я должен был позаботиться о себе и не колеблясь позволил ему лежать там, где он упал. Ключи висели в шкафчике; и я намеревался вооружиться, прежде чем мой дядя снова придёт в себя и обретёт способность замышлять зло. В шкафчике было несколько бутылок — некоторые, по-видимому, с лекарствами; множество счетов и других бумаг, которые я с удовольствием бы перерыл, будь у меня время; и ещё кое-какие мелочи, которые мне были ни к чему. Затем я обратился к сундукам. Первый был полон муки; второй — мешков с деньгами и бумаг, связанных в пачки; в третьем, среди многих других вещей (и большей частью одежды), я найди ржавый, зловещего вида горский кинжал без ножен. Я спрятал его за пазуху и повернулся к дяде.

Он лежал так, как упал — весь скрюченный, с одним поджатым коленом и одной раскинутой рукой; лицо его имело странный синеватый оттенок, и он, казалось, перестал дышать. Меня охватил страх, что он умер; тогда я принёс воды и плеснул ему в лицо; он, казалось, немного пришёл в себя — задвигал ртом и затрепетал веками. Наконец он поднял глаза и увидел меня; и в его глазах появился ужас не от мира сего.

— Ну-ну, — сказал я. — Садитесь.

— Ты жив? — всхлипнул он. — О, человек, ты жив?

— Жив, — сказал я. — И спасибо вам за это.

Он начал с глубокими вздохами ловить воздух.

— Синий пузырёк, — сказал он. — В шкафу… синий пузырёк.

Дыхание его становилось всё медленнее.

Я подбежал к шкафчику и, действительно, нашёл там синий пузырёк с лекарством; на бумажке была написана доза. Я влил ему лекарство как можно скорее.

— Это припадок, — сказал он, немного оживая. — У меня припадки, Дэви. Сердце.

Я усадил его на стул и посмотрел на него. Правда, мне было немного жаль человека, который выглядел таким больным, но сверх того я был полон праведного гнева; и я перечислил ему один за другим пункты, по которым требовал объяснений: почему он лгал мне на каждом слове; почему он боялся, что я уйду от него; почему ему не нравилось, когда намекали, что он и мой отец были близнецами — «Потому что это правда?» — спросил я; почему он дал мне деньги, на которые, я был убеждён, не имел никаких прав; и, наконец, почему он пытался меня убить. Он выслушал меня всё в молчании; а затем, прерывающимся голосом, попросил отпустить его в постель.

— Я скажу тебе завтра, — сказал он. — Как перед смертью, скажу.

Он был так слаб, что я ничего не мог поделать, кроме как согласиться. Однако я запер его в его комнате, а ключ положил в карман; затем, вернувшись на кухню, развёл такой огонь, какого здесь не видели много-много лет, и, завернувшись в плед, улёгся на сундуках и заснул.

ГЛАВА V

Я ОТПРАВЛЯЮСЬ В КОРОЛЕВСКУЮ ГАВАНЬ

Ночью выпало много дождя; а на следующее утро подул горький зимний ветер с северо-запада, разгоняя рваные облака. Несмотря на это, ещё до того, как солнце показалось или последние звёзды исчезли, я пробрался к ручью и окунулся в глубокий крутящийся омут. Разгорячённый купанием, я снова сел у огня, подбросил топлива и принялся серьёзно обдумывать своё положение.

Теперь не оставалось сомнений во враждебности дяди; не оставалось сомнений, что я ношу свою жизнь в руках и что он не остановится ни перед чем, чтобы меня погубить. Но я был молод и горяч, и, как большинство парней, выросших в деревне, был высокого мнения о своей сметливости. Я пришёл к его двери не лучше нищего и немногим больше ребёнка; он встретил меня коварством и насилием; прекрасным завершением было бы взять верх и гнать его, как стадо овец.

Я сидел, обхватив колено, и улыбался огню; и в воображении я видел, как вынюхиваю одну за другой его тайны и становлюсь царём и правителем этого человека. Говорят, эссендинский колдун сделал зеркало, в котором люди могли читать будущее; должно быть, оно было сделано из иного вещества, чем горящие угли; ибо во всех образах и картинах, на которые я сидел и смотрел, не было ни корабля, ни моряка в мохнатой шапке, ни большой дубины для моей глупой головы, ни малейшего знака всех тех бед, которые созрели, чтобы обрушиться на меня.

Вскоре, распухнув от самомнения, я поднялся наверх и выпустил своего пленника на свободу. Он вежливо пожелал мне доброго утра; я ответил тем же, с высоты своего превосходства. Вскоре мы сели завтракать, как будто ничего не случилось.

— Что ж, сэр, — сказал я насмешливо, — вам больше нечего сказать мне? — А затем, так как он не дал членораздельного ответа: — Думаю, пора нам понять друг друга, — продолжал я. — Вы приняли меня за деревенского простачка, у которого не больше ума и смелости, чем у мешалки для каши. Я принял вас за хорошего человека, или, по крайней мере, не хуже других. Похоже, мы оба ошиблись. Что у вас за причина бояться меня, обманывать меня и покушаться на мою жизнь…

Он пробормотал что-то о шутке, о том, что любит немного повеселиться; а затем, увидев, что я улыбаюсь, переменил тон и заверил меня, что всё объяснит, как только мы позавтракаем. Я видел по его лицу, что у него нет для меня готовой лжи, хотя он усиленно трудился над её изобретением; и я, кажется, собирался сказать ему об этом, когда нас прервал стук в дверь.

Велев дяде сидеть на месте, я пошёл открывать и обнаружил на пороге полувзрослого парня в морской одежде. Едва увидев меня, он начал отплясывать какой-то матросский танец (о котором я прежде никогда не слышал и уж тем более не видел), щёлкая пальцами в воздухе и выделывая ногами прехитрые коленца. Несмотря на всё это, он был синий от холода; и в его лице было что-то — выражение между слезами и смехом, — что было очень трогательно и плохо сочеталось с его развязными манерами.

— Как жизнь, приятель? — сказал он надтреснутым голосом.

Я спокойно спросил его, какое у него дело.

— О, дело! — сказал он и начал петь:

*«Ибо в радость мне в ясной ночной тишине*

*В это время года…»*

— Ну, — сказал я, — если у вас нет никакого дела, то я буду так невежлив, что вышвырну вас вон.

— Постой, братец! — закричал он. — У тебя чувства юмора нет? Или ты хочешь, чтобы мне всыпали? Я принёс письмо от старого Хизиози [6] мистеру Белфлауэру. — Он показал мне письмо. — И я, приятель, — добавил он, — смерть как голоден.

[6] *Hoseason* в произношении мальчика — игра слов, передаю как «Хизиози».

— Ну, — сказал я, — заходи в дом, и ты получишь кусок, даже если я сам останусь голодным.

С этими словами я ввёл его и усадил на своё место; он жадно набросился на остатки завтрака, подмигивая мне между делом и корча рожи, которые, я думаю, бедняга считал мужественными. Тем временем мой дядя прочёл письмо и сидел задумавшись; затем внезапно он вскочил с видом большой живости, оттащил меня в самый дальний угол комнаты.

— Прочти это, — сказал он и вложил письмо мне в руку.

Вот оно, лежит передо мной, пока я пишу:

*«Гостиница «Хоус», Королевская Гавань.*

*Сэр, — я стою здесь со своим швартовом, и посылаю своего юнгу с извещением. Если у вас есть ещё какие-либо поручения за море, сегодня последний день, так как ветер поможет нам выйти из залива. Не стану отрицать, что у меня были столкновения с вашим поверенным, мистером Рэнкиллором; если это не будет скоро улажено, вы можете ожидать убытков. Я выставил на вас вексель, как указано на полях, и остаюсь, сэр, вашим покорнейшим и смиреннейшим слугой*

*Элайас Хоусисон.*

— Видишь, Дэви, — возобновил мой дядя, как только увидел, что я кончил читать, — у меня есть дело с этим человеком Хоусисоном, капитаном торгового брига «Ковенант» из Дайзарта. Так вот, если бы мы с тобой прошлись туда с этим парнем, я мог бы повидать капитана в «Хоусе», а может, и на борту «Ковенанта», если нужно подписать бумаги; и вместо потери времени мы могли бы заодно добраться до адвоката, мистера Рэнкиллора. После всего, что случилось, ты бы не поверил мне на голое слово; но Рэнкиллору ты поверишь. Он управляющий у половины здешних дворян; к тому же старик; очень уважаемый, и он знал твоего отца.

Я постоял немного, размышляя. Я направлялся в какое-то портовое место, которое, без сомнения, было многолюдным, и где мой дядя не осмелился бы применить насилие; и даже общество юнги уже служило мне некоторой защитой. Оказавшись там, я верил, что смогу настоять на визите к адвокату, даже если мой дядя сейчас неискренен, предлагая это; и, возможно, в глубине души мне хотелось поближе взглянуть на море и корабли. Вы должны помнить, что я всю жизнь прожил во внутренних холмах и всего два дня назад впервые увидел залив, лежащий, как синий пол, и парусные корабли, движущиеся по его поверхности, — не больше игрушек. Так или иначе, я принял решение.

— Очень хорошо, — сказал я. — Идёмте в Гавань.

Мой дядя надел шляпу и сюртук, прицепил старую ржавую саблю; затем мы затушили огонь, заперли дверь и отправились в путь.

Ветер дул с того холодного румба — северо-запада, и почти прямо нам в лицо. Был месяц июнь; трава вся побелела от ромашек, а деревья — от цветов; но, судя по нашим посиневшим ногтям и ноющим запястьям, время могло быть зимним, а белизна — декабрьским инеем.

Дядя Эбенезер брёл по канаве, переваливаясь с боку на бок, как старый пахарь, возвращающийся с работы. Он не проронил ни слова за всю дорогу; и мне пришлось искать разговора с юнгой. Он сказал, что его зовут Рэнсом, что он ходит в море с девяти лет, но не может сказать, сколько ему сейчас, потому что сбил счёт. Он показал мне татуировки, обнажая грудь навстречу ветру, несмотря на мои протесты (я думал, это его убьёт); он ужасно ругался, когда вспоминал, но больше как глупый школьник, чем как мужчина; и хвастался многими дикими и дурными делами, которые совершил: тайными кражами, ложными обвинениями, ах да, даже убийством; но всё это с такими неправдоподобными подробностями и такой слабой, безумной хвастливостью в подаче, что я скорее жалел его, чем верил ему.

Я спросил его о бриге (который он объявил лучшим кораблём из всех, что плавают) и о капитане Хоусисоне, которого он превозносил не менее громко. Хизиози (так он по-прежнему называл капитана) был, по его словам, человек, которому ни до чего нет дела — ни на небе, ни на земле; такой, про кого говорят, «пойдёт под всеми парусами до самого Страшного суда»; грубый, свирепый, беспринципный и жестокий; и всему этому мой бедный юнга выучился восхищаться как чему-то морскому и мужественному. Он признавал в своём кумире только один недостаток. «Он не моряк», — признался он. «Это мистер Шуан управляет бригом; он лучший моряк в деле, только пьёт; и я тебе говорю — верю! Вон, глянь-ка», — и, спустив чулок, он показал мне огромную, свежую, красную рану, от которой у меня кровь застыла в жилах. «Это он сделал — мистер Шуан сделал», — сказал он с гордым видом.

— Что! — воскликнул я. — Ты терпишь такое зверское обращение? Да ты не раб, чтобы с тобой так обходились!

— Нет, — сказал бедный простофиля, мгновенно меняя тон. — И он это узнает. Глянь-ка. — И он показал мне большой нож, который, по его словам, украл. — О, — говорит, — пусть только попробует; я его вызываю; я с ним разделаюсь! О, он не первый! — И он подтвердил это бедной, глупой, безобразной клятвой.

Я никогда не испытывал такой жалости ни к кому на этом свете, как к этому полоумному созданию, и меня начало посещать чувство, что бриг «Ковенант» (несмотря на своё благочестивое имя) немногим лучше ада на море.

— У тебя нет друзей? — спросил я.

Он сказал, что у него есть отец в каком-то английском порту, я забыл в каком.

— Он тоже был хорошим человеком, — сказал он, — но он умер.

— Именем Небес, — воскликнул я, — неужели ты не можешь найти себе честную жизнь на берегу?

— О, нет, — говорит он, подмигивая и глядя очень хитро. — Они бы отдали меня в учение. А я знаю трюк, который стоит двух таких, знаю!

Я спросил его, какое ремесло может быть таким ужасным, как то, которым он занимается, где он постоянно рискует жизнью — не только от ветра и моря, но и от ужасной жестокости тех, кто его хозяева. Он сказал, что это правда; а затем начал расхваливать эту жизнь и рассказывать, какое это удовольствие — сойти на берег с деньгами в кармане, тратить их по-мужски, покупать яблоки, хвастаться и поражать так называемых «тюфяков». «И потом, не всё так плохо, — говорит он. — Есть и хуже меня: есть двадцатифунтовики. О, Господи! ты бы посмотрел, как они убиваются. Я видел мужчину, такого же старого, как ты, я полагаю» — (я ему показался старым) — «ах, и у него была борода — и вот, как только мы вышли из реки и у него прошло дурманящее зелье — Боже! как он плакал и убивался! Я отлично над ним посмеялся, скажу я тебе! А ещё бывают маленькие: о, маленькие — это мои! Я их держу в порядке. Когда везём маленьких, у меня есть свой конец верёвки, чтобы их отходить». И так он продолжал, пока до меня не дошло, что под «двадцатифунтовиками» он имел в виду тех несчастных преступников, которых отправляли за море в рабство в Северную Америку, или ещё более несчастных невинных, которых похищали или заманивали в ловушку (как тогда говорили) ради частной выгоды или мести.

Как раз тогда мы поднялись на вершину холма и увидели внизу Гавань и Бухту. Ферт-оф-Форт, как хорошо известно, сужается в этом месте до ширины порядочной реки, что создаёт удобную переправу на север и превращает верхний плёс во внутреннюю гавань для всевозможных судов. Прямо посреди узкого места лежит островок с развалинами; на южном берегу построен причал для парома; и в конце причала, по другую сторону дороги, на фоне хорошенького сада из падубов и боярышника, я разглядел здание, которое называлось гостиница «Хоус».

Город Квинсферри лежит дальше к западу, и окрестности гостиницы выглядели в этот час довольно пустынно, потому что паром только что ушёл на север с пассажирами. Однако у причала лежал ялик, и несколько матросов спали на банках; как объяснил мне Рэнсом, это была шлюпка брига, ожидающая капитана; а примерно в полумиле, одиноко на якоре, он показал мне сам «Ковенант». На борту кипела морская суета; реи вставали на место; и так как ветер дул с той стороны, я слышал песню матросов, тянущих канаты. После всего, что я наслушался по дороге, я смотрел на этот корабль с крайним отвращением; и от всего сердца жалел всех бедных душ, которым суждено было плавать на нём.