Эхо Апейрона. Книга первая

Когда силы иссякли, я провалилась в сон.

Утро начиналось с писка встроенного в стену гостиной терминала — ровно в шесть тридцать. Он сообщал погоду («ясно, давление стабильное»), план работ для Орды Фаберов (это касалось Райли) и... доброе утро от имени Республики. Райли, уже одетая в простую бежевую тунику фабера, молча ставила на стол две порции пищевого концентрата — безвкусную серую кашу с запахом овсянки и пыли. Рядом с моей тарелкой всегда лежал желтый мишка.

— Привет, Кис-кис.

— Привет, Райли.

Ни «Доброе утро», ни «Как спалось?» — ничего из привычных приветствий теперь не подходило.

Райли наблюдала, как я сажусь за стол и кладу мишку в рот. Сладкий, приторный вкус прилипал к зубам и горлу, вызывая легкую тошноту. Я сглотнула. Её лицо на мгновение смягчилось, но тут же снова стало непроницаемым, готовым к рабочему дню.

Так повторялось каждый день.

Витаминки раздавали в пункте выдачи пайка раз в неделю, и за ними выстраивалась идеально ровная, молчаливая очередь. Отказаться было нельзя — это фиксировали, а «недостаточная забота о здоровье подрастающего поколения» могла снизить категорию пайка. Однажды я увидела, как мальчик выплюнул своего мишку в лужу. Через час к его матери подошли два ликтора. Они не кричали. Они тихо, вежливо поговорили с ней. На следующий день мальчик стоял в очереди с глазами, полными тихого ужаса, и, давясь, глотал свою порцию. Больше его не видели на улице в одиночку. С ним всегда была мать, держащая его за руку слишком крепко.

В девять вечера по громкой связи на всех улицах звучал ровный, мелодичный гонг: «Граждане Ойкумены. Наступает час покоя. Республика заботится о вашем сне. Возвращайтесь в свои дома. Спокойной ночи». После на улицах оставались только ликторы. Их черные силуэты, освещённые желтоватым светом фонарей и мертвенным сиянием Аркоса, были частью пейзажа. Как фонарные столбы. Как скамейки. Неодушевлённые и вездесущие. Окна в домах гасли ровными рядами, будто по команде, включая окна нашей квартиры, которые гасли одними из первых. Райли выключала свет, и мы сидели в темноте, прислушиваясь к мерным шагам на улице. Сердце замирало от приближающихся к дому шагов, даже если ты не делал ничего плохого.

В конце недели был День Благодарения.

Впервые мы шли туда, как на казнь. Площадь была переполнена людьми. Тысячи людей, одетых в цвета своих орд: бежевый и коричневый оттенки фаберов, черные полосы ликторов, белые пятна авгуров. На специально отгороженной трибуне редкие пурпурные каймы патрициев сверкали, как драгоценные камни. Тишина была настолько плотной, что казалось, можно было услышать, как падает волос. Не было ни разговоров, ни детского плача. Дети стояли с опущенными глазами и прижимались к ногам родителей.

В полдень на балконе Капитолия, как теперь называли бывшее здание парламента, под каменным ликом Аркоса появился Жрец. Не рыжий Авис, а другой, старый. Его лицо изрезали глубокие морщины, а глаза казались живыми и мертвыми одновременно. Он не использовал микрофон. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал прямо в голову, словно его вложили в череп.

— Взгляните! — прогремело у меня в висках, и тысячи голов, будто на невидимых нитках, поднялись к небу. — Взгляните на Щит наш! На Спасителя! Он недвижим! Он вечен! Он принял на себя удар Хаоса, дабы вы жили! И разве вы не чувствуете Его взгляд? Его заботу? Он не просто камень. Он — Око, что не спит. Он видит вашу стойкость. Вашу благодарность. И горе тому, в чьём сердце Он найдёт червоточину сомнения!

Жрец говорил долго. О жертвах. О долге. О том, что все мы — части единого тела Ойкумены, и это тело должно быть здоровым. В его словах не было угроз, только факты, как прогноз погоды: «Завтра будет дождь. Неблагодарные будут изъяты ради здоровья Ойкумены». Мы стояли, глядя на огромный, бездушный камень, и пытались ощутить благодарность. Страх — отличный катализатор для такого чувства.

Я думала о папином планшете. Он лежал у меня под матрасом, мертвый, с разряженной батареей, и был единственной правдой в этом мире. Всю остальную технику у нас забрали. Я поклялась себе, что найду способ оживить его. Что бы ни говорил жрец и как бы ни давила тишина комендантского часа, голос отца в наушниках звучал громче всех их молитв.

Жрец поднял руки. Наступила тишина, настолько глубокая, что я слышала биение собственного сердца.

— Повторите за мной, дети Аркоса! — его настойчивый голос, звучащий у меня в голове, стал глубже. — Воля Твоя — закон мой. Свет Твой — путь мой. Благодарю за кров и хлеб. Благодарю за тишину и порядок.

Тысячи губ беззвучно двигались, повторяя слова. Я видела, как шевелятся губы Райли. Её лицо оставалось пустым, но губы двигались. Я тоже открыла рот, но не издала ни звука, лишь имитируя движение. Страх сковывал. Я боялась, что Аркос увидит, что я не повторяю слова, что его Око заметит дефект в моём организме.

С тех пор воскресенья превратились в рутину. Днем город на час становился одной огромной сектой, все дышали в унисон. Вечером, расходясь по домам, люди снова становились обычными — уставшими и серыми.

Когда мы вернулись домой, Райли, снимая пальто, бросила через плечо:

— Прости, кис.

И ушла наверх. Дверь её комнаты закрылась. Я осталась одна в пустой гостиной. За окном, в синих сумерках, зловеще мерцал свет Аркоса.

По ночам, лежа в кровати, я вместо привычного страха перед новой жизнью и будущим сталкивалась с более холодным и настойчивым вопросом, который мешал мне погрузиться в сон.

Папины уроки физики, схемы орбит и силы притяжения тихо, но логично напоминали мне о том, что большое космическое тело не может просто висеть в воздухе. Оно должно либо упасть, либо вращаться вокруг своей оси. А Аркос не делал ни того, ни другого. Он просто был там, наверху, как картинка, приклеенная к небу.

Почему?

Я пыталась избавиться от этой мысли, которая казалась безумной и пугающей.

Страх можно было скрыть. Но если высказать эту мысль вслух, меня могли счесть ненормальной — той, кто покушается на основы нового мира.

***

На следующее утро Райли отправилась на распределение. Это была её первая смена в пищевом секторе Орды Фаберов. Вечером она вернулась домой, но пахла не едой, а стерильностью и усталостью. Обычно ловкие пальцы слегка дрожали, когда она разминала протеиновый брикет.

— Что там было? — спросила я, наблюдая, как она механически крошит коричневую массу.

— Конвейер, — ответила она коротко. — Стерилизация, формовка, упаковка. Ничего из того, чем я занималась… раньше.

После ужина я заметила, как Райли, согнувшись, моет единственную миску в раковине. Я ушла в свою комнату, чувствуя, как сердце колотится. Из кухни доносился шум воды. Сейчас или никогда.

Залезла под кровать, в дальний угол, и вытащила сверток, спрятанный в старом свитере. Никто не догадается искать запрещённую технику у ребёнка.

Планшет папы был холодным и безжизненным. Кнопка питания не реагировала: батарея села после последнего сканирования неба. Но я знала, что в прихожей, в ящике с инструментами, лежит устройство для беспроводной зарядки. Это был старый диск от давно забытых гаджетов.

Я проскользнула в прихожую, как вор, крадущий не хлеб, а ключ от тюрьмы. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно через стены. Нашла зарядное устройство — плоский серый диск, — и проводные наушники. Я не знала, подойдет ли зарядка к планшету, но у меня не было других вариантов.

Вернувшись в комнату, я прижала диск к задней крышке планшета. Никакой реакции. Никакой жизни. Слёзы бессилия выступили на глазах. В отчаянии я сунула зарядку вместе с планшетом под футболку, прижала к животу — к самому теплому месту — и закрыла глаза, пытаясь передать ему хоть каплю энергии силой мысли.

Не знаю, сколько прошло времени: минута или десять. Но вдруг я почувствовала лёгкую вибрацию под тканью, а затем тусклое свечение пробилось сквозь материал.

Я замерла. Осторожно, дрожащими руками вытащила планшет. На чёрном экране горел красный значок молнии рядом с почти невидимой полоской — один процент. Этого хватит на пять минут, может, меньше.

Запустила планшет, отключив все опции и Wi-Fi (хотя кто теперь знал, работает ли он вообще). Нашла скрытую папку «Протоколы». Она была на месте. Внутри лежал единственный файл без названия, только с датой — день их отъезда.

Вставила наушники, глубоко вздохнула и нажала «воспроизведение».

Сначала шум: фоновый гул, скрежет, далекие шаги. Лаборатория папы. Затем его голос, не такой мягкий и веселый, как обычно. Сосредоточенный, острый, как лезвие.

— Повторяю, данные с «Горизонта» не поддаются стандартной классификации. Объект не отражает сигнал в привычном спектре, — послышался нервный голос папы. — Он его поглощает и модулирует. Как чёрная дыра, но живая. Эхо идет с задержкой. Если мои расчёты верны, контакт не просто возможен. Он неизбежен. Протокол изоляции может быть ошибкой. Может, нам нужно не строить барьеры, а попытаться декодировать сигнал? Попробовать понять, что он хочет?

Тишина. Затем лёгкий скрип стула. Голос мамы, тихий, ближе к микрофону:

— Марк, ты с ума сошёл. Ты знаешь их протокол: любой неконтролируемый контакт — угроза первого уровня. Уничтожение данных и изоляция источника. Если они узнают, что ты рассматриваешь такую возможность… если узнают, что мы сохранили данные с «Горизонта»…

— Мы не можем этого игнорировать, Хейли! Это не астероид! Это…

Запись оборвалась внезапно, будто её намеренно остановили или стёрли. Я сидела в темноте, оглушенная тишиной. В голове крутились слова, складываясь в мрачную мозаику.

«Контакт неизбежен. Протокол изоляции — ошибка. Уничтожение данных».

Родители что-то знали. Они не просто предполагали — они видели это в данных. И хотели понять. Система, правительство, Кассиан Авис стремились уничтожить эти данные и изолировать... кого? Родителей или источник сигнала?

Планшет тихо погас. Батарея разрядилась окончательно. Но в моей голове вспыхнула новая, до чертиков пугающая мысль.

Всё вокруг — талоны, комендантский час, проповеди — служило лишь прикрытием. Система не просто наводила порядок, она скрывала истину. Возможно, Аркос был не просто слепой силой природы, а чем-то, способным говорить. Родители, скорее всего, хотели установить контакт, но система их остановила.

Если так — что с ними стало? Их «изолировали»? Или они действительно исчезли вместе со всем остальным человечеством?

Я убрала планшет в тайник. Руки больше не дрожали, внутри всё застыло. Из гостиной донесся шум шагов Райли. Я вылезла из-под кровати, стерла пыль с колен и сделала глубокий вдох. Она заглянула в комнату.

— Всё в порядке?

— Да, всё хорошо. Спокойной ночи, — ответила я, забираясь под одеяло.

— Сладких снов.

Райли вышла, закрыв за собой дверь, но я еще долго лежала без сна.

ГЛАВА 4. Меченая

Прошлое умирало медленно. Люди перестали называть друг друга старыми прозвищами. На работе Райли стали звать «Фабер Рейс, третий разряд». Сосед-инженер — «Фабер Корвин». Мы научились избегать прямых разговоров. «До Падения» превратилось в призрачную фразу, которую обозначали паузой, опущенным взглядом и сменой темы. Дети задавали вопросы о прошлом, но получали не подзатыльники, а испуганные взгляды родителей и поспешное изменение темы. Правду убили не ликторы, а страх. Мы защищали детей от их же любопытства.

Шли месяцы и годы. Аркос на небе стал привычным, как облака в мире «До Падения». Я росла. Училась в новой школе, где преподавали не историю, а Основы Гражданственности Ойкумены. На уроках естествознания мы изучали не природу, а «благотворное влияние Аркоса на биоритмы города».

Я стала тихой и наблюдательной. Научилась чувствовать настроение класса, напряжение в плечах учителя и притворную радость одноклассников.

А потом, когда мне было почти пятнадцать, произошел «Эпизод Кроноса».

Было воскресенье. Мы стояли на площади, повторяя молитву благодарности. Жрец говорил о «даре внимания Аркоса к избранным детям». Вдруг... голос в голове захрипел, оборвавшись на полуслове с болезненным скрежетом.

Голограммы на зданиях Капитолия погасли и задрожали. Я подняла голову, нарушив правило — держать глаза опущенными в молитве.

На мгновение, всего на долю секунды, сияющий купол над площадью треснул. Это не было похоже на катастрофу в день Падения. Скорее, на сбой в проекторе. В небе проступили очертания чего-то огромного — не пористого камня Аркоса, а плотной паутины, сотканной из теней в виде щупалец, уходящих за пределы видимости.

И тут сверху звуковой волной хлынула оглушающая тишина. В ушах зазвенело, и я увидела, как люди вокруг стали падать, словно подкошенные.

Я стояла на краю толпы рядом с Райли, зажатая между телами и холодной стеной здания.

— Кэсси...

Райли пошатнулась, теряя сознание. Я подхватила её под руки.

— Райли, держись! Обопрись на меня, давай же!

Я снова посмотрела на небо, и мне показалось, что я не только увидела щупальца, но и почувствовала их. Холод. Безразличие. И... голод. Не злой, не осознанный. Голод пустоты, которую нужно было заполнить.

Изображение внезапно изменилось, как будто переключили канал. Вновь появилось серое небо и неподвижный Аркос. Голос жреца в голове стал чистым и властным, как будто ничего не произошло. Однако на площади лежали десятки людей, из носа и ушей многих текла кровь, включая детей.

Началась паника. Люди пытались подняться, помочь другим. Но тут же, словно из-под земли, выросли ликторы и люди в белых халатах — авгуры.

— Спокойно! — раздался усиленный голос чиновника с трибуны. — Произошел выброс защитной энергии Аркоса. Это благословение! Он отметил избранных. Не мешайте медикам!

Тех, кто быстро пришёл в себя, начали вытеснять с площади. Я оглянулась в последний раз и увидела, как авгуры укладывают на носилки бледных детей. Среди них была девочка из моего класса — Лина. Из её носа текла алая струйка, глаза были открыты и смотрели на небо с пустым изумлением.

Райли резко схватила меня за руку и потащила домой. Её дыхание было частым и прерывистым.

— Опусти голову, быстро! У тебя кровь идет носом, — прошипела она и прижала моё лицо к своему плечу. — Не вытирай, привлечешь внимание. Просто иди.

Я послушно прижалась к ней, но всё ещё чувствовала холод и голод, который прорвался ко мне с неба.

На следующий день на уроках объявили, что несколько наших одноклассников получили «знак внимания Аркоса». Их переведут в «Академию Палладиев». Это была большая честь.

Лина с нашего класса исчезла навсегда, и её место за партой теперь пустовало, как вырванный зуб. Учительница, миссис Элоди, обходила его стороной, будто боялась заразиться. Первую неделю после исчезновения Лины в классе стояла гробовая тишина. Потом одноклассницу стали постепенно забывать. Но не все.

Мальчик по имени Тобиас, сидевший сзади меня, как-то на перемене прошептал, глядя в окно на Аркос:

— Говорят, у неё теперь глаза светятся в темноте. Как у кошки.

— Ты о ком? — Я обернулась.

— О Лине. — Тобиас смотрел на меня, и я почувствовала колючий, исследующий взгляд. Будто он ждал, не появятся ли и у кого-то еще «симптомы». Я опустила глаза в учебник, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать. Я боялась, что если кто-то посмотрит мне в глаза слишком пристально, то увидит в них отблеск желтого света и голода, что исходил от теней в небе в момент «Эпизода». Я стала носить чёлку, закрывающую пол-лица.

Той ночью я проснулась от странного ощущения. Мои ладони горели. В зелёном свете Аркоса я увидела на коже призрачные жёлтые узоры, похожие на трещинки. Они исчезли, когда я потерла ладони. Сердце колотилось где-то в горле.

Я никому об этом не рассказала, даже Райли.

С того дня я поняла главное правило выживания в Ойкумене: самое опасное — быть особенным, самое страшное — быть замеченным.

Я решила быть незаметной.

***

Шли годы. Эпизод Кроноса превратился в часть местного фольклора. Матери пугали детей: «Ты же не хочешь, чтобы Аркос отметил тебя, как ту девочку?» Это работало лучше любой дисциплины.

Я стала экспертом по незаметности. Мои оценки были стабильно средними — не хуже и не лучше, чтобы не вызывать подозрений. Я научилась улыбаться ровно столько, сколько требовалось, и молчать, когда все молчали. Темно-русые волосы, как у папы, я заплетала в две косы. Я была призраком в системе.

Но внутри меня тлела память о прошлом, и противоречия накапливались друг на друга, как снежный ком.

Как-то раз на уроке Гражданственности нам показали старую карту Океании, нашего континента «до». Ойкумена выглядела крошечной точкой в центре огромного материка. От края до края простирались тысячи километров. Учительница, миссис Элоди, рассказывала о «великом потопе», который смыл греховный мир, и о куполе, защитившем Ойкумену от волны. Я смотрела на карту и думала: чтобы затопить весь материк до горных хребтов, потребовалось бы больше воды, чем во всех океанах Земли. Откуда взялась вода и куда потом делась? Вопрос повис в воздухе, но никто не поднимал руку. Мы уже привыкли не задавать лишних вопросов.

Иногда я украдкой смотрела на ночное небо. Оно было красивым, но что-то меня в нем настораживало. Спустя несколько лет, благодаря своей фотографической памяти, я заметила: созвездия повторяются. Каждые три года ночное небо выглядит точно так же. Настоящее небо не должно меняться так кардинально.

Когда мне исполнилось шестнадцать, в нашу и другие квартиры установили небольшие терминалы с биометрическим сканером. Техник-авгур объявил: «Ежемесячный контроль состояния здоровья молодого поколения. Для вашего же блага. Республика должна быть уверена в здоровье своих будущих граждан».

Аппарат был простым: нужно было приложить ладонь, посмотреть в линзу, подышать в трубку. Через десять секунд он показывал результат: «Показатели в норме. Категория: Стабильная» и отправлял данные в сеть.

Для Райли ежемесячные проверки стали источником тихой паники. За неделю до назначенного дня она начинала пичкать меня травяными чаями, следила, чтобы я высыпалась, и запрещала волноваться. Ее страх был осязаем. Райли боялась не за мое здоровье, а за аномалии, опасаясь, что машина заметит то, чего не видела она.

Я же боялась своего тела. С тех пор как в пятнадцать лет увидела золотистые трещинки на ладонях, странные вещи стали происходить всё чаще. От усталости или стресса у меня болела голова, в ушах стоял тонкий звон — будто я слышала чужие мысли: скуку учителя, страх отличницы перед контрольной, тихую ненависть Тобиаса ко всем и вся. Однажды, когда соседский мальчик разбил окно и громко плакал, у меня из носа пошла кровь. Я успела стереть её, пока никто не заметил, скрывая симптомы, как преступник улики.

Чтобы успокоить Райли и себя, я согласилась на её план: через шесть лет подать заявку на вступление в орду Фаберов. Это было неизбежно. Дети наследуют орду родителей, что давало стабильность, паёк и официальный статус, который должен был сделать меня неинтересной для сканера. «Будь полезным винтиком, и система оставит тебя в покое», — говорил усталый взгляд Райли.

После окончания школы я училась быть незаметной. Меняла работы — помогала на общественной кухне, сортировала пайки, убирала склады. Везде старалась раствориться и не задерживалась на одном месте дольше полугода, — чтобы не привлекать внимания. Райли ворчала, что я не могу найти своё место, но в её глазах читалось облегчение. Чем меньше меня замечали, тем ей было спокойнее.

Райли трудилась на износ, и я старалась облегчить её жизнь. Стояла в очередях, относила пайки соседям, когда те болели, штопала одежду. Эти мелочи помогали нам выживать.

Друзей я не искала. Друзья — это лишние вопросы, взгляды и ненужный нам риск. Вместо этого я создала свой ритуал. Каждую субботу перед сном доставала папин планшет и слушала голос родителей. Одна запись, три минуты. Потом выключала и смотрела в потолок. Это был мой якорь, напоминание, что я — не просто винтик в системе. Что у меня было прошлое, и что должно быть будущее. Если я, конечно, до него доживу.

Вскоре я встретила свои двадцать лет. Прибор показывал норму моего физического состояния, и Райли начала расслабляться. Мы иногда смеялись — редкие островки тепла в море рутины. Я подала документы на курсы фаберов и получила вызов на финальное собеседование.

А потом всё кончилось. За день до собеседования.

Я возвращалась из центра, где взяла справку о здоровье. В руках — скудный паек на два дня. Вечерний воздух был ледяным, зелёный свет Аркоса ложился на пустынные переулки плотной, ядовитой глазурью. Я свернула на нашу улицу.

Их было трое. Это были не просто подростки, а настоящие хищники. Они бесшумно появились из тени арки, преградив путь без единого слова. Самый крупный из них, со шрамом, пересекающим его сросшуюся бровь, внимательно посмотрел на мой пакет. В его взгляде читался не просто голод. Это был голод насилия, который застоялся внутри и давно искал выход.

— Эй, фаберша, — его голос звучал хрипло, словно он только что выкурил что-то едкое. — Поделись добром. Говорят, вам пайки увеличили.

— У меня только норма, — сказала я, прижимая пакет к груди. Сердце колотилось, как барабан, отбивая тревожную дробь. Главное — не провоцировать. Отдать и уйти.

— Так норму и покажи. — он сделал шаг вперед, опасно сокращая расстояние. Его друзья обошли меня с флангов, отрезая пути к отступлению. Дыхание перехватило. Это был не просто грабеж. Это была настоящая травля, и они явно наслаждались моментом.

Тощий парень с нервно дергающейся щекой рванулся вперёд, пытаясь выхватить пакет. Его холодные и цепкие пальцы впились мне в запястье. Паника, острая и ослепляющая, вспыхнула во мне, как огонь. В голове не было ни одной мысли — только животный инстинкт. Крик всего моего существа вырвался наружу, словно пуля из ружья:

«ОТВАЛИ!»

Слово сорвалось с губ молнией, заставляя пространство искриться. Воздух загустел и задрожал, как над раскаленным асфальтом. Я не видела волны, но ощущала её кожей на лице — горячий, сдавленный удар, будто хлопнули большой металлической дверью. В ушах вместо звона застыла тишина, в которой пульсировала только собственная кровь.

Тощий парень застыл. Его ладонь разжалась, он отшатнулся, будто увидел что-то ужасное. Его глаза остекленели, зрачки расширились до черноты. Он медленно развернулся и, спотыкаясь, пошёл прочь. Его товарищи переглянулись, их лица исказились от испуга. В глазах вспыхнул первобытный ужас. Они увидели не жертву, а чудовище.

— Глаза… Отмеченная… — хрипло произнес парень со шрамом и резко замолчал. Оба бросились бежать, их шаги гулко ударялись о стены переулка.

Я осталась одна, сжимая пакет и тяжело дыша. В ушах звенела оглушительная тишина.

А потом пришла расплата.

Внезапная боль пронзила затылок. Острая, сверлящая, она была невыносимой. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок. Мир закружился, зеленые отблески превратились в ядовитое марево. Колени предательски подкосились, и мир накренился, уплывая в зелёное марево Аркоса.

ГЛАВА 5. Собеседование

Я очнулась на диване. Голова пульсировала в такт шагам по ламинату — Райли металась по квартире, и бормотала себе под нос:

— Я сейчас, Кис-кис, сейчас… Воды принесу. И бинты. У нас же есть бинты? Должны быть. Я вчера видела…

— Райли, — попыталась позвать я, но из горла вырвался только хрип.

— Сейчас, Кис, сейчас…

Она метнулась на кухню. Я слышала, как скрипят шкафчики, звенит посуда, льётся вода. Через минуту она вернулась с кружкой, поставила её на стол и снова исчезла.

— Бинты, где же бинты… В аптечке, наверное. Или нет? Может, в ванной? Я сейчас…

— Райли! — позвала я, откашлявшись. Попыталась сесть, но голова закружилась, и я снова откинулась на подушки.

Райли вылетела из ванной с бинтами в руках, остановилась посреди комнаты, посмотрела на меня — и замерла.