Эхо Апейрона. Книга первая

– Всё, Кис-кис, – сказала Райли хриплым голосом. – Игра закончилась. Одевайся. Тёплую кофту, штаны, носки. Сейчас же. И не забудь планшет.

Она уже не смотрела на меня. Тетя рывком вытащила из-под моей кровати чёрный, неприятный на вид рюкзак, который я раньше видела только краем глаза и считала частью скучного тетиного хлама. Теперь Райли открывала его, проверяя молнии и содержимое. Казалось, что она уже давно жила в ожидании этого момента.

Я двигалась на автопилоте, запихивая дрожащие ноги в штаны, натягивая колючий свитер. Планшет, всё ещё тёплый и пугающе тяжёлый, я засунула за пазуху, под свитер. Он прижался к ребрам, как второе, неровно бьющееся сердце.

Райли уже стояла в прихожей, застегивая на себе черный непромокаемый жилет поверх домашней одежды. Она воткнула в мои руки детские ботинки.

– Шнурки не завязывай. Просто сунь в них ноги. Быстро.

Её собранность действовала на меня завораживающе и пугающе. Я натянула холодные ботинки. В этот момент мне показалось, что домофон наконец заговорил. Но нет, голос доносился отовсюду – из стен, с уличных динамиков, проникая даже сквозь оконное стекло.

Это был ровный, металлический, лишенный всяких эмоций женский голос. Голос самой Системы.

«ВНИМАНИЕ, ГРАЖДАНЕ ОЙКУМЕНЫ. ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПЛАНОВАЯ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА. УГРОЗЫ ДЛЯ НАСЕЛЕНИЯ НЕТ. ПОЖАЛУЙСТА, СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ И ПРОСЛЕДУЙТЕ К БЛИЖАЙШИМ УБЕЖИЩАМ В ПОРЯДКЕ, УКАЗАННОМ НА ВАШИХ ЛИЧНЫХ ТЕРМИНАЛАХ. ПОВТОРЯЮ: УГРОЗЫ НЕТ. СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК».

Голос звучал так, будто читал прогноз погоды. На чёрном экране домофона, буквально на секунду мелькнуло реальное изображение с внешней камеры. Та же картина, что я видела в окне: чёрная бездна, звёзды и плывущая на нас гигантская серая Луна, вся в трещинах и язвах зелёного света. Изображение дернулось и погасло, будто его с силой выключили. Кто-то там, в центре управления, боролся с правдой и проигрывал.

Райли фыркнула.

– Учебная тревога, – повторила она с такой ядовитой горечью, что мне стало жутко. – Ну конечно. Встань, Кис.

Она накинула мне на голову капюшон, взяла за руку и рванула к входной двери. Её ладонь была влажной и холодной. Перед выходом она на секунду замерла, прислушиваясь. Снаружи доносился новый звук. Не гул, а нарастающий шум. Как рев водопада, но составленный из тысяч голосов: криков, плача, приглушенных воплей, топота ног. Звук толпы, которая перестала быть картинкой из учебника и стала живой, дикой, напуганной стихией.

Райли распахнула дверь.

Хаос вломился в наш холл.

Звук ударил по ушам, обрушился тяжелой, горячей волной. Воздух на лестничной клетке дрожал. Сверху, снизу – грохот бегущих по ступеням ног. Кто-то плакал, кричал чьё-то имя. Я увидела соседку, миссис Делла, которая всегда ходила с идеальной прической. Теперь она стояла в пижаме посреди лестницы, сжимая в руках клетку с канарейкой, и просто бессмысленно кричала, широко открыв рот.

– Держись за меня! – рявкнула Райли, и ее голос, такой знакомый и родной, резко прорвался сквозь шум. Она втянула меня в этот поток. Мы оказались на лестнице, и толпа понесла нас вниз, как щепку. Я цеплялась за тетину руку, ботинки шлёпали по ступеням, я едва касалась их. Вокруг мелькали лица – бледные, искаженные, с круглыми от ужаса глазами. Один мужчина нёс на плечах маленькую девочку, она ревела, уткнувшись лицом в его шею.

Мы вывалились на улицу.

Наш тихий, чистый переулок превратился в течение, куда со всех сторон вливались люди. Они текли из подъездов, как муравьи из разрушенного муравейника. Но не это было самым страшным. Все, абсолютно все, раз в несколько секунд поднимали головы вверх. И замирали.

Я тоже подняла голову.

Над нами нависал огромный купол. Обычно я его не замечала, потому что даже не подозревала о его существовании. Сейчас купол светился изнутри тревожным синим светом, как кожа медузы под ультрафиолетом. Сквозь мутное, потрескавшееся стекло купола виднелся гигантский серый объект. Он уже не парил вдали, а заполнил всё небо, оказавшись так близко, что я различала горные цепи на его поверхности и темные кратеры, похожие на слепые глазницы. Этот мир медленно приближался с чудовищным беззвучным скрежетом. Через купол доносился низкий гул – звук мощных гравитационных полей, которые разрывали нашу хрупкую защиту.

– Луна… На нас падает Луна!

– Не смотри! – крикнула Райли, дернув меня за руку. – Беги! Сюда!

Тетя потащила меня сквозь толпу. Люди вокруг уже не просто боялись. В их глазах поселилось оцепенение. Они шли, спотыкались, роняли вещи, не замечая этого. Ребенок уронил плюшевого зайца, и его тут же затоптали. Никто не обернулся.

На перекрёстке стояли люди в чёрной форме. У них были щиты из темного прозрачного пластика и короткие предметы в руках, напоминающие палки. Я никогда прежде не видела их так близко. Маски на их лицах были непроницаемыми, а визоры на шлемах – затемненными. Они не кричали и не пытались успокоить собравшихся. Просто стояли, образуя живую стену, которая разделяла улицы и направляла людей в другие стороны. Один из них монотонно, словно робот, выкрикивал в рупор:

– К СЕКТОРУ 7! УБЕЖИЩЕ, СЕКТОР 7! СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК! ВСЕ К СЕКТОРУ 7!

Над его головой, прямо в воздухе, подрагивая, горела голографическая стрелка, указывающая направление.

Райли, не раздумывая, рванула в указанную сторону. Мы бежали, вернее, нас несло течением человеческой реки. Я спотыкалась, наступала людям на пятки, меня толкали в спину. Вдруг где-то совсем близко, может, в соседнем квартале, раздался оглушительный треск, а потом грохот падающих конструкций. Толпа взревела. Послышались новые крики, уже от боли. Что-то рухнуло. Часть купола? Здание? Я не увидела, меня пригнули к земле спины впереди бегущих.

И в этот самый миг, когда казалось, что мир сжимается до размеров спин, ног и рёва, я подняла голову в последний раз.

Там, наверху, в синем свечении купола, в двух шагах от нас, гигантская серая стена коснулась защитного поля, и в месте касания по куполу, как по льду от брошенного камня, побежали трещины. Сотни, тысячи молний из чистой энергии, рвущихся изнутри наружу. Они разветвлялись, росли, шипели ослепительно-белым светом. Сквозь эти трещины хлынул ветер – ледяной, солёный, дикий ветер, пахнущий океаном и пылью.

Последнее, что я увидела перед тем, как Райли резко наклонила мою голову и мы вбежали в тёмный, зияющий проем бетонного здания с мигающей надписью «СЕКТОР 7», было лицо женщины в толпе. Она не двигалась: смотрела вверх – на трескающийся купол и огромного монстра за ним. На её лице читалось изумление. Чистое, почти детское восхищение перед невероятным чудом конца света.

Потом стальные двери убежища с грохотом захлопнулись за нашей спиной, отсекая свет, ветер и рев. Нас поглотила тишина подземелья, пахнущая бетоном и страхом. Я вцепилась в руку Райли, чувствуя, как планшет под свитером жжёт мне кожу. Он был единственным кусочком того старого мира, что остался у меня. И единственным доказательством, что я не сошла с ума. Пятно было настоящим. Конец – настоящим. А мы – живыми. Пока что.

ГЛАВА 2. Уроки тишины

Ойкумена. Восемь лет спустя

Если бы мне задали вопрос о том, что же все-таки произошло после «Падения Аркоса», я бы не стала отвечать сразу. Особенно сейчас, когда меня держали в комнате с мягкими стенами и ждали, пока мои глаза перестанут светиться.

Во-первых – потому что нависшую над городом Луну не увидел бы только слепой: эта громадина висела так близко, что при взгляде на нее замирало дыхание и развивалась трипофобия. Я в жизни не видела такое скопление отверстий в одном месте!

Во-вторых – теперь нужно тщательно выбирать слова и хорошо понимать, чтои комуты говоришь: мне еще не настолько надоела относительно спокойная жизнь, чтобы привлекать к своей персоне ненужное внимание.

И главное – все, кто был за пределами Ойкумены, погибли.

Приближение Аркоса к Земле привело к катастрофическим последствиям. Вода с планеты устремилась к нему, словно бульдозер, смывая все на своем пути. Трудно представить, каково это – видеть волну высотой три километра над головой. Мы тоже этого не видели, находясь в убежище, но я уверена, что прибрежные города исчезли за считанные часы.

Спящие веками вулканы пробудились один за другим, вызывая «вулканическую зиму». Небо затянуло пеплом, и тьма опустилась на планету.

За три недели произошли все ужасы, о которых мы читали в учебниках географии или видели в фильмах: отказ электроэнергии, радиация, падение атмосферного давления, ядовитые дожди.

В живых остались только жители Ойкумены.

Почему?

На этот вопрос сложно дать однозначный ответ. Слова будут похожи на консервы, которые нам выдавали в убежище. Они сохранили жалкое подобие вкуса, а суть осталась лишь в воспоминаниях – ржавых обрывках, которые до сих пор глубоко режут душу.

Нас не учили добывать огонь или искать воду. Нас учили сдаваться. И позже я осознала, что это был главный урок новой жизни.

Представьте бетонную коробку. Нет, не комнату. Именно коробку, – без окон, с потолком, по которому бесконечно ползли трубы и мерцали желтые лампочки, тонущие в глубокой темноте. Ее рассчитали на пятьсот человек.

Нас было восемьсот.

– Быстро, Кис, за мной! – тетя Райли тащила меня, пробираясь сквозь лес спин и вытянутых рук. Люди стонали, как раненые звери, и их стоны сливались в один низкий, пугающий гул. Глаза у всех были огромными и белыми, будто они выцвели от ужаса.

Райли нашла нам место у дальней стены, где пахло ржавчиной и сыростью. Она поставила наш чёрный рюкзак, сняла свой жилет и очертила им на пыльном полу квадрат.

– Вот, – выдохнула она. – Наша территория. Видишь границу?

Я растерянно кивнула.

– Не выходи за нее без меня. Никогда.

На пыльном, сером бетоне лежал её жилет, очертив неровный прямоугольник. Мой новый мир состоял из нескольких шагов: два вперёд и два – назад, а вселенная сократилась до размеров собачьей будки. Я медленно опустилась на этот жилет, ощутив под собой его холодную, мокрую ткань. Поджала ноги, обхватив колени руками. Хотела спрятаться, стать маленькой-маленькой, чтобы вписаться в эти новые рамки.

На левой ноге был тёплый, шершавый ботинок. На правой – только колючий мокрый носок. Я вытянула ногу, разглядывая грязные полоски. Где второй?

Я обернулась, вглядываясь в хаос: мелькающие ноги в тапочках, кроссовках, просто босые. Мужские туфли с грязными носками. Детские сандалики. Серое море, которое колыхалось, гудело, но не приносило мне моего маленького, коричневого ботинка. Он исчез. Растворился в этом человеческом потоке. Моя первая безвозвратная потеря, которая случилась в первые полчаса.

– Райли, – я дотронулась до ее ноги. – Я ботинок потеряла.

Она даже не повернулась. Стояла спиной ко мне, плечами прикрывая наш квадрат, и смотрела в толпу.

– Ничего, – сказала она в пространство. – Потом найдётся.

Я знала, что не найдётся. И она знала. Это была наша первая совместная ложь в новом мире.

Позже, когда первые сутки растянулись в жёлтую от аварийного света вечность, я изучила законы нашей новой геометрии. Если вытянуть ноги, ты залезешь в чужой квадрат и тебя оттолкнут. Если лечь, над тобой нависают чужие спины.

Оставалось только сидеть, привалившись спиной к холодной стене.

Я смотрела, как по потолку ползли трубы. Жёлтые лампочки не столько светили, сколько тонули в темноте, отбрасывая дрожащие тени. Они мерцали в такт далекому рёву генераторов.

Сегодня, оглядываясь назад, я понимаю: страх – это не просто эмоция. Это физическая субстанция, занимающая определённое место. У неё есть точные границы (наш квадрат), объем (восемьсот тел) и плотность. С каждым днём, с каждым часом Вселенная сжималась, а страх становился плотнее. Мы дышали им, он пропитывал нашу одежду, кожу, мысли, становясь частью нас. Мы превратились в живую, дрожащую массу отчаяния.

Время в бункере измерялось скрипом и лязгом тележки.

Ровно раз в день – мы знали это по тусклому миганию ламп, которое означало «утро», – в дальнем конце зала открывалась тяжелая дверь. Входили двое.

Они были похожи на призраков, завернутых в серый пластик. Защитные костюмы с капюшонами скрывали лица, на глазах – темные очки. Дышали через респираторы. Один толкал тележку на колесиках, которая скрипела на все лады. На ней маячили аккуратные пирамидки из одинаковых консервных банок с белыми этикетками, на которых было лишь два слова: «ПАЁК. СУТОЧНЫЙ». И рядом, в отдельной картонной коробке – главное сокровище: шоколадные энергетические батончики в серебристой обертке.

Очередь выстраивалась мгновенно и молча, с какой-то обреченной покорностью. Дети не толкались, взрослые не спорили. Все происходило, как на конвейере: называешь номер семьи, выжженный на белой повязке, и получаешь банку и батончик на двоих. Мужчина в сером костюме аккуратно отламывал батончик щипцами.

На третий день, когда я уже автоматически протягивала руку, привыкая к холодной жести банки, ритм нарушился. Перед нами стоял мужчина. Я запомнила его по седой, колючей щетине, пробивающейся на сером, словно пепельном лице, и по глазам, в которых ничего не осталось.

Он получил свою порцию – банку и целый батончик. Обернулся. Его взгляд скользнул по мне, по моему носочку без ботинка, и задержался. Он протянул руку. В ладони лежал тот самый серебристый брикет.

– На, девочка.

Тётя Райли, стоявшая позади, внезапно подняла руку, чтобы оттолкнуть мою. Но, остановившись в сантиметре от локтя, она внимательно посмотрела на мужчину. В его дрожащих, пустых руках ничего не было: ни ложки, чтобы есть кашу, ни сумки. Только этот батончик, который он протягивал.

– У меня… аппетит пропал, – сказал он еще тише, словно извиняясь. Потом резко развернулся и растворился в толпе, будто его и не было. Он не пошёл к своей семье. Он просто ушёл.

Я замерла с холодной жестяной банкой в одной руке и теплым, чуть помятым батончиком – в другой. Райли медленно опустила руку. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к тому месту, где исчез мужчина.

– Ешь, – сухо сказала она, не глядя. – Не заставляй его жертву пропадать даром.

Я села на жилет, положила холодную банку между ног и, дрожа, развернула обертку. Шоколад источал искусственный, химический аромат. Я откусила. Он был мягким, вязким, и горечь какао в нем боролась с приторным привкусом синтетических витаминов. Я жевала. Кусок никак не хотел покидать рот. Он прилипал к нёбу и зубам, словно боялся расстаться со мной.

Райли сидела, обхватив колени, и с каменным лицом смотрела куда-то в сторону.

Спустя десять лет я поняла: его поступок не был продиктован добротой – она в нашем мире умерла вместе с солнцем.

Это была сделка.

Мужчина обменял свою последнюю надежду на мою. Он списал себя и передал мне свой горький остаток – жалкий батончик будущего. Я всегда ощущала невыносимую тяжесть ответственности за его исчезнувшую мечту. Теперь я должна была желать жить не только для себя, но и для него. А я не была уверена, что действительно хочу.

Теперь, оглядываясь назад, понимаю: надежда была самой шаткой опорой тех дней. Никто не знал, что нас ждет за пределами убежища и когда закончится наше заточение. Её тратили, чтобы продержаться до следующего приезда тележки; ее теряли, как теряли носки и ботинки. Её крали. Но чаще всего её просто дарили. К концу третьей недели мой внутренний резерв исчерпался полностью.

В темноте, которая царила повсюду, даже под тусклым светом желтых лампочек, я научилась видеть ушами. Мои глаза часто обманывали, показывая лишь тени и далёкие спины. Но уши никогда не лгали – они словно рисовали карту нашего мира, слой за слоем. Когда я закрывала глаза, то могла улететь – не в небо, а в самую суть этого нового мира, а из многослойного шума.

Первый, самый верхний слой – это детский плач. Он не был похож на обычный детский плач, полный капризов и требований. Этот плач был безликим, высоким и пронзительным, словно сигнал тревоги, который никто не удосужился выключить. Плач никогда не прекращался, только менял источник: то раздавался справа, то стихал на мгновение и тут же начинал звучать слева, сзади или издалека. Иногда он превращался в хор – десятки маленьких, надломленных голосов, сливающихся в одну бесконечную ноту ужаса. Я почти не плакала, чтобы не расстраивать Райли, но этот стеклянный дождь детских голосов резал моё сердце, и я украдкой вытирала слезы тыльной стороной ладони.

Второй слой, средний – гудение улья.

Шёпот взрослых был вязким, тягучим, тёплым, в отличие от ледяных детских криков. Если прислушаться, можно было уловить отдельные слова. Не фразы, а обрывки, вырванные из контекста и нанизанные на нить общего отчаяния. Я собирала их, как собирают редких бабочек, и складывала в копилку памяти.

Гравитационный. Аркос. Никто.

Эти слова звучали как заклинания из чужой магии, непонятные и пугающие. Из обрывков мыслей складывалась ужасная картина происходящего снаружи. Это было страшнее, чем просто не знать.

Третий слой звуков был фундаментом всего – рёв генераторов.

Монотонный гул, проникающий сквозь бетонный пол и входящий в тебя через пятки, поднимающийся по костям. От него тряслись зубы, звенели банки, колыхались тени. Он не имел ни начала, ни конца, он был просто фактом. На этом фундаменте держались все остальные звуки. Если бы гул исчез, мир бы рухнул. Мы это знали инстинктивно.

И над всем этим – четвертый слой: тишина.

Но это была необычная тишина. Она была живой, давящей и напряженной, и возникала в особые моменты. Обычно это случалось поздно вечером, когда стеклянный дождь превращался в тихие всхлипы, а гудение улья становилось похожим на тяжёлое дыхание спящих.

В этой относительной тишине раздавался самый страшный звук. Он был тихим, почти интимным – шуршание ткани. Тётя Райли осторожно, стараясь не разбудить меня, доставала свой телефон из внутреннего кармана. Тот самый телефон с розовым чехлом, который раньше всегда звенел веселыми мелодиями. Но теперь экран был темным и безжизненным.

Она прижимала его к уху. Её пальцы белели от напряжения. Она закрывала глаза и беззвучно шевелила губами:

– Хейли… – Пауза. В ответ – тишина. – Марк…

Еще более долгая пауза. В её горле слышался тихий щелчок – она сглатывала слезы.

– Ответьте… ради всего святого… просто дайте знак…

Я притворялась спящей, зажмурившись так, что перед глазами всплывали звёзды. И слушала. Эта многослойная симфония ада – плач, шёпот, рёв и тишина – была моей хроникой тех недель, которая просто констатировала факт: мир, который мы знали, умер.

Еще через десять дней произошло нечто удивительное: вместо тележки с пайком двое внесли огромный телеэкран, который тут же засветился.

Сначала на нем возник яркий белый прямоугольник, заставив всех невольно ахнуть и зажмуриться после долгих месяцев тусклого желтого света. Затем цвета ожили, сливаясь в успокаивающий сине-голубой градиент. На этом фоне, словно на пьедестале, появился Он.

Такого мужчину я ещё не видела. Его словно выточили на совершенном станке и отполировали до блеска. Тёмные янтарные волосы были уложены идеально, каждый волосок лежал на своём месте. Лицо – гладкое и без единой морщинки, он выглядел как дорогая кукла, только что вынутая из коробки.

– Граждане. Выжившие, друзья, – сказал он. – Меня зовут Кассиан Авис, я Представитель орды Патрициев. Обращаюсь к вам в этот критический момент.

Люди замерли, уставившись на мерцающий экран, как древние на явление божества.

– Первое и главное: технический сбой в защитных системах нашего купола полностью устранен. Угроза для вашей безопасности миновала.

Слово «сбой» казалось слишком маленьким и безобидным для того, что мы пережили. Оно не могло передать ни рёв ветра, ни треск купола, ни гигантскую тень, пожирающую небо. Я даже не знала, что наш город защищён куполом – это открытие стало шоком не только для меня. Что еще они скрывали от нас?

– Данные с внешних сенсоров неопровержимы, – голос Кассиана Ависа стал чуть твёрже. – Вне наших стен жизни не осталось. Атмосфера непригодна. Биосфера уничтожена. Вы – не просто выжившие. Вы – избранные. Последние носители семени человечества. Хранители будущего.

В толпе пронесся протяжный, сдавленный стон. Кто-то упал на колени. Я же не могла оторвать взгляда от рта мужчины на экране.

– Тёмные дни остались позади. Сила Аркоса остановила хаос, а ваша стойкость помогла всем пережить испытание. Но такая катастрофа не проходит бесследно. Она разрушает старый мир и создает новые правила, где права идут рука об руку с ответственностью.

– В этих условиях, – продолжила марионетка, – наш главный долг – это порядок. Начинается всеобщая регистрация. Каждому присвоят новый статус. Мы заключаем новый общественный договор.

Рядом со мной тётя Райли затаила дыхание.

– Прослушайте Заповеди Ойкумены, которые теперь будут действовать для всех без исключения.

По толпе пробежал удивленный и возмущенный ропот.

– Заповедь Первая: Единство. – продолжил Кассиан величественным голосом. – Ойкумена – более не часть чего-либо. Отныне и навсегда Ойкумена есть альфа и омега, начало и конец, единственное человеческое государство под небесами. За ее пределами – мёртвая зона. Мы – избранные. Каждый из вас – драгоценная клетка единого организма. Разделение убьет нас. Поэтому все ресурсы будут распределяться централизованно, по единой карточной системе, дабы ни один гражданин не страдал от произвола или жадности. Отныне ваша талонная книжка – второй паспорт.

– Талоны?

– Мы что, вернулись в Каменный век?

– Да замолчите вы! Слушайте!

– Заповедь Вторая: Бдительность, – продолжала марионетка как ни в чем небывало. – Ночь – время уязвимости. Чтобы зло, порожденное страхом, не проникло в наши дома, с девяти часов вечера и до шести утра устанавливается обязательный комендантский час. Улицы будут патрулировать Ликторы. Это не надзор, а забота. Ваша безопасность – наш священный долг. Ваш дом – крепость. Не покидайте ее в час, отведенный для сна и восстановления сил.

Люди снова возмущенно загудели.

– Заповедь Третья: Благодарность. Над нами висит не просто небесное тело. Висит Аркос – наш Спаситель, наш Щит, источник гравитации, удержавший наш купол в момент вселенского катаклизма. Заблуждение – считать, что мы спаслись случайно. Мы были избраны. И долг избранных – благодарить. Поэтому каждое воскресенье в полдень на Главной площади будет проводиться Общенародное Благодарение. Участие – обязанность и честь каждого гражданина. Пренебрежение благодарностью есть высшая форма неблагодарности и будет караться в соответствии с Кодексом Единства.

– Эта махина нас чуть не убила! Какой же это спаситель? Вы там с ума посходили? Выпустите меня!

Мужчина, стоявший недалеко от нас, стал прокладывать себе путь через толпу к выходу. Но дойти он не успел – двое, которые привезли экран, уже стояли наготове. Мужчина приблизился, и, когда один резко ударил нарушителя порядка по колену сзади, другой приложил что-то к его шее. Раздался оглушительный треск, и мужчина без сознания рухнул на пол.

Никто не произнес ни слова.

– Заповедь Четвертая: Чистота. Прошлое отравлено. Оно тянет нас в пропасть тоски, разобщает воспоминаниями о том, чего больше нет. Оно – яд для нового начала. Поэтому мы объявляем прошлое, мир «До Падения», закрытой темой. Его обсуждение, изучение архивов, хранение запрещенных артефактов – действия, подрывающие единство и наносящие вред психическому здоровью общества. Взгляд гражданина Ойкумены устремлён вперёд. Не оборачивайтесь. Там – лишь прах и тени.

– Заповедь Пятая: Служение. Человек без цели в замкнутом мире – балласт. Каждый гражданин должен приносить пользу Республике Ойкумены. На основе ваших навыков, здоровья и данных психодиагностики вы будете приписаны к одной из Священных Орд. Отныне каждый из вас получит своё место, свою роль и свою орду, – произнёс Кассиан, поднимая руку. На стене за ним вспыхнули силуэты – пять нечетких человеческих фигур. – Патриции будут управлять и разрабатывать стратегию для нашего будущего, – продолжил он. – Без порядка мы лишь стадо. Ликторы обеспечат безопасность и порядок, чтобы вы могли спать, не опасаясь за свою жизнь.

Авис выдохнул. За ним появился силует в белой тунике.

– Авгуры займутся знаниями и технологиями, – сказал Кассиан. – Они будут следить за работой техники и предотвращать болезни. Фаберы отвечают за созидание и ремесло: хлеб, одежда и другие жизненно важные вещи, которые поддерживают нас на этой земле. А Сервы – за чистоту и поддержание порядка. Без них город утонет в собственных отходах.

Он замолчал. Тишина сгустилась, став почти осязаемой.

– Это не наказание, – добавил Кассиан тише, но твёрже. – Это наш единственный шанс выжить. Каждый должен быть на своём месте. Вы все – части единого целого. И если кто-то решит, что его место не здесь, что он хочет свободы… – Кассиан усмехнулся. – Увы, свобода закончилась там, наверху, вместе с чистым воздухом и старыми надеждами. Теперь мы обязаны служить человечеству в Республике Ойкумене.