Эхо Апейрона. Книга первая

Он опустил руку, и силуэты на стене погасли.

– От своих орд вы получите крышу над головой, еду и высшую награду – смысл жизни, – продолжил Кассиан. – Ваш труд станет кирпичиком в нашем новом доме. Выбирайте свой путь и помните: от этого выбора зависит не только ваша жизнь, но и жизнь тех, кто рядом с вами.

Кассиан сделал самую длительную и неуместно драматичную паузу.

– И наконец… особое слово к родителям. Катаклизм оставил не только шрамы. Он дал дар. Возможно, у некоторых из ваших детей могут проявиться… необычные способности. Не бойтесь. Это не болезнь. Это – знак. Знак того, что Аркос отметил новое поколение. Эти дети – Палладии, будущие защитники Ойкумены. Они будут взяты под опеку государства, обучены и воспитаны, чтобы их дар служил всем нам. Это – великая честь для вашей семьи.

Кассиан посмотрел прямо в камеру, и его лицо смягчилось на полградуса.

– Вот новые правила нашего общего дома. Суровые? Да. Но таковы законы жизни в ковчеге, несущемсячерез океан вечной ночи. Они – гарантия того, что наш свет не погаснет. Что семя человечества даст росток. Слушайте. Подчиняйтесь. Трудитесь. Благодарите.И помните: ваше выживание – наша единственная цель. Ваше неповиновение – угроза этому выживанию. Да пребудет с нами воля Аркоса. Да здравствует Республика Ойкумена!

Райли тихо обняла меня за плечи и прижала к себе.

– И в знак доброй воли, – голос Кассиана снова стал «тёплым», – в обмен на лояльность и своевременную регистрацию, каждому домохозяйству будет гарантирован увеличенный паек. Включая специальные витаминные добавки для детей – для их роста, здоровья и счастливого будущего.

В этот момент пальцы Райли впились мне в плечо с такой силой, что я вздрогнула. Я подняла на неё глаза. Она смотрела на экран и ее губы беззвучно повторяли: «Витамины… для детей…». В её глазах я прочла не благодарность, а холодный, животный страх.

Спустя годы я поняла, что это не просто ложь, а утверждения, которые создают реальность одним своим звучанием, если они произнесены с достаточной силой. «Вне стен нет жизни»– и она исчезает. «Вы избранные»– и мы перестаём быть жертвами, становясь элитой. Ложь, вводимая в мир такими аккуратными, тщательно отмеренными дозами, всегда несет в себе что-то гнилое. В том вонючем бункере мы даже не представляли, что скоро будем дышать этим гнильем полной грудью, наши лёгкие привыкнут к нему, а мозг начнёт считать этот ядовитый газ чистым воздухом Истины.

В последнее утро нас построили, выдавая белые тканевые повязки с геометричным чёрным штрих-кодом.

– Временные идентификаторы, – монотонно объяснял серый человек. – Без них выход невозможен.

Райли взяла две повязки. Её руки, обычно такие быстрые и точные, дрожали. Она завязывала повязку на моем рукаве, но пальцы казались холодными, словно она связывала не ткань, а нас с ней по рукам и ногам.

– Минута молчания, – раздался голос из динамиков. – Мысленно попрощайтесь с миром, который был. Он больше не вернётся. Примите новый. Ради вашего же блага.

Я закрыла глаза. Попыталась увидеть мамину улыбку, папины веснушки на носу. Но вместо этого передо мной встали, выжженные огнём, алые буквы на планшете: «ВЕРОЯТНОСТЬ СТОЛКНОВЕНИЯ 97.8%».

Прощаться надо было не с миром. Мир был мёртв. Прощаться нужно было с правдой, – она погибла там, снаружи, раздавленная гравитацией падающей Луны и ложью с экрана. То, что ждало нас за дверью, было чем-то другим.

Подделкой. Красивой, но страшной подделкой.

Я открыла глаза. Рядом стояла Райли. Её лицо было обращено к полу, по щекам текли две молчаливые слезы. Она вытерла их тыльной стороной белой повязки, оставив на ткани мокрые тёмные пятна.

Если бы меня спросили, когда умерла старая Ойкумена, я бы назвала точную дату. Не тогда, когда треснул купол, о котором мы даже не знали. Нет, она умерла, когда восемьсот человек в бетонной коробке безмолвно позволили надеть себе на руки белые петли и кивнули, притворяясь, что верят в сказку. Мы сами закрыли дверь в тот мир своими руками.

Двери бункера с глухим стоном разъехались в стороны.

Свет, ворвавшийся в помещение, не был солнечным. Он был белым, ослепительно ярким, резал глаза и пространство вокруг. Воздух ударил в лицо – не свежий, а густой, с запахом озона, гари и ещё чего-то сладковато-гнилостного.

Над всем этим, закрывая четверть неба, нависал Аркос.

Не пятно и не Луна. Громада. Серая, пористая, мёртвая планета-призрак. Она висела неподвижно, как гвоздь в ткани реальности.

Райли взяла меня за руку. Её ладонь была сухой и твердой. Мы сделали шаг вперёд, потом ещё один. В новый мир, построенный на лжи, страхе и молчаливом камне в небе.

Я подняла голову и посмотрела на Аркос сквозь небольшое окно под потолком. Вспомнила ужас двенадцатилетней девочки, увидевшей эту громаду после долгого заточения. Но сейчас внутри меня жило лишь холодное, чёткое понимание девушки, которая больше ничего не боялась.

ГЛАВА 3. Осколки старого мира

Когда я думаю о слове «дом», то ощущаю пустоту. Словно кто-то вынул из него суть, оставив лишь оболочку. Если произнести это слово слишком громко, она треснет, обнажив холодный мрак.

Выйдя из бункера, я не осознавала этого. Я думала, дом – это место, где тебя всегда ждут. Где пахнет корицей, папиным кофе и лежит забытый рисунок ракеты на полу. Мы шли с Райли по улице, и я надеялась, что всё вернётся. Что мир снова станет прежним.

Но этого не случилось.

Райли резко остановилась, и я врезалась в её спину. Подняв взгляд, я увидела, что она смотрит вперед, не говоря ни слова. Её ладонь была мокрой, но она так сильно сжимала мою, будто хотела срастить наши кости. Видимо, на случай, если придётся бежать.

Но, проследив за ее взглядом, я поняла: бежать было некуда.

В конце улицы виднелся многоквартирный дом – я видела мое окно на мансарде, балкон Райли, даже трещинку на асфальте, где однажды разбила коленку.

Недалеко от нашего дома возвышалась гора черного скрученного металла, похожая на скелет гигантской птицы, разбившейся о невидимую стену. Вокруг скелета лежала стеклянная крошка. Её не убрали – все это обнесли бархатной верёвкой, будто экспонат в музее. На табличке у основания уже мерцала ровная, красивая надпись: «Фрагмент защитного купола. Сектор 7. Поглотил кинетический удар в Час Падения».

Вот так разрушение стало памятником, а ужас – частью экскурсии.

И всё же это была не самая страшная часть картины.

Страшнее было то, что висело над всем этим.

Я подняла голову, следуя за взглядами людей. Они вышли из убежища вместе со мной, и их глаза, будто на невидимых нитях, тянулись вверх. И забыла, как дышать.

Я ожидала увидеть Луну, о которой мама рассказывала истории – серебряную, далекую и одинокую. Но это была не Луна, а глыба. Огромный камень висел прямо в центре неба. Он казался таким близким, что, если забраться на крышу самого высокого дома, можно было бы потрогать его шершавую, пористую поверхность с ямами-глазницами. Из этих глазниц сочился тусклый, ядовито-зелёный свет. Дома под Аркосом выглядели игрушечными, люди казались муравьями, а привычного неба, которое я видела из своего окна в потолке, больше не было.

Внезапно тишина разорвалась, и раздался ровный нечеловеческий голос: над нами, почти бесшумно, проплывал дрон – изящный, серебристый, с голубыми огоньками по бокам. Из него и лилась речь, будто записанная на самой качественной аппаратуре:

«ВНИМАНИЕ ВЫЖИВШИМ. ДВИГАЙТЕСЬ ПО ОБОЗНАЧЕННОМУ КОРИДОРУ К ПУНКТУ РЕГИСТРАЦИИ «ДЕЛЬТА-7». СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ВЫ – СПАСЕННЫЕ. ВЫ – ИЗБРАННЫЕ. РЕСПУБЛИКА ОЙКУМЕНА ЗАБОТИТСЯ О ВАС. ДВИГАЙТЕСЬ».

Прямо на асфальте перед нашими ногами вспыхнули ярко-салатовые стрелки. Они пульсировали, указывая путь, образуя узкую дорожку, ведущую в сторону от нашего дома.

Сзади и сбоку раздался ровный стук шагов. По краям улицы выстроились люди в черной форме. Они не напоминали солдат из старых фильмов. Скорее, это были манекены в пластиковом обмундировании. Лица скрывали зеркальные шлемы, в которых толпа отражалась искаженной, маленькой и жалкой. Ликторы стояли неподвижно, их руки свисали вдоль тела рядом с устройствами на поясах. Это были не пистолеты, а нечто угловатое и непонятное. Угроза исходила не от оружия, а от их застывших фигур.

Райли сделала шаг вперед, будто ноги двигались сами по себе. Я последовала за ней, чувствуя босой ногой холод асфальта, пыль и мелкие острые предметы – осколки стекла и пластика. Я не остановилась, понимая правило Нового мира: здесь останавливаться нельзя.

Мы шли вдоль указателей, а я озиралась по сторонам, пытаясь осмыслить всё, что произошло за последний месяц. Над головой нависла громада Аркоса, а голос дрона твердил о спасении. По сторонам стояли безликие зеркальные стражи. Под ногами мелькали зеленые стрелки, а в груди поселился тихий, ледяной ужас, который шипел, как утекающий газ: всё только начинается.

И теперь все это называется «дом».

Без маминых сказок перед сном. Без папиного смеха и рассказов о космосе. Без его теплых объятий и заразительного смеха.

Райли шагала вперед, глядя прямо перед собой. Я держалась за её руку, сунув замёрзшие пальцы в разорванный карман. Она больше не была моей тетей, которая пекла звёздное печенье. Теперь она стала моим единственным ориентиром в новом мире.

Мы свернули на перекрёстке, и я увидела, что наш дом закрыт. На двери висела аккуратная голографическая печать – сияющий круг с цифрой «7». Я потянула Райли за рукав:

– Почему мы не идем домой? – прошептала я.

Она наклонилась ко мне, и на уголке ее рта появилась тонкая складка.

– Позже, Кис-кис, – тихо ответила она. – Сначала нужно отметиться. Правило такое.

Я кивнула.

Стрелки указывали на бывшую площадь Свободы. Теперь на гранитном постаменте, где раньше стояла абстрактная скульптура «Гармония», возвышалась другая. Это был огромный шар, грубо высеченный из тёмного камня, с рельефным покрытием, напоминающим хаотично расположенные углубления. Один глаз шара был закрыт, другой – широко раскрыт, и смотрел прямо в небо, на Аркос. Под ним золотыми буквами сверкала новая надпись:

«ПЛОЩАДЬ БЛАГОДАРЕНИЯ».

Но нас гнали не на площадь. Стрелки свернули в широкие ворота Главного стадиона – того самого, куда папа брал меня с собой на футбол. Теперь над входом висела простая, чёткая вывеска:

«СТАНЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ АДАПТАЦИИ. ДЕЛЬТА 7».

Внутри нас настиг звук – гул сотен голосов, приглушенных высокими потолками, перебиваемый ровными, металлическими объявлениями: «Граждане с номерами семьдесят-ноль-ноль и семьдесят пять-ноль-ноль, пройдите к сектору «Альфа». Следующие за ними – к сектору «Бета». Сохраняйте спокойствие. Имейте при себе временные идентификаторы».

Здесь уже работал конвейер.

Всех, кто пришел из убежища «Сектора 7», встретила женщина в белом защитном костюме. Она сняла маску и широко улыбнулась.

– Приветствую вас! Меня зовут Глория, я – ваш проводник на сегодня. – она подняла руку и указала в сторону. – Первая остановка – дезинфекция. Прошу следовать за мной.

Нас заставили встать под дуги, похожие на те, что стояли в аэропортах, но вместо тихого гудения на нас обрушились потоки ледяной розовой жидкости. Она шипела на коже, пропитывала одежду, оставляя мокрые темные пятна и резкий химический запах. Я закрыла глаза и задержала дыхание, как учила мама перед погружением в воду. Рядом вскрикнула женщина, пораженная неожиданным холодом.

На втором этапе нас ждал осмотр.

Нас построили в цепочку перед столами, за которыми сидели люди в белых халатах и прозрачных масках. Их глаза выглядели усталыми. Когда подошла наша очередь, женщина-медик, даже не взглянув на меня, приложила белый прибор к моему лбу и посмотрела на экран планшета.

– Температура в норме. Дыхание чистое, – монотонно сказала она соседке. Та поставила галочку. Потом та же женщина взяла мою руку, резко дернула вниз, чтобы посмотреть на ладонь, на ногти. Её взгляд задержался на грязном носке и босой ноге.

– Травм видимых нет. Признаков лучевой болезни нет. Психомоторное возбуждение в пределах допустимого для возраста, – отчеканила она. – Статус: условно годна к адаптации. Категория: «Дельта-7. Стандарт».

Она протянула Райли два новых металлических жетона на цепочках, один из которых она надела мне на шею. Я взяла свой жетон в руку. На небольшом черно-белом экране читался штрих-код, маленький герб Ойкумены и надпись:

«КАССАНДРА РЕЙС. ОРДА: НЕ НАЗНАЧЕНО. КВОТА: СТАНДАРТ».

На третьей остановке нас ожидало анкетирование.

За столом сидел молодой человек с идеально уложенными волосами и неестественной улыбкой. Он устало постучал стилусом по экрану.

– Райли Рейс, – сказал он. – Ваше последнее место работы?

Райли задумалась. Её губы дрогнули. Она была старшим биотехнологом в проекте «Зерно будущего». Выводила новые сорта пшеницы, способные расти при искусственном свете. Тетя спасала мир еще до того, как он решил, что его спасать больше не нужно.

– Биотехнолог, агросектор, – тихо ответила она.

Молодой человек даже не поднял глаз. Его пальцы быстро скользили по экрану, отмечая пункты.

– Навыки: базовое понимание биологических процессов, работа с оборудованием, соблюдение протоколов, – бормотал он. – В условиях мобилизации ваши навыки оцениваются как пригодные для орды Фаберов. Подкатегория: пищевые технологии, 3-й разряд.

Он поставил печать. На экране жетона Райли что-то щелкнуло. Информация обновилась. Теперь там высветилось:

«РАЙЛИ РЕЙС. ОРДА: ФАБЕРЫ. РАЗРЯД: 3. КВОТА: СТАНДАРТ».

Райли просто смотрела на эту надпись.

– Извините, но что значит «Фабер»?

– Ремесленник. Теперь вы – винтик большой, но важной системы восстановления и формирования нового общества.

– Но…

– Проходите, пожалуйста дальше, не задерживайте очередь.

– Извините, – тихо произнесла Райли, и, взяв меня за руку, прошла дальше.

Когда мы подошли к следующему столу, я уловила запах выпечки и шумно сглотнула. Женщина в серой форме выдала нам по пакету и велела отойти в сторону. Райли потянула меня за руку в сторону трибун.

– Кис-кис, посмотри, что у тебя в пакете.

Мне тоже не терпелось узнать, что внутри. Я с радостью развернула пакет.

Там оказались две простые бежевые туники, льняные брюки, два куска мыла, зубные щетки и паста в невзрачном тюбике. На самом дне, завернутая в вощеную бумагу, лежала желтая витаминка в форме медвежонка. У неё была глупая нарисованная улыбка. На упаковке было написано: «Для укрепления иммунитета. Принимать каждое утро после еды».

Райли, стоявшая рядом, резко, почти незаметно качнулась вперёд, будто хотела выбить витаминку у меня из рук. Но застыла. Её пальцы впились в спинку сиденья, побелев.

– Пойдем, малышка. Сложи все обратно в пакет и идем.

Пятой и последней остановкой был инструктаж.

Нас, уже прошедших весь путь в мокрой одежде, с мерзлыми руками и новыми жетонами на шее, загнали в небольшой зал. На сцене стоял экран, в котором снова появился Кассиан Авис. Он выглядел ещё более идеальным, почти сияющим.

– Поздравляю вас, граждане, – зазвучал его голос, теплый и отеческий. – Вы прошли первичную адаптацию. Вы – часть организма под названием Ойкумена. Ваши жетоны – это ваша жизнь. Потерять их – значит потерять себя. Ваша орда – это ваша семья и ваше предназначение. С сегодняшнего дня комендантский час начинается в 21:00. В воскресенье, ровно в 12:00, явка на Площадь Благодарения обязательна для всех. В ваших жилищах установлен виртуальный помощник, с которым будет легче разобраться в устройстве нового мира. Вопросы о прошлом вредят вашему психическому здоровью и здоровью общества. Ваша лояльность будет вознаграждена. Ваше неповиновение… – он сделал паузу, и его идеальная улыбка ни на йоту не дрогнула, – …будет пресечено. Ради общего блага. Да пребудет с вами воля Аркоса. Добро пожаловать домой.

Домой.

Мы вышли со стадиона, когда короткий, серый день уже клонился к вечеру. Аркос на небе зажегся чуть ярче, его зелёное свечение теперь отбрасывало резкие, чёрные тени. Жетон на шее оттягивал кожу, как ошейник.

Дойдя до подъезда, Райли вытащила ключи из кармана жилетки и приложила к домофону. Раздался писк, но дверь не открылась.

– Они сменили замки… – выдохнула она в ужасе.

– Может, нужен жетон? – я не знала, откуда взялась эта мысль, но Райли молча поднесла свой жетон к панели, и дверь, открывшись, тихо щелкнула.

Мы поднялись на наш этаж. У двери была чёрная панель. Райли вздохнула, приложила жетон, и дверь открылась.

Внутри стоял запах нашей старой квартиры – пыль, дерево, воспоминания, – но сверху пробивался едкий аромат химической чистоты. Кто-то здесь побывал. Всё «привели в порядок».

На полу в прихожей лежала аккуратная стопка наших вещей – одежда, постельное бельё. Всё постирано, поглажено и… безлико. Без запаха, без воспоминаний. Фотографии со стен исчезли. Папины схемы с холодильника пропали. Мамин вязаный плед с дивана тоже исчез. Остался лишь пустой кокон, в который нас заточили.

Райли прошла на кухню, включила свет. На идеально чистой столешнице стояли новая индукционная плита и две тарелки из тёмного пластика. Больше ничего.

Она молча положила серый пакет на стол. Достала туники, мыло, затем медленно вынула жёлтую витаминку. Положила на ладонь и долго на неё смотрела. Лицо тети в тусклом свете Аркоса, пробивающемся сквозь окно, казалось беззжизненной маской.

– Кис-кис, – тихо произнесла она, не отрывая взгляда от медвежонка. – Запомни. Это… самое важное правило. Ты никогда, понимаешь, никогда не должна задавать вопросы о маме и папе. Никому. Даже мне. Это… опасно. Для нас обеих. Их больше нет. – Голос ее дрогнул на последних словах, стал тонким, как лезвие. – Ты должна принять это. Как мы приняли всё остальное. Это цена за то, чтобы остаться здесь. Вместе. Ты понимаешь?

Я стояла посреди этой чистой, мёртвой кухни, с холодным металлом жетона на шее, и смотрела на её сгорбленную спину. Я видела, как её плечи мелко-мелко дрожат, хотя она не издавала ни звука.

Всё, что диктовал этот мир, было нелегко принять. Но я поняла главное: чтобы выжить в этом новом «доме», мне нужно было сделать две вещи: проглотить желтого медвежонка и убить в себе всё то, что тосковало по прежней жизни.

Я молча кивнула. Слова теперь стоили дорого.

– Умница, малышка, – прошептала она. – Иди ложись. Завтра начнется новая день.

***

Новая жизнь превратилась в бесконечный, серый и тихий сон наяву. Прошлое в бункере иногда вспоминалось почти с ностальгией – там был враг, которого можно было увидеть: голод, теснота, темнота. Здесь же враг был невидим. Он скрывался в правильных углах домов, в безупречном графике и тишине, которой мы научились дышать. Мы стали частью механизма, и самым страшным оказалось понять, что это начинает нравиться. Нравится не думать, нравится, когда за тебя уже всё решили.

В первую ночь после освобождения из бункера я долго не могла уснуть, с ненавистью глядя на проклятое окно в потолке и вспоминая последнюю мамину сказку. Это чувство душило, сжигало изнутри. Боясь, что Райли услышит, я уткнулась лицом в подушку и впервые за долгое время заплакала. Беззвучно крича, я осторожно стучала кулаками по одеялу.

Когда силы иссякли, я провалилась в сон.

Утро начиналось с писка встроенного в стену гостиной терминала – ровно в шесть тридцать. Он сообщал погоду («ясно, давление стабильное»), план работ для Орды Фаберов (это касалось Райли) и… доброе утро от имени Республики. Райли, уже одетая в простую бежевую тунику фабера, молча ставила на стол две порции пищевого концентрата – безвкусную серую кашу с запахом овсянки и пыли. Рядом с моей тарелкой всегда лежал желтый мишка.

– Привет, Кис-кис.

– Привет, Райли.

Ни «Доброе утро», ни «Как спалось?» – ничего из привычных приветствий теперь не подходило.

Райли наблюдала, как я сажусь за стол и кладу мишку в рот. Сладкий, приторный вкус прилипал к зубам и горлу, вызывая легкую тошноту. Я сглотнула. Её лицо на мгновение смягчилось, но тут же снова стало непроницаемым, готовым к рабочему дню.

Так повторялось каждый день.

Витаминки раздавали в пункте выдачи пайка раз в неделю, и за ними выстраивалась идеально ровная, молчаливая очередь. Отказаться было нельзя – это фиксировали, а «недостаточная забота о здоровье подрастающего поколения» могла снизить категорию пайка. Однажды я увидела, как мальчик выплюнул своего мишку в лужу. Через час к его матери подошли два ликтора. Они не кричали. Они тихо, вежливо поговорили с ней. На следующий день мальчик стоял в очереди с глазами, полными тихого ужаса, и, давясь, глотал свою порцию. Больше его не видели на улице в одиночку. С ним всегда была мать, держащая его за руку слишком крепко.

В девять вечера по громкой связи на всех улицах звучал ровный, мелодичный гонг: «Граждане Ойкумены. Наступает час покоя. Республика заботится о вашем сне. Возвращайтесь в свои дома. Спокойной ночи». После этого на улицах оставались только ликторы. Их черные силуэты, освещённые желтоватым светом фонарей и мертвенным сиянием Аркоса, были частью пейзажа. Как фонарные столбы. Как скамейки. Неодушевлённые и вездесущие. Окна в домах гасли ровными рядами, будто по команде, включая окна нашей квартиры, которые гасли одними из первых. Райли выключала свет, и мы сидели в темноте, прислушиваясь к мерным шагам на улице. Сердце замирало от приближающихся к дому шагов, даже если ты не делал ничего плохого.

В конце недели был День Благодарения.

Впервые мы шли туда, как на казнь. Площадь была переполнена людьми. Тысячи людей, одетых в цвета своих орд: бежевый и коричневый оттенки фаберов, черные полосы ликторов, белые пятна авгуров. На специально отгороженной трибуне редкие пурпурные каймы патрициев сверкали, как драгоценные камни. Тишина была настолько плотной, что казалось, можно было услышать, как падает волос. Не было ни разговоров, ни детского плача. Дети стояли с опущенными глазами и прижимались к ногам родителей.

В полдень на балконе Капитолия, как теперь называли бывшее здание парламента, под каменным ликом Аркоса появился Жрец. Не рыжий Авис, а другой, старый. Его лицо изрезали глубокие морщины, а глаза казались живыми и мертвыми одновременно. Он не использовал микрофон. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал прямо в голову, словно его вложили в череп.

– Взгляните! – прогремело у меня в висках, и тысячи голов, будто на невидимых нитках, поднялись к небу. – Взгляните на Щит наш! На Спасителя! Он недвижим! Он вечен! Он принял на себя удар Хаоса, дабы вы жили! И разве вы не чувствуете Его взгляд? Его заботу? Он не просто камень. Он – Око, что не спит. Он видит вашу стойкость. Вашу благодарность. И горе тому, в чьём сердце Он найдёт червоточину сомнения!

Жрец говорил долго. О жертвах. О долге. О том, что все мы – части единого тела Ойкумены, и это тело должно быть здоровым. В его словах не было угроз, только факты, как прогноз погоды: «Завтра будет дождь. Неблагодарные будут изъяты ради здоровья Ойкумены».Мы стояли, глядя на огромный, бездушный камень, и пытались ощутить благодарность. Страх – отличный катализатор для такого чувства.

Я думала о папином планшете. Он лежал у меня под матрасом, мертвый, с разряженной батареей, и был единственной правдой в этом мире. Всю остальную технику у нас забрали. Я поклялась себе, что найду способ оживить его. Что бы ни говорил жрец и как бы ни давила тишина комендантского часа, голос отца в наушниках звучал громче всех их молитв.

Жрец поднял руки. Наступила тишина, настолько глубокая, что я слышала биение собственного сердца.

– Повторите за мной, дети Аркоса! – его настойчивый голос, звучащий у меня в голове, стал глубже. – Воля Твоя – закон мой. Свет Твой – путь мой. Благодарю за кров и хлеб. Благодарю за тишину и порядок.

Тысячи губ беззвучно двигались, повторяя слова. Я видела, как шевелятся губы Райли. Её лицо оставалось пустым, но губы двигались. Я тоже открыла рот, но не издала ни звука, лишь имитируя движение. Страх сковывал. Я боялась, что Аркос увидит, что я не повторяю слова, что его Око заметит дефект в моём организме.

С тех пор воскресенья превратились в рутину. Днем город на час становился одной огромной сектой, все дышали в унисон. Вечером, расходясь по домам, люди снова становились обычными – уставшими и серыми.

Когда мы вернулись домой, Райли, снимая пальто, бросила через плечо:

– Прости, кис.

И ушла наверх. Дверь её комнаты закрылась. Я осталась одна в пустой гостиной. За окном, в синих сумерках, зловеще мерцал свет Аркоса.

По ночам, лежа в кровати, я вместо привычного страха перед новой жизнью и будущим сталкивалась с более холодным и настойчивым вопросом, который мешал мне погрузиться в сон.

Папины уроки физики, схемы орбит и силы притяжения тихо, но логично напоминали мне о том, что «что-то большое» не может просто висеть в воздухе. Оно должно либо упасть, либо вращаться вокруг своей оси. А Аркос не делал ни того, ни другого. Он просто был там, наверху, как картинка, приклеенная к небу.