Похищенный

Мы все трое остановились на гребне холма; и тут я перешёл дорогу и обратился к дяде.

— Я считаю нужным сказать вам, сэр, — говорю я, — ничто на свете не заставит меня подняться на борт этого «Ковенанта».

Он, казалось, очнулся от сна.

— А? — сказал он. — Что ты сказал?

Я повторил.

— Ну, ну, — сказал он, — придётся тебя ублажить, видно. Но чего мы здесь стоим? Холод смертельный; и если я не ошибаюсь, на «Ковенанте» готовятся к отплытию.

ГЛАВА VI

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В КОРОЛЕВСКОЙ ГАВАНИ

Как только мы вошли в гостиницу, Рэнсом провёл нас наверх в маленькую комнату с кроватью, натопленную, как печь, огромным угольным огнём. За столом у самого камина сидел и писал высокий, смуглый, серьёзный на вид человек. Несмотря на жару в комнате, на нём была толстая морская куртка, застёгнутая до самого горла, и высокая мохнатая шапка, надвинутая на уши; и всё же я никогда не видел человека — даже судью на скамье, — который выглядел бы спокойнее, сосредоточеннее и увереннее в себе, чем этот корабельный капитан.

Он немедленно встал и, шагнув вперёд, протянул свою большую руку Эбенезеру.

— Рад видеть вас, мистер Бальфур, — сказал он прекрасным глубоким голосом, — и рад, что вы поспели вовремя. Ветер попутный, и tide [1] поворачивает; мы увидим, как старый угольный бакен загорится на острове Мэй ещё до наступления ночи.

[1] *Прилив и отлив* — в оригинале *tide*, оставляю как есть для колорита.

— Капитан Хоусисон, — ответил мой дядя, — вы держите свою комнату невыносимо жаркой.

— Это у меня привычка, мистер Бальфур, — сказал капитан. — Я от природы зябкий человек; у меня холодная кровь, сэр. Ни мех, ни фланель — нет, сэр, ни горячий ром — не могут согреть то, что называется температурой. Сэр, это свойственно большинству людей, которые, как говорится, прошли карбонад [2] в тропических морях.

[2] *Carbonadoed* — жаргонное слово, означающее «закалённый» или «обожжённый» солнцем; передаю как «прошли карбонад».

— Что ж, что ж, капитан, — ответил мой дядя, — каждый таков, каким создан.

Но случилось так, что эта причуда капитана сыграла большую роль в моих злоключениях. Ибо хотя я обещал себе не спускать глаз с родственника, я был одновременно и слишком нетерпелив взглянуть поближе на море, и слишком измучен духотой в комнате, так что когда он велел мне «сбегать вниз и развлечься немного», я был достаточно глуп, чтобы послушаться его.

Итак, я ушёл, оставив двух мужчин за бутылкой и грудой бумаг; пересёк дорогу перед гостиницей и спустился на берег. При таком ветре только маленькие волны, не намного больше тех, что я видел на озере, бились о берег. Но водоросли были мне в новинку — одни зелёные, другие бурые и длинные, а некоторые с маленькими пузырьками, которые хрустели у меня между пальцами. Даже так далеко вверх по заливу запах морской воды был чрезвычайно солёным и волнующим; к тому же «Ковенант» начинал распускать паруса, которые висели на реях гроздьями; и дух всего, что я видел, погрузил меня в мысли о далёких плаваниях и чужих краях.

Я посмотрел также на матросов с ялика — крупных коричневых парней, некоторые в рубашках, некоторые в куртках, некоторые с цветными платками на шеях, один с парой пистолетов, засунутых в карманы, двое или трое с узловатыми дубинками, и все со своими ножами. Я перекинулся парой слов с одним, который выглядел менее отчаянным, чем его товарищи, и спросил его об отплытии брига. Он сказал, что они снимутся с якоря, как только начнётся отлив, и выразил радость покинуть порт, где нет ни таверн, ни скрипачей; но всё это с такими ужасными ругательствами, что я поспешил уйти от него.

Это отбросило меня обратно к Рэнсому, который казался наименее порочным из этой шайки и вскоре вышел из гостиницы и подбежал ко мне, крича о миске пунша. Я сказал ему, что не дам ему ничего подобного, потому что ни ему, ни мне не по возрасту такие излишества. «Но стакан эля ты можешь получить, и добро пожаловать», — сказал я. Он корчил мне рожи и обзывал меня; но всё же был рад получить эль; и вскоре мы уселись за столик в передней комнате гостиницы и оба с аппетитом ели и пили.

Тут мне пришло в голову, что, поскольку хозяин был человеком из этих мест, мне не мешало бы подружиться с ним. Я предложил ему разделить с нами трапезу, как было в обычае в те дни; но он был слишком великим человеком, чтобы сидеть с такими жалкими клиентами, как Рэнсом и я; и он уже выходил из комнаты, когда я окликнул его и спросил, знает ли он мистера Рэнкиллора.

— Тьфу, да, — говорит он. — И очень честный человек. И, о, кстати, — говорит он, — это вы пришли с Эбенезером? — И когда я ответил утвердительно: — Так вы ему не друг? — спросил он, имея в виду на шотландский манер, что я не родственник.

Я ответил, что нет, никакой.

— Я так и думал, — сказал он. — А всё же у вас есть что-то от мистера Александра.

Я сказал, что, похоже, Эбенезер не пользуется доброй славой в этих краях.

— Без сомнения, — сказал хозяин. — Он злой старик, и многие хотели бы увидеть, как он корчится на верёвке. Джанет Клаустон и многие другие, кого он выгнал из дома и из родного крова. А ведь когда-то он был славным молодым парнем. Но это было до того, как распространился слух о мистере Александре, что его и сгубило.

— А что за слух? — спросил я.

— О, просто что он убил его, — сказал хозяин. — Вы никогда не слышали?

— А за что бы он его убил? — сказал я.

— А за чем же ещё, как не за место? — сказал он.

— Место? — сказал я. — Шоус?

— Никакого другого места я не знаю, — сказал он.

— Ах, вот как? — сказал я. — Это правда? Был мой… был Александр старшим сыном?

— Именно так, — сказал хозяин. — А иначе зачем бы его убивать?

И с этими словами он ушёл, как и торопился с самого начала.

Конечно, я догадывался об этом уже давно; но одно дело догадываться, другое — знать; и я сидел, оглушённый своей удачей, и едва мог поверить, что тот самый бедный парень, который всего два дня назад брекал в пыли из Эттрикского Леса, теперь был одним из богачей земли, имел дом и обширные земли и мог завтра же сесть на коня. Все эти приятные вещи и тысяча других теснились в моём уме, пока я сидел, уставившись перед собой в окно гостиницы, не обращая внимания на то, что вижу; помню только, что мой взгляд упал на капитана Хоусисона, который стоял внизу на причале среди своих матросов и говорил с какой-то властностью. И вскоре он зашагал обратно к дому — без малейшей морской неуклюжести, неся свою прекрасную высокую фигуру с мужественной осанкой и всё с тем же спокойным, серьёзным выражением лица. Я задавался вопросом, могли ли истории Рэнсома быть правдой, и наполовину не верил им; они так плохо вязались с обликом этого человека. Но на самом деле он не был ни таким хорошим, как я его воображал, ни таким плохим, каким его считал Рэнсом; ибо, по сути, он был двумя разными людьми и оставлял лучшего из них позади, как только ступал на борт своего корабля.

Следом я услышал, как дядя зовёт меня, и застал их обоих на дороге. Ко мне обратился капитан — с видом (очень лестным для молодого парня) серьёзного равенства.

— Сэр, — сказал он, — мистер Бальфур рассказал мне о вас много хорошего; и с моей стороны, мне нравится ваша наружность. Жаль, что я не задержусь здесь дольше, чтобы мы могли получше подружиться; но будем довольствоваться тем, что есть. Вы подниметесь на борт моего брига на полчаса, пока не начнётся отлив, и выпьете со мной пунша.

Признаться, мне не терпелось увидеть внутренность корабля больше, чем можно выразить словами; но я не собирался подвергать себя опасности и сказал, что у нас с дядей назначена встреча с адвокатом.

— Ай-ай, — сказал он. — Он мне передал. Но видите ли, шлюпка высадит вас у городского причала, а это всего в одном броске камня от дома Рэнкиллора. — И тут он внезапно наклонился и шепнул мне на ухо: — Берегитесь старого лиса; он замышляет недоброе. Поднимитесь на борт, я хочу перемолвиться с вами словом. — Затем, взяв меня под руку, он продолжал вслух, направляясь к своей шлюпке: — Но скажите, что мне привезти вам из Каролины? Любой друг мистера Бальфура может приказывать. Трубку табаку? Индейские перья? Шкуру дикого зверя? Каменную трубку? Пересмешника, который мяукает, как кошка? Кардинала, который красен, как кровь? — Выбирайте и говорите, что пожелаете.

К этому времени мы были уже у шлюпки, и он помогал мне сесть. Мне и в голову не приходило отказываться; я думал (бедный дурак!), что нашёл хорошего друга и помощника, и радовался, что увижу корабль. Как только мы все разместились, шлюпку оттолкнули от причала, и она начала двигаться по воде; и из-за удовольствия от этого нового движения, из-за удивления от нашего низкого положения, от вида берегов и растущих размеров брига по мере нашего приближения к нему, я едва понимал, что говорит капитан, и, должно быть, отвечал ему наугад.

Как только мы пристали к борту (я сидел, разинув рот от высоты корабля, сильного гула прилива о его бока и весёлых криков матросов за работой), Хоусисон, заявив, что мы с ним должны подняться на борт первыми, приказал спустить тали с грота-рея. Меня вздёрнули в воздух и опустили на палубу, где капитан стоял, готовый меня принять, и мгновенно снова сунул свою руку под мою. Я простоял там некоторое время, немного ошеломлённый неустойчивостью всего вокруг, может быть, немного испуганный, но в высшей степени довольный этими странными зрелищами; капитан тем временем указывал на самые странные и называл их имена и назначения.

— Но где мой дядя? — спросил я вдруг.

— Ай, — сказал Хоусисон с внезапной суровостью. — Вот в чём дело.

Я почувствовал, что пропал. Изо всех сил я вырвался от него и побежал к фальшборту. И действительно, шлюпка уже отчаливала к городу, и мой дядя сидел на корме. Я издал пронзительный крик:

— Помогите! Помогите! Убивают! — так что обе стороны гавани зазвенели от него, и мой дядя повернулся на своём сиденье и показал мне лицо, полное жестокости и ужаса.

Это было последнее, что я видел. Сильные руки уже оттаскивали меня от борта; и тут меня словно поразил громовой удар; я увидел большую вспышку огня и упал без чувств.

ГЛАВА VII

Я ВЫХОЖУ В МОРЕ НА БРИГЕ «КОВЕНАНТ» ИЗ ДАЙЗАРТА

Я очнулся в темноте, в сильной боли, связанный по рукам и ногам, оглушённый множеством незнакомых звуков. В ушах у меня стоял рёв воды, словно от огромной мельничной плотины, хлёсткие удары тяжёлых брызг, грохот парусов и пронзительные крики матросов. Весь мир то стремительно взлетал вверх, то стремительно падал вниз; и я был так болен и изранен телом, а разум мой так спутан, что мне потребовалось много времени — метаясь мыслями и каждый раз снова оглушаемый болью, — чтобы осознать, что я лежу где-то связанный в чреве этого злополучного корабля и что ветер, должно быть, усилился до шторма. С ясным пониманием моего положения на меня обрушилась тьма отчаяния, ужас раскаяния в собственной глупости и приступ гнева на моего дядю — и это снова лишило меня чувств.

Когда я снова вернулся к жизни, тот же гул, те же беспорядочные и яростные движения сотрясали и оглушали меня; и вскоре к моим прочим болям и страданиям добавилась морская болезнь непривычного сухопутного человека. В ту пору моей авантюрной юности я вытерпел много лишений; но ни одно не было таким сокрушительным для моего ума и тела и не освещалось такими слабыми надеждами, как эти первые часы на борту брига.

Я услышал пушечный выстрел и подумал, что шторм оказался для нас слишком силён и мы палим сигналы бедствия. Мысль об избавлении — даже о смерти в морской пучине — была мне желанна. Однако дело было не в том; но (как мне рассказали потом) это была обычная привычка капитана, которую я здесь описываю, чтобы показать, что даже у самого дурного человека может быть более добрая сторона. Оказалось, мы проходили в нескольких милях от Дайзарта, где был построен бриг и где старая миссис Хоусисон, мать капитана, несколько лет назад поселилась; и никогда «Ковенант» не пропускал это место днём — ни идя в море, ни возвращаясь, — без пушечного выстрела и поднятых флагов.

У меня не было меры времени; день и ночь были одинаковы в этой зловонной пещере корабельных внутренностей, где я лежал; и страдания моего положения растягивали часы вдвое. Поэтому как долго я пролежал, ожидая, не разобьётся ли корабль о скалы или не почувствую ли, как он валится носом в морские глубины, — я не имею возможности вычислить. Но сон наконец украл у меня сознание страданий.

Меня разбудил свет ручного фонаря, светящего мне в лицо. Небольшой мужчина лет тридцати, с зелёными глазами и спутанными светлыми волосами, стоял и смотрел на меня сверху вниз.

— Ну, — сказал он, — как дела?

Я ответил всхлипом; и тогда мой посетитель пощупал мой пульс и виски и принялся мыть и перевязывать рану на моём скальпе.

— Ай, — сказал он, — сильный удар. Что, парень? Выше голову! Мир не кончился; ты плохо начал, но начнёшь лучше. Ты ел что-нибудь?

Я сказал, что даже смотреть на еду не могу; тогда он дал мне немного бренди с водой в жестяной кружке и снова оставил одного.

В следующий раз, когда он пришёл навестить меня, я лежал между сном и явью, широко открыв глаза в темноте, болезнь почти прошла, но её сменила ужасная дурнота и головокружение, которые было почти труднее выносить. Вдобавок у меня ломило все конечности, и верёвки, которыми я был связан, казались огненными. Запах дыры, в которой я лежал, стал частью меня; и за долгий промежуток времени с его последнего визита я претерпел муки страха — то от корабельных крыс, шуршавших иногда прямо по моему лицу, то от мрачных видений, которые посещают постель больного в горячке.

Когда открылся люк, мерцание фонаря пахнуло, как солнечный свет с небес; и хотя оно только показало мне крепкие, тёмные балки корабля, бывшего моей тюрьмой, я мог бы закричать вслух от радости. Человек с зелёными глазами первым спустился по трапу, и я заметил, что он идёт несколько нетвёрдо. За ним следовал капитан. Ни тот, ни другой не сказали ни слова; но первый принялся осматривать меня и перевязывать мою рану, как прежде, в то время как Хоусисон смотрел мне в лицо странным, мрачным взглядом.

— Теперь, сэр, вы сами видите, — сказал первый. — Сильный жар, отсутствие аппетита, нет света, нет еды: вы сами понимаете, что это значит.

— Я не колдун, мистер Рич, — сказал капитан.

— Позвольте мне, сэр, — сказал Рич. — У вас хорошая голова на плечах и хороший шотландский язык, чтобы спрашивать; но я не оставлю вам никакого оправдания: я хочу, чтобы этого мальчика вытащили из этой дыры и поместили в кубрик.

— То, чего вы хотите, сэр, — это предмет заботы ни для кого, кроме вас самого, — ответил капитан. — Но я могу сказать вам, что будет. Он здесь; здесь он и останется.

— Предположим, вам заплатили соразмерно, — сказал другой, — я осмелюсь смиренно заметить, что мне — нет. Мне заплатили, и не слишком много, за то, чтобы я был вторым помощником на этой старой колымаге, и вы отлично знаете, что я делаю всё возможное, чтобы заработать эти деньги. Но мне заплатили не за что-то ещё.

— Если бы вы могли удержать свою руку от жестянки, мистер Рич, у меня не было бы к вам претензий, — ответил капитан. — И вместо того чтобы загадывать загадки, я осмелюсь сказать, что вы бы поберегли дыхание, чтобы остудить свою кашу. Нас потребуют на палубу, — добавил он более резко и поставил ногу на трап.

Но мистер Рич схватил его за рукав.

— Предположим, вам заплатили за совершение убийства… — начал он.

Хоусисон повернулся к нему с угрозой.

— Это что? — закричал он. — Что это за разговоры?

— Похоже, это разговоры, которые вы можете понять, — сказал мистер Рич, глядя ему прямо в лицо.

— Мистер Рич, я отходил с вами три рейса, — ответил капитан. — За всё это время, сэр, вы должны были научиться меня знать: я человек жёсткий и суровый; но то, что вы говорите сейчас — фи, фи! — исходит от дурного сердца и чёрной совести. Если вы говорите, что парень умрёт…

— Ай, умрёт! — сказал мистер Рич.

— Ну, сэр, разве этого не достаточно? — сказал Хоусисон. — Переместите его куда пожелаете!

После этого капитан поднялся по трапу; а я, лежавший молча на протяжении всего этого странного разговора, увидел, как мистер Рич повернулся ему вслед и поклонился чуть ли не до колен — явно в насмешку. Даже в моём тогдашнем болезненном состоянии я понял две вещи: что помощник был под градусом, как намекнул капитан, и что (пьяный или трезвый) он, похоже, окажется ценным другом.

Через пять минут мои путы были перерезаны, меня взвалили на чью-то спину, подняли в кубрик и уложили на койку на какие-то морские одеяла; и первое, что я сделал, — снова потерял сознание.

Воистину, это было благословением — снова открыть глаза при дневном свете и оказаться в обществе людей. Кубрик был достаточно просторным местом, со всех сторон уставленным койками, на которых сидели, курили или лежали спать матросы вахты внизу. День был спокойный, ветер попутный, люк открыт, и не только яркий дневной свет, но время от времени (при качке корабля) пыльный солнечный луч проникал внутрь, ослепляя и радуя меня. Более того, едва я пошевелился, как один из матросов принёс мне выпить чего-то целебного, приготовленного мистером Ричем, и велел лежать спокойно — скоро я снова буду здоров. Никаких переломов нет, объяснил он: «Удар по голове — это пустяки. Парень, — сказал он, — это я тебя ударил!»

Здесь я пролежал много дней в тесном заточении, и не только поправил здоровье, но и узнал своих товарищей. Они были действительно грубой компанией, как и большинство моряков: люди, вырванные из всех добрых сторон жизни и обречённые болтаться вместе в бурных морях под не менее жестокими хозяевами. Были среди них и такие, что плавали с пиратами и видели вещи, о которых даже говорить стыдно; были и такие, что бежали с королевских кораблей и ходили с петлёй на шее (в чём не делали тайны); и все, как говорится, были «на одно слово и один удар» со своими лучшими друзьями. И всё же я не пробыл взаперти с ними и нескольких дней, как начал стыдиться своего первого суждения, когда я сторонился их у причала в Гавани, словно они были нечистыми тварями. Нет такого сословия людей, которое было бы совсем дурным, но у каждого есть свои недостатки и достоинства; и эти мои товарищи по плаванию не были исключением из правила. Грубыми они были, что правда то правда; и дурными, полагаю, тоже; но у них было много достоинств. Они были добры, когда это приходило им в голову, простодушны даже за пределами простоты такого деревенского парня, как я, и имели некоторые задатки честности.

Был один мужчина, лет сорока, который часами сидел у моей койки и рассказывал мне о своей жене и ребёнке. Он был рыбаком, потерявшим свою лодку и таким образом вынужденным уйти в дальнее плавание. Что ж, много лет прошло с тех пор, но я никогда не забывал его. Его жена (которая была «моложе его», как он часто говорил) напрасно ждала возвращения своего мужа; он никогда больше не разведёт для неё огонь поутру, ни присмотрит за ребёнком, когда она болеет. И правда, многие из этих бедных парней (как показали события) были в своём последнем плавании; глубокие моря и рыбы-людоеды приняли их; и говорить дурно о мёртвых — дело неблагодарное.

Среди прочих добрых дел, которые они совершили, они вернули мне мои деньги, которые были поделены между ними; и хотя недоставало примерно трети, я был очень рад получить их и надеялся на великое благо от них в той земле, куда я направлялся. Корабль шёл в Каролины; и вы не должны думать, что я отправлялся туда просто как изгнанник. Торговля была даже в то время сильно угнетена; с тех пор, с восстанием колоний и образованием Соединённых Штатов, она, конечно, прекратилась; но в те дни моей юности белых людей всё ещё продавали в рабство на плантации, и именно эта участь была уготована мне моим злым дядей.

Юнга Рэнсом (от которого я впервые услышал об этих зверствах) время от времени заходил из рубки, где он жил и прислуживал: то молча страдая от ушибленной конечности, то бредя против жестокости мистера Шуана. У меня сердце кровью обливалось; но матросы имели большое уважение к старшему помощнику, который был, как они говорили, «единственным моряком во всей этой компании и совсем не таким плохим человеком, когда он трезв». И правда, я обнаружил странную особенность в наших двух помощниках: мистер Рич был угрюм, недобр и суров, когда был трезв, а мистер Шуан не обидел бы и мухи, кроме как когда пил. Я спросил о капитане; но мне сказали, что выпивка не делает никакой разницы с этим железным человеком.

Я сделал всё возможное в то короткое время, которое мне было дано, чтобы сделать из бедного создания Рэнсома что-то похожее на человека, или, скорее, я должен сказать, на мальчика. Но его разум был едва ли истинно человеческим. Он не мог вспомнить ничего о времени до того, как попал в море; только то, что его отец делал часы и что в гостиной жил скворец, который умел насвистывать «Северную страну»; всё остальное было стёрто за эти годы лишений и жестокости. У него было странное представление о суше, почерпнутое из матросских рассказов: что это место, где парней отдают в какую-то рабскую повинность под названием «ученичество», и где учеников постоянно порют и запирают в грязные тюрьмы. В городе, думал он, каждый второй человек — подсадная утка, а каждый третий дом — место, где моряков одурманивают и убивают. Разумеется, я рассказывал ему, как ласково обходились со мной на этой суше, которой он так боялся, и как хорошо меня кормили и тщательно учили мои друзья и родители; и если его недавно обижали, он горько плакал и клялся, что убежит; но если он был в своём обычном полоумном настроении или (тем более) если он выпивал стакан спиртного в рубке, он насмехался над этой мыслью.

Это мистер Рич (прости его Господи!) поил мальчика; и это было, без сомнения, добросердечно; но помимо того, что это губило его здоровье, это было самым жалким зрелищем в жизни — видеть это несчастное, бесприютное создание, шатающееся, пляшущее и несущее невесть что. Некоторые из матросов смеялись, но не все; другие становились мрачнее тучи (думая, возможно, о собственном детстве или о своих детях) и велели ему прекратить эту дурацкую болтовню и думать о том, что он делает. Что до меня, мне было стыдно смотреть на него, и бедный ребёнок до сих пор приходит ко мне в снах.

Всё это время, должен вам сказать, «Ковенант» встречал непрерывные встречные ветры и нырял вверх-вниз против встречных волн, так что люк был почти постоянно закрыт, и кубрик освещался только раскачивающимся фонарём на балке. Для всех рук была постоянная работа; паруса приходилось ставить и убирать каждый час; напряжение сказывалось на нравах матросов; целый день слышался ворчливый ропот с койки на койку; и так как мне никогда не позволяли ступить ногой на палубу, вы можете представить себе, как я устал от своей жизни и как жаждал перемены.