Тени у костра

– Это действительно старый инструмент. – кивнул водный дух. – Он хранит память, твой дед был хорошим музыкантом. Я вижу его историю. Твой дед играл с душой, но всегда боялся глубоких чувств. Он играл, чтобы радовать других, но не для того чтобы познать. Я научу тебя быть другим.

Дух взял старый инструмент и сильнее сдал ладонь Гуннара, проведя его пальцами по струнам. Боль тут же пронзила всю руку юнца, словно он касался не струн, а лезвий острых ножей. Капля за каплей кровь впитывалась в струны, он начинал слышать мелодию, что была такой знакомой, но в то же время далекой. Каждое прикосновение дарило особую вибрацию души, словно эта музыка много лет скрывалась и теперь раскрылась благодаря его крови. И мелодия напоминала чистую реку, что никогда не останавливается, она течет, унося за собой часть его самого, но и даруя, что-то особенное. Что нельзя описать словами,то нужно прочувствовать самому. Сознание покидало его.

Неизвестно, сколько времени прошло, но, когда он очнулся, то водяного духа уже не было. Все пальцы на его обеих руках были все в крови, но боли не ощущалось. Только радость, потому что теперь, он понимал, что способен играть так, как никто из живых.

Гуннар вернулся домой на рассвете. Взял в руки скрипку и начал играть. Мелодия лилась как вода и была прекрасной, что даже ветер затих, словно прислушиваясь. В мелодии отражалась та боль, что он испытал в своей жизни. Первая любовь, что он испытал еще в далеком детстве, о счастье, что витала теперь вокруг него, словно сама мелодия была живой. Она дышала и жила сама по себе. Играл он не для себя, для других, да так, что старые воины плакали, не стесняясь слез, Играл для детей, что те заливисто смеялись и танцевали, даже если только недавно им было грустно. Заливистый смех разносился по всей деревне. Гуннар стал знаменитым. Его имя разнеслось по всем фьордам. Люди говорили о нем, как о величайшем музыканте, который, когда-либо жил на этом свете. Он играл на праздниках и пирах. Он играл для конунгов и королей, не забывая про простой люд. Его музыка оставалась в сердцах тех, кто его слушал.

При этом в душе самого Гуннара явно что-то изменилось. Его пальцы никогда не переставали болеть. Не сильно, но боль была постоянной. Он слышал музыку везде, куда бы не пришел. От нее не спрячешься ни в глубокой чаще, ни под водой. Порой, когда Гуннар оставался один, он слышал как кто-то играет на его инструменте, хотя тот стоял в стороне. Он понимал, что это фоссегрим напоминает ему о цене, которую он заплатил.

Нет, он не сожалел о своем выборе. Он получил то, о чем мечтал Многие спрашивали его, как он научился так играть. Тогда он загадочно улыбался и говорил:

— Я пришёл к водопаду, я отдал всё, что имел, и я взял то, что хотел. И теперь я играю. Но помните: иногда то, что мы получаем, стоит больше, чем мы готовы отдать. И это — истина, которая глубже, чем кажется.

Сокровищница

Золото не пахнет, но те, кто его хоть раз касался, поговаривают, что оно пахнет кровью. Не той, что пролилась в страшных битвах, а той, что проливалась из-за человеческой жадности. Из-за страха потерять, из-за жажды обладать еще большими богатствами, чем они того заслуживали.

Сокровище Фафнира пахло именно так, как говорят старики. Оно пахло временем, затхлостью, оно отдавало сожалением и болью, которая никогда не пройдет. Но если говорить о физическом запахе, то да, оно не пахнет, но оно может помнить все, оно накапливает энергию зла, которая разрушает жизнь обладателя.

Оно помнит руки, которые прикасались к нему, помнит глаза, что с жадностью смотрели на него. Помнит алчные сердца, что учащенно бились при одном только взгляде на его блеск.

Сигурд не знал этого, когда шел к Гнитахейд, как не знал и того, что золото может быть не просто металлом, а чем-то что ждет, чтобы забрать любого, кто осмелится прикоснуться к нему. Он знал только то, что его деревня голодает, что зима обещает быть долгой и суровой. Дети уже давно не смеются, потому что в их животах гуляет пустота. Старики сидят у очагов и смотрят в огонь, утратив всякую надежду на будущее.

Старшие собирались в длинном доме, когда снег уже начал покрывать землю, решив обсудить старые легенды, чтобы подарить хоть какую-то мало-мальскую надежду.

- Там, где лежит дракон, есть золото. Возьми его, чтобы мы могли выжить. Если же ты не пойдешь, то все мы обречены на смерть. Если же пойдешь, то все мы будем жить.

Никто на тот момент не думал о проклятии, не думали о цене, которую придется заплатить. Думали только о том, чтобы дети были сыты, чтобы старики уходили не с пустыми желудками и потерявшими всякую надежду. Сигурд согласился, так как славился своей силой и бесстрашием.

Но проклятье не станет спрашивать, зачем ты пришел. Не посмотрит на намерения, не оценит мотивы. Оно просто ложится на тебя тяжелым грузом, как тень и уже не отпустит никогда.

Оно будет подобно воде точить разум, проникать в трещины, пока не поглотит человека целиком.

Сигурд шел три дня и три ночи через лес, который с каждым шагом становился все темнее. Деревья вокруг были сломаны, словно кто-то огромный пробирался через них, вырывал их с корнем и разбрасывал вокруг. Обломанные белые, обнаженные сердцевины деревьев смотрели на него, как кости давно умерших великанов.

Ветви не шевелились, хотя дул такой сильный ветер, что сгибал траву почти до самой земли и путнику приходилось прикрывать рукой лицо. Деревья тянулись к нему своими ветвями, словно скрюченными пальцами, стремясь удержать его.

«Остановись, пока не поздно. Поверни назад, пока ты еще человек!»

Но он не понимал или не хотел понимать этих предостережений. Он шел вперед, и шаги его были тверды. Ему казалось, что на него смотрели тысячи глаз, которые не видишь, но чувствуешь нутром.

На четвертый день он увидел пещеру, о которой говорили ему старшие. Черная, как непроглядная бездна, в которую не проникает свет. Вход в нее был высоким, как врата в иной мир. Вокруг не было ничего живого. Земля и камни почернели от сажи и копоти, что оставило огнедышащее чудовище.

Воздух был тяжелым, как перед грозой, в нем не чувствовалось ни ветра, ни влаги – только сухость, которая разъедала горло.

Войдя внутрь, он не мог увидеть ничего вокруг, словно в одночасье ему вырвали глаза, но он почувствовал запах золота, что вел его за собой. Чем дальше он шел, тем сильнее был этот запах, перекрывающий все остальные. Руками он касался стены, опасаясь оступиться или пропустить поворот. Стены пещеры были влажными и воображение начинало подкидывать ему страшные картины.

Глаза с большим трудом привыкали к этой тьме. В пещере стало немного светлее в тот самый момент, когда глаз гиганта открылся. Огромный, в человеческий рост, желтый глаз с узким зрачком засиял во мраке.

Фафнир лежал на огромной груде золота, подобно горе, что обрушилась на землю и застыла в ожидании того, кто посмеет потревожить его сон.

Чешуя его была ржаво-алого цвета, как кровь, которая попала на него и высохла много лет тому назад. Она была неровной, местами потрескавшейся, а между пластинами сочился тусклый, дымный свет. Дракон занимал всю пещеру и казалось, что она была не домом для него, а его частью, его телом, которое выросло из камня. Его дыхание было настолько громким, что сотрясало воздух, словно далекий гром. Дракон лежал неподвижно и смотрел на человека. Убивать его он не спешил, он просто ждал, когда человек сделает шаг.

Мужчина медленно приблизился, меч в его руках был поднят, готовый в любой момент опуститься на голову чудища. Сигурд неотрывно смотрел в глаз дракона, он напоминал жидкое золото и в нем отражалась вековая усталость.

- Ты пришел сюда за золотом… - послышался голос дракона, хотя тот не открывал пасти.

- Да, я пришел за ним. – воин старался быть храбрым, но голос предательски дрожал перед таким исполином.

- Ты не первый кто пришел, но ты будешь последним. Тысячи лет я лежу на этом золоте, и вижу столько же лиц, сколько ты видел листьев на деревьях. Они все приходили за ним, и все думали, что они особенные, что они смогут взять его и уйти, что проклятье не коснется их. Но знаешь, что самое важное я понял за эти годы?

Пока я лежу здесь и жду, когда мое тело превратится в камень, а моя душа растворится во времени – золото не стоит того, чтобы терять себя.

- Ты потерял себя? – удивился Сигурд.

- Я был человеком, - начал повествование Фафнир, голос его стал мягким, немного задумчивым, словно сознанием он уже был далеко отсюда. У меня была семья, был дом, у меня было имя, которое помнили в моем роду, но я возжелал богатства. Я был одержим этой мыслью так сильно, что перестал видеть все вокруг. Я убил своего отца из-за него. Я убил всех, кто стоял между мной и золотом! В конце концов я получил эту груду золота, но стоило мне прикоснулся к нему, я понял, что уже не человек. Руки мои стали лапами, за спиной кружил хвост. На голове росли рога. Кровь людей, что обагряла все мое тело, стала моей чешуей. Так я стал драконом, стал олицетворением жадности. И теперь, я лежу на этом проклятом богами золоте и не могу уйти, потому что люблю его больше себя, больше жизни! И это – самое страшное проклятье, что могли придумать для меня боги.

Сигурд почувствовал жалость к этому существу. Он смотрел на дракона и видел в нем не того знаменитого чудовища о котором говорят в округе, а скорее уставшего человека, потерявшего себя в жажде наживы. Ему хотелось спросить дракона, может ли он что-то сделать для него, но Фафнир закрыл глаза.

- Ты не сможешь спасти меня – выдохнул дракон. – Ты можешь только убить меня, но если ты это сделаешь, то станешь таким как я. Это золото будет ждать тебя, пока не сдашься и не примешь его в свою душу и сердце.

Мужчина, сжал рукоять меча так,

что побелели костяшки пальцев. Он думал о своей деревне, о людях, ведь все они ждали его. Он думал о том, что если он не принесет золота, то все они отправятся в Хельхейм, а если он к нему прикоснется, то может потерять себя.

- Я не хочу быть драконом! - произнес тот, в надежде, что все это его все-таки обойдет, но.

- Ты уже стал им. – послышался ответ Фафнира. – Ты просто еще не понимаешь этого.

Сигурд поднял меч, понимая, что это единственный выход. Он должен убить дракона, чтобы освободить его дух, чтобы спасти деревню. Он должен сделать это, даже если ему придется заплатить высокую цену.

- Прости меня, - голос Сигурда стал тверже.

- Не проси прощения, просто сделай это. – голос дракона был уставший, но он уже давно смирился со своей участью и желал одного-освобождения.

Сигурду пришлось приложить немало силы, чтобы ударить. Меч вошел глубоко, по самую рукоять. Послышался выдох, полный облегчения.

Спасибо… - последнее слово, Фафнира. Постепенно чешуя, подобно листьям опала с тела существа - на месте дракона лежал человек, у него были длинные седые волосы, лицо было испещрено морщинами, глаза благодарно смотрели на Сигурда. В следующее мгновение его тело обратилось в прах.

Руки мужчины дрожали, меч выпал из рук. Сигурд не чувствовал радости, что теперь его деревня будет жить, только горечь в горле и пустоту в сердце. Упав на колени, он посмотрел на это омерзительное золото, но он должен собрать все, что может унести. Он протянул руку -Золото было холодным оно тяжелым «камнем» ложилось в его ладонь.

Он взял столько, сколько мог унести.

Когда Сигурд вернулся в деревню, люди обрадовались, говорили, что он герой, что он всех спас от голодной зимы. Дети снова смеялись, прыгая вокруг, старики плакали от счастья, женщины целовали ему руки, но сам мужчина чувствовал как золото становится все тяжелее, оно становится частью его проникает в его плоть, становится его кровью.

Сигурд видел как алчность и жадность загорается в глазах людей, то же самое он видел в глазах Фафнира, когда тот говорил о своем сокровище. Золото медленно отравляло все вокруг.

Он хотел отдать золото, но ОНО не желало отпускать его. Он не мог спать, не мог есть. Кошмары мучили его, стоило ему закрыть глаза. Он видел золото всюду, куда бы не посмотрел. В снегу, воде, в глазах людей. Он слышал его звон в звуке ветра.

Он чувствовал его тяжесть даже тогда, когда ничего не было в его руках. Сигурду пришлось покинуть деревню, чтобы найти покой, но он его не находил. Он знал, что золото всегда будет с ним, и никак не мог избавиться от этого чувства.

Он пошел на север, в горы, где никто не знал ни его самого, ни его имени. Стал отшельником, так как не мог жить среди людей. Оно ждало его, и он понимал, что когда-нибудь вернется к нему, как Фафнир, ляжет на него и не станет его частью. Он посмотрел вдаль, на горы, расправил крылья и полетел в пещеру, где лежало его золото…

Стук под половицей

В доме ярла Торбьёрна стояла звенящая тишина — такая глубокая, что даже шёпот казался святотатством, а скрип половиц звучал как откровение. Если кто и решался нарушить это безмолвие, то говорил так осторожно, что можно было расслышать, как под полом пробегает мышь, торопясь по своим невидимым делам.

Старики, собрав вокруг себя внучат, тихо повествовали, что дом этот возведён на древнем кургане, но никто уже не мог припомнить имени того, кто обрёл здесь вечный покой. Помнили лишь одно: на этом месте некогда обитал Хоугбонде — дух-хранитель, первый хозяин этих земель. Он не покинул мир живых, а остался, чтобы оберегать свой очаг и свой род от лихих бед. Теперь же о нём забыли. Имя его не слетало с губ, подношения у порога не оставляли, и лишь древние стены помнили, что где-то в их глубине всё ещё теплится чужое безмолвное присутствие. Он ждал. Вслушивался в шаги. Надеялся, что о нём вспомнят.

Эйрик, сын Торбьёрна, хоть и был ещё совсем отроком, уже перестал верить в россказни седобородых. Он не слышал таинственного стука под половицами, когда просыпался среди ночи, хотя специально затаивался и вслушивался в мёртвую тишину. Он не чувствовал на себе незримого взгляда, что, по словам стариков, должен был следить за его шалостями из тени. Мальчик убеждал себя, что это лишь ветер, лишь старческое дыхание прогнившего дерева или обман собственного воображения. Эйрик верил только в то, что можно потрогать руками и увидеть глазами.

Сам же дом, в котором жила семья ярла, стоял уже не первое поколение. Древесина на стенах почернела от времени и копоти, меж досок пола пробивался бархатистый мох, и казалось, что изба медленно врастает в материнскую утробу земли, становясь её неотъемлемой частью.

И вот, однажды ночью, когда за окном бесшумно валил снег, а ветер завывал, точно оголодавший зверь, Эйрик услышал Его впервые. Стук был ровным, глухим, настойчивым. Он доносился из угла, где возвышался старый сундук, окованный проржавевшим железом. К нему не прикасались долгие годы, его даже сторонились, словно внутри хранились не вещи, а древние тайны предков, тревожить которые было опасно.

Эйрик рывком сел на постели, когда стук повторился, и задрожал — то ли от стужи, то ли от внезапного озарения. Он прислушался, и ему почудилось, что удары повторяются в такт его собственному учащённому сердцу. Словно кто-то старался достучаться до самой его души.

— Кто здесь? — сорвался с губ мальчика тихий шёпот.

В ответ — лишь тишина. Только ветер за окном продолжал свою одинокую песнь, но Эйрик уже знал: этот стук не был игрой стихии.

Он поднялся с постели, чувствуя, как ледяной воздух обжигает босые ступни.

Медленно, будто плывя сквозь сон, он приблизился к сундуку и провёл ладонью по его пыльной крышке. Та отозвалась тяжестью и противным, тоскливым скрежетом. Собрав силы, Эйрик приподнял её.

Внутри было пусто. Лишь пыль и затхлый, сырой запах — запах земли, смешанный с горьким дыханием высохших трав.

Но стоило ему опустить руку на самое дно, как пальцы пронзил нестерпимый холод — такой, что говорят, бывает лишь в суровых землях Ётунов, где даже камни плачут инеем. И шёл этот холод не из пустого нутра сундука, а откуда-то из-под земли, из самой бездны.

Напрягшись, уперевшись ногами в стену, Эйрик с усилием отодвинул сундук в сторону и удивлённо уставился на половицы. Они разительно отличались от других — доски здесь даже не были прибиты, лежали сами по себе, словно их специально оставили неприкаянными. Он снова прикоснулся к ним. Да, холод струился именно оттуда.

Надо бы рассказать старшим, но Эйрик боялся, что его поднимут на смех или сочтут безумцем. А если он уйдёт, то упустит что-то важное, то, что не вернуть уже будет никогда.

Медленно, сдерживая дыхание, он поднял несколько досок — и увидел ровное, тусклое свечение, которое не давало тепла, но завораживало взгляд, заставляя забыть обо всём на свете. Эйрик смотрел на этот свет, и в нём проступал лик мудрого старца — с глазами, что видели дальше и глубже, чем любой живущий ныне в этом доме.

— Ты освободил меня... — раздался голос, тихий, как шелест сухой травы на ветру. Эйрик обернулся, но в комнате никого не было.

— Кто ты? — прошептал мальчуган, ощущая, как страх, словно живая змея, поднимается из живота к самому горлу. Но этот же страх сковывал его по рукам и ногам, заставляя вслушиваться до звона в ушах.

— Я тот, кто был здесь первым, — отозвался голос. — Меня зовут Хоугбонде. Я хранитель этого дома. Я ждал именно тебя. Ты первый, кто услышал мой стук за долгие годы. Первый, кто не убежал в панике. Первый, кто осмелился заглянуть под доски.

Мальчик смотрел в сияние и видел перед собой лик древнего как мир человека, и ему казалось, что место для этого дома было выбрано не случайно — сама судьба свела их вместе.

— Чего ты хочешь? — спросил Эйрик, и голос его уже звучал твёрже.

— Я хочу, чтобы меня помнили, — голос духа смягчился, и в нём послышалась улыбка. — Я был первым, кто воздвиг этот дом. Первым, кто вспахал эту землю. Первым, кто посеял зёрна, что дали урожай и спасли мою семью от голода в суровые зимы. Я отдал всего себя ради этой земли. И я остался здесь, чтобы защищать её и своих потомков.

Эйрик слушал, и до него доходило: он говорит со своим предком, с тем, кто жил задолго до него, с тем, кто сделал возможным его собственное рождение. Если бы не Хоугбонде, его бы не было.

— Почему ты стучал? — спросил мальчик.

— Потому что хотел, чтобы обо мне вспомнили. Вы живёте в моём доме, но не знаете его тайн. Не слышите его голоса. Не ведаете, что он помнит. Я всегда здесь, рядом. Но ваш дед с бабкой, сами того не зная, замуровали меня, задвинув сундуком, который никто не замечал долгие зимы.

Эйрик стоял на коленях, вглядываясь в свет, чувствуя, как его душа раскрывается навстречу этому существу, как она становится частью этой древней повести. Он понимал, что этот разговор изменит всю его жизнь.

— Что я должен сделать? — спросил он, почти касаясь губами сияния.

— Ты должен помнить меня. Помнить всех, кто был до тебя. Помнить, что этот дом

— не просто брёвна и камень. Он — твоя история, твоё прошлое и твоё грядущее. Он — твоя душа. Если ты забудешь об этом, он умрёт, и ты умрёшь вместе с ним. Эйрик закусил губу, впитывая каждое слово, стараясь проникнуть в их суть

— Расскажи мне обо всём… — попросил он тихо.

И они говорили каждую ночь. Мальчик узнал о своём предке — завоевателе Вульфе, о знаменитом скальде Эйвинде, который бороздил моря и слагал хвалебные драпы и прекрасные висы. И с каждой ночью Эйрик всё отчётливее понимал, что это знание священно, что оно должно жить в людях.

Однажды утром, набравшись смелости, он подошёл к отцу.

— В доме кто-то есть, — произнёс он робко.

— Это ветер, — не поднимая головы от очага, ответил ярл.

— Нет, это не ветер. Я слышал его голос. Он сказал, что он — Хоугбонде. Первый, кто построил этот дом.

Отец побледнел и надолго замолчал, уставившись в пляшущие языки пламени. Наконец он вымолвил:

— Я знаю. Он был здесь, когда я сам был ребёнком. Он всегда был здесь. Но я не слышал его уже много зим. Я думал, он ушёл навсегда... Оказывается, он просто ждал. Ждал того кто сможет услышать.

Имя великана

Время, когда не было ни богов, ни людей, ни даже самого мира в том виде, в каком мы его знаем, — тогда родилось море. Так говорят старики. Оно было холодным, солёным и бескрайним. В его глубинах жил тот, чьё имя произносили шёпотом, когда корабли выходили в открытое море. Его звали Эгир — Владыка моря. Тот, кто мог даровать попутный ветер или утянуть судно на дно так, что никто и никогда его не найдёт. Никто не знал, чего ждать от него в следующий раз.

Он не был злым, но не был и добрым. Он был частью самого моря — огромным, вечным. Его сила была столь же естественна, как прилив или шторм. Он знал все тайны, что скрывает вода, и не желал делиться ими с теми, кто не готов слушать.

Торвальд был сыном рыбака. Он вырос у моря, и оно было его домом с того самого дня, когда он впервые коснулся босыми ногами мокрого песка, а ласковая волна лизнула его пальцы — холодная и живая.

Всю жизнь он слушал море, знал его голоса, чувствовал его настроение. Дед научил его читать по волнам, слушать ветер и угадывать приближение шторма за несколько часов до того, как небо тяжелело и становилось свинцовым.

И теперь, уже взрослым молодым человеком, у которого на щеках только начинала пробиваться рыжая борода, он хорошо знал, где водится рыба, как чинить сети и как не бояться темноты, когда вокруг — лишь вода да бескрайнее небо, сливающиеся в единое целое.

Но нельзя знать абсолютно всё. Торвальд не знал, как правильно разговаривать с тем, кто живёт под водой, — потому что никто не учил его этому.

Отец часто говорил ему:

— Море — не просто вода, сын. Оно даёт жизнь тысячам существ. Оно дышит, оно помнит, оно говорит. Но не на языке людей.

Торвальд слушал, затаив дыхание, и хоть и чувствовал, что в словах отца кроется правда, он не понимал, как до неё добраться.

Он сидел на берегу и смотрел на спокойные волны, в которых отражалась лунная дорожка, словно приглашая в путь. Вода ласково касалась кончиков его пальцев, тихо шепча о чём-то, но он не мог разобрать слов.

Из глубины медленно поднялся зеленоватый свет. Он рос, становился ярче, и в нём начали проступать очертания огромного бородатого старца.

Торвальд резко вскочил на ноги — сердце забилось быстрее.

Это был Эгир, Владыка моря. Тот, о ком говорил отец. Волосы его струились, словно водоросли, по спине, в них запутались ракушки и морские звёзды, а борода, доходящая до пояса, напоминала морскую пену.

— Ты не боишься меня? — спросил он.

— Я не боюсь тебя, — ответил Торвальд, хотя чуть покривил душой. Страх был, но не тот, от которого хочется бежать, — скорее трепет перед могущественным созданием, смешанный с жгучим любопытством. В голове роились вопросы.

— Я хочу узнать, кто ты, — выдохнул он. — Почему море всегда зовёт меня?

Эгир смотрел на него с улыбкой, как на родного сына, — казалось, он видит юношу насквозь.

— Море зовёт многих, но не все способны услышать его зов. Иные слишком напуганы, чтобы прислушиваться к голосу воды. Но ты слышишь, потому что ты — часть его. Ты — сын моря. Я знаю, ты хочешь узнать больше, но ты должен понимать: знание имеет цену.

Удивлению Торвальда не было предела. Он сделал шаг навстречу тому, кто назвал себя отцом, и теперь стоял по колено в воде.

— Какую цену? — выдохнул молодой человек, опасаясь, что всё происходящее может развеяться, как тень.

— Ты должен отдать мне то, что принадлежит тебе. То, что любишь. Чем дорожишь больше всего. Только тогда ты сможешь понимать море по-настоящему, а не просто чувствовать его настроение.

Торвальд помолчал, глядя в глаза великана. Он думал о семье, о лодке, о доме, о тех, кто всегда ждёт его возвращения. Он думал о том, что море уже многое забрало у него: мать, брата, его мечты.

— Я отдам тебе свою лодку.

Эгир рассмеялся — гулко, как прибой.

— Ты отдашь мне лодку? — усмехнулся он, и в голосе его послышалась насмешка. — Но это не то, что ты любишь больше всего. Ты любишь свободу. Ты любишь семью. А лодка — лишь средство. Ты хочешь быть свободным, Торвальд, и ты хочешь знать, что для моря не существует границ.

— Да, — подтвердил Торвальд ещё увереннее и сделал ещё шаг — вода уже доходила ему до пояса.