Тени у костра

Мы — не враги, мы — два голоса в одной тишине, два пути, что сошлись у воды, чтобы сказать: «Я здесь». И если вопросы ломают старую тишину — пусть ломается. Новая будет крепче, если мы её построим.

Эйвинд опустил руки, струны ещё долго дрожали, отзываясь эхом.

Милана еще долго молчала. В ее глазах не было гнева, как и примирения. Скорее уважение, смешанное с болью.

- Ты пел о том, что мы разные… - прошептала она наконец. – Но ты не пел о том, что мы можем понять друг друга. Ты пел о двух дорогах, которые встречаются и расходятся. Это честно скальд, но и горько.

Отблеск пыльной "лампы"

Эта история произошла далеко за морем, на Севере, где суровыми зимними вечерами бродят злые великаны, покрытые многовековыми льдами. Там, гигантский змей точит корни священного древа. Там же живут грозные воины, которых ты можешь спутать с диким зверьем. Именно там, мой дорогой слушатель, среди высоких деревьев, кроны которых смыкаются над тропами диких зверей, где холмы хранят древние тайны, стоит колодец.

Э, нет, подожди, не так быстро, мой юный друг! Ведь этот колодец не так прост как тебе может показаться. Его крышка заколочена толстыми досками, скрепленными листами железа. Вокруг этой самой крышки вьются, древние руны, которые не каждый в силах прочесть.

Поговаривают, что если подойти к нему в определенный день и в определенное время, ты услышишь тихий, усталый, как ветер, который дует из-под земли, голос.

«Кто ты?» – спрашивали те, кто осмеливался приблизиться.

«Я тот, кто был изгнан», – отвечал голос. – «Я тот, кто знал слишком много и сказал, слишком громко».

Хочешь узнать, чей же то голос? Так слушай внимательно.

Легенда гласит, что когда-то давно, жил дух по имени Храфн, который служил богам вестником и носил слова между мирами.

- Как вороны Одина! Мунин и Хугин?! – перебил своего деда малец, что был не с силах усидеть на одном месте.

- И да, и нет... Слушай, не отвлекайся. - ответил дед.

Храфн знал тайны богов, слышал их разговоры и споры, видел их слабости и однажды, он сказал людям то, что боги старались скрыть.

«Они смертны, как и вы. Они испытывают страх, так же как и вы, просто лучше прячут свои страхи»- сказал Храфн людям.

Боги разгневались...

Старик на мгновение замолчал, приметив, что его внук, снова стремится высказаться, но его братья быстро закрыли тому рот ладонями. А ведь старый воин догадывался о ком хотел сказать внук. О легендарном Локи и лишь кратко кивнул продолжив:

Боги разгневались на Храфна, но не могли убить его, так как считали себя бессмертными и убийство посланника только подтвердит его речи. Посему было решено заточить его. Долго думали боги: Как? Куда? Да, так, чтобы никто его не нашел.

Тогда взяли они его суть, свернули ее в тугой узел и сбросили в самый далёкий, всеми позабытый колодец. Сверху они наложили руны, которые не позволяли ему говорить с теми, кто не готов слушать.

Молвил тогда Один:

- Ты останешься в этом колодце до тех самых пор, пока кто-нибудь не откроет этот колодец по собственной воле. Не по принуждению, не по ошибке, а по свободному выбору. Только тогда ты сможешь выйти. Но только если тот кто открыл его заплатит цену.

Храфн не плакал, не сопротивлялся и не просил пощады. Он понимал, что боги поступают так лишь из страха. Он только спросил:

– Какую цену?

– Ту, которую он сам назовет. – загадочно ответил Всеотец, приказав, заколотить колодец.

Веками приходили люди к колодцу, но руны пугали их. Если им везло и кто-то приходил в определенный день в году, то могли слышать странный, тихий шепот, но не могли открыть крышку. Много толков пошло о том колодце по разным деревням.

И только самые отчаянные, которым нечего было терять, отправлялись на поиски удивительного места. А сняв доски, слышали о цене, но что за цена? Никто не ведал, отчего уходили ни с чем.

Так прошло еще много веков, пока к колодцу, в ночь, перед днем Мидсумар, что связан с богом Бальдром, сошедшим в нижний мир, пришли три путника. Они не знали друг друга, но одна легенда свела их в одном и том же месте у старого колодца.

Первого звали Харальд. Он был богат и его дом стоял на берегу фьорда. Его корабли бороздили моря, сундуки – полны серебра и меха. Но у него не было наследника. Он мечтал о продолжении рода, и о том, чтобы имя его осталось в Висах. Харальд пришел к колодцу с золотой чашей, украшенной рунами.

Второго звали Арн. Он был беден, а дом его - это хижина у скал. Одежда его была вся в заплатах. У него не было ничего, кроме старого серебряного кольца, которое носил еще его отец. Он хотел богатства. Не для себя, а для своей больной дочери, которой нужен был хороший лекарь и теплая одежда. Нужна была надежда.

Третьего звали Сигурд. Он был путешественником, дом его - просторное небо, семья уж давно почила, а денег он отродясь не видывал. Он жил в дороге, слушал ветер и говорил с тенями. На его шее висел кусочек обсидиана, найденный у моря. Он просто не знал чего он желает, но у него было чувство, что он должен быть здесь и сейчас.

Колодец стоял перед ними, заколоченный, старый, поросший мхом. Доски уж давно почернели от времени, железная пластина покрылась ржавчиной, но руны все еще были видны. Они светились в темноте тусклым светом, как будто что-то внутри колодца пыталось пробраться наружу.

– Ты тоже пришел за ответами? – спросил Харальд, глядя на Арна свысока.

- Я пришел за надеждой, – ответил Арн.

Сигурд молча, с напряженным вниманием наблюдал за колодцем.

Путешественник смотрел на колодец, словно чувствуя что-то. Необъяснимое. Харальд же тем временем продолжал:

– Мы должны открыть его. Легенда гласит, что тот кто откроет колодец, может пожелать все, что угодно.

– Легенда также говорит, что за желаемое нужно заплатить цену... – кивнул Арн.

– Цена – это плата за желаемое. – подытожил купец. – я готов заплатить.

Оба человека подошли к колодцу. Доски держались крепко, но Харальд принес с собой топор, которым не помедлил воспользоваться.

Он ударил первый раз по крышке и дерево треснуло под этим натиском. Второй удар, заставил металл сорваться со своего места. На третий удар – все, что осталось от крышки обрушилось в бездонное лоно колодца.

Изнутри пахнуло холодом, который пронзил до самых костей. Тьма внутри была столь густой, что ее можно было коснуться и почувствовать льды самого Ётунхейма. Путники смотрели в эту тьму и в ней стал появляться тусклый , едва заметный отблеск, как от старой пыльной свечи, забытой в погребе. Он не освещал, а скорее обозначал присутствие чего-то или кого-то живого.

– Ты открыл колодец... – раздался голос, в котором чувствовалась вековая мудрость, сила и усталость бытия. Он исходил из недр глубокого провала, но казалось, что он звучит прямо внутри каждого из присутствующих.

– Кто ты? – насторожился Харальд.

– Я тот, кого вы ищите, – слышался ответ. – Я Храфн, вестник богов. Я был заточен здесь за то, что сказал правду и теперь, я свободен.

Из мрака колодезного «ока» медленно поднялся свет. Он был тусклым, словно накрытый бычьим пузырем. В этом свете проступили очертания высокой, тонкой фигуры с длинными волосами, которые струились как дым. Лицо было бледным, глаза черными, словно дно колодца.

- Ты свободен, – осмелел Харальд. – тогда исполни мое желание.

– Я исполню, но ты должен назвать цену. За каждое желание нужно платить. Такова справедливость.

– Я отдам все, свое золото! – не стал даже раздумывать Харальд. – Я отдам тебе все, что у меня есть, если ты дашь мне сына!

– Ты уверен? – решил уточнить Храфн.

– Уверен!

– Тогда будь по-твоему, – кивнул дух, протягивая руку.

На краткий миг на кончиках пальцев вестника собрался яркий свет и погас. Харальд почувствовал как в нем, что-то изменилось, словно невидимая нить соединила его с этим местом.

– Ты получишь сына, но ты заплатил не золотом, а любовью. Ты никогда не сможешь полюбить его. Он вырастит, но ты никогда не познаешь отцовской гордости.

Харальд отшатнулся от духа как от огня. Лицо стало бледнее снега.

– Я просил о наследнике, я не просил о проклятии... – с трудом вымолвил Харальд.

– Ты получил наследника, – спокойно поведал дух. – Проклятье ты принес с собой.

Арн, видя, что случилось с мужчиной, все же решил попытать счастья, посчитав, что ему-то точно нечего терять.

Его руки била мелкая дрожь, когда он снимал со своего пальца отцовское кольцо.

– Я не могу дать тебе золото, – дрожь слышалась в голосе просящего. – У меня ничего нет, кроме этого кольца, оно принадлежало моему отцу, а до него его отцу. Это все, что у меня есть. Я отдаю его, чтобы моя дочь не хворала. Чтобы она могла жить. Чтобы я мог смотреть на нее без боли.

Храфн взял кольцо на мгновение кольцо блеснуло в его пальцах.

– Ты отдаешь память, ты отдаешь единственное, что у тебя есть. Ты не просишь о богатстве. Ты просишь о жизни. Но ты должен знать, что дочь твоя выживет. Она будет сильной и будет жить так долго, сколько отмерено ей сестрами – Урд, Верданди и Скульд. Но она никогда не будет твоей. Она уйдет далеко, туда, где ты не сможешь ее найти. Она будет жить, но ты потеряешь ее.

Арн замер. Такого решения он не мог себе представить. Нет, он не стал плакать, но его дыхание стало тяжелым.

– Я хочу, чтобы она была счастлива.

– Она будет счастлива, но не с тобой. – покачал головой Храфн.

Арн покорился судьбе и отошел от колодца. В его руках более не было кольца, но на сердце появилась тяжесть камня.

Они оба получили то, что просили, но он, Арн понял, что его желание было не о дочери, а о том, чтобы ее жизнь была связана с ним.

Последним приблизился Сигурд, которого до сего момента никто не замечал. Он говорил ровно, не плакал, не дрожал. Он просто стоял возле колодца и смотрел на духа.

– Я не знаю, чего я хочу. Я пришел ни за богатством, ни за жизнью, ни за любовью. Я пришел, потому что чувствовал, что должен быть здесь. Я пришел с тем, что есть у меня. – с этими словами мужчина снял камень со своей шеи. – Чтобы ты увидел его. Он передал камень из рук в руки. Тьма с легким шипением выползла из колодца и сгустилась вокруг духа и Сигурда.

- Ты даешь мне то, что не имеет цены. – сделал свой вердикт вестник богов. – Ты не просишь ничего, кроме правды. И правда будет дана тебе. Ты будешь видеть то, что другим не дано. Слышать то, что другие не смогут. Знать то, что другие никогда не узнают. Но ты заплатишь за это тем, что никогда не сможешь быть с другими. Ты будешь одинок в своем знании.

- Я знал это... – спокойно ответил путник.

Он отошел от колодца и на его лице не было страха, ни боли. Было только спокойствие.

Говорят, что колодец все еще стоит на том же самом месте. И по сей день, в ночь перед Мидсаммером к нему приходят люди. Одни приносят золото. Другие – кольца. Третьи – камни, найденные у моря. Но никто не догадывается, какую цену придется заплатить. Потому что колодец не дает желаемого. Он дает правду. А правда – это самое страшное, что можно получить. Иногда, в самые тихие вечера можно услышать, как доносится смех. Это Храфн. Он ждет следующего путника, который откроет колодец. Но теперь он знает: Тот, кто открывает крышку, всегда платит. И цена всегда выше, чем думает человек.

По ту сторону зеркала

Зеркало у ярла висело уже более трех поколений. Оно было старым, с потемневшей от времени амальгамой, в которой лица смотрящих отражались не сразу, а словно проступало через плотный туман. А ощущение оставляло такое, словно кто-то извне смотрел на человека.

Отец рассказывал, что это зеркало привез странный торговец, говоривший на языке, которого никто не понимал, и потому объяснялись языком жестов.

- Это зеркало показывает не то, что есть, а то, что может быть. Не смотри в него слишком много, если не готов увидеть себя настоящего. – вот что он сказал на самом деле, но разве люди слушают предостережения? Особенно, если этот человек истерзан душевными муками.

Отец отца Харальда понял слова торговца по своему уразумению.

«Это зеркало показывает не то, что есть, а то, что будет. Не смотри в него слишком долго, если не готов увидеть…».

Жена ярла умерла в ту зиму, когда снег лежал до самого апреля. Она была молода и красива, а умерла так внезапно, что он даже не успел попрощаться с нею.

Ее звали Сигрлинн, дочь Бьёрна Железного. Ее красота славилась далеко за пределами фьорда. Голос подобен журчанию горного ручейка, а смех – звону серебряных колокольчиков. Стоило ей пройтись по деревне, даже старые воины, видавшие смерть и битвы, оборачивались ей вслед, не в силах отвести взгляда.

Харальд души в ней не чаял, любил ее больше жизни, славы, больше всего на свете. Он любил ее так, как любят только те, кто боится потерять.

Поговаривают, что именно этот страх мужа и привел ее к гибели, ибо страх притягивает беду, как мед притягивает пчел. Чем сильнее страх, тем вернее беда.

Мужчина стоял перед зеркалом в ночь после похорон Сигрлинн. Лицо его было бледным, подобно снегу за окном. А глаза темны от пролитых в горе слез. Пусты, как старый колодец, в который давно никто не бросал монет на удачу.

Ветер выл в щелях стен, но Харальд не слышал его суровых предостережений. Не чувствовал холода в не натопленном доме, где гуляли снежинки, что ненароком залетали через разрыв оконной ткани. Он слушал тишину, ту образовавшуюся в груди пустоту. Она была настолько глубокой, что в ней утонули все звуки мира. Не было надежды, не было страха, ни даже отчаяния. Только пустота, которую никому уж было не заполнить.

Харальд провел рукой по зеркалу, приметив колебание, словно поверхность обратилось в воду и по нему прошлись круги. А его собственное отражение улыбнулось, странной улыбкой.

- Кто ты? – спросил ярл, не удивляясь и не отшатываясь. Голос звучал хрипло и бесцветно.

- Я тот, кого ты боишься увидеть, - ответило отражение. Голос его был подобен шепоту ветра в сухой траве, шелесту алых листьев, устилавших землю «кровавой» осени. – Я – дверь, которую ты ищешь. Если хочешь увидеть ЕЕ снова – шагни вперед.

- Она… жива? Там… - с трудом прошептал ярд, чувствуя, как в груди закипает, что-то горячее, почти забытое чувство надежды, которую он считал погибшей.

- Она там, - начало таинственно отражение. – Где ты ее оставил. Но ты должен знать, что за каждую дверь, которую ты откроешь, нужно платить. Ты готов заплатить?

- Я готов заплатить. Отдать все. Все, что у меня есть. Все мои корабли, все мое золото, всю мою славу. Я отдам все, только дай увидеть ее.

- Ты не понимаешь… - покачал головой двойник, в голосе которого слышалась печаль, которую Харальд не мог понять. – Ты заплатишь не золотом и не серебром. Ты заплатишь собой. Ты оставишь здесь часть себя. Да, ты вернешься, но ты не будешь прежним. Ты все еще готов?

- Я готов, - увереннее ответил мужчина.

- Тогда шагай. И не смей оглядываться, пока не придет время. И Харальд шагнул в зеркало.

Мир перевернулся с ног на голову, закружился. Ярл почувствовал, как его тело разрывается на части, как будто его тянули в разные стороны тысячи невидимых рук. Послышался шепот сотен голосов, говоривших на языках, которых он не ведал, но смысл которых, доходил до него. Крики, плач, смех, что переплетались в один огромный звук, разрывающий саму душу. Звук, что был тишиной и звуком всего мира. Ему казалось, что падает, но не вниз, а внутрь самого себя.

Все стихло так же резко как началось. Мужчина осмелился открыть глаза и перед взором открылся берег реки.

Вода была бурной, темной и холодной. Она неслась по камням, поднимая белую пену. Ее шум был подобен голосу тысячи воинов, идущих в битву, а ширина ее была такой, что противоположный берег казался просто тенью на горизонте. Харальд смотрел на реку и понимал, что это граница, а за нею Ётунхейм, мир великанов, мир, который не знает жалости и не признает законы людей.

«Неужели Сигрлинн здесь?» не мог поверить мужчина.

Ледяной ветер, словно лезвие ножа хлестал по лицу Харальда. Вода обожгла и покрыла тонким льдом, стоило ему коснуться ее. Холод проникал до самых костей, словно сама Хель коснулась до него.

Тогда же пришло ему осознание того, что это не просто река, а граница между жизнью и смертью. Между тем, что было, и тем, что могло бы быть?

- Ты пришел, - послышался женский, старческий голос, заставивший пришлого обернуться.

На берегу, у самой воды, сидела пожилая женщина. Высокая, что пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть ее испещренное, как кора старого дерева, морщинами лицо. Волосы ее белы, как снег. Она сидела на огромном валуне, держа в руках посох и смотрела на ярла, не моргая. В отличие от ее лика, глаза великанши были светлыми, молодыми, но в то же время прозрачными, словно лед. В них не было ни тепла, ни холода – только безграничное знание, которое тяжелее любого груза.

- Кто ты? – спросил Харальд дрогнувшим голосом.

- Я та, кто сидит у реки, - последовал ответ. – Я та, кто видит тех кто приходит, и тех, кто не возвращается. Меня называют Вёрд Ланда-Маэра. Я не помогаю, но я – закон. Те, кто хочет перейти, должны заплатить.

- Что я должен заплатить?

- Ты заплатил, - смотря на человека, произнесла женщина. – Ты вошел в зеркало, оставил свой дом и часть своей души. Теперь, у тебя есть дорога, что лежит впереди. Но помни. Здесь нет ничего, что ты ищешь. Ты увидишь только тени того, что ты потерял.

Холод прошел по спине Харальда, от осознания того, что обманулся, когда поверил собственному отражению, но все равно мысль о том, что его жена может оказаться здесь. Настоящая! Заставляла не отступать. Хотя пути к отступлению нет. Есть только путь вперед, как и сказала Вёрд Ланда-Маэра.

Она поднялась с валуна и оперлась на посох. Ее тень легла на землю, закрывая всю реку.

- Я провожу тебя, - произнесла она. – Но ты будешь идти один. Идем, я покажу тебе путь через железный лес.

Деревья здесь были не просто гигантскими, они были скрученными, как тела великанов, обращенных в камень, в самый неожиданный для них миг. Их ветви сплетались в темный, непроницаемый свод, сквозь который не пробивалось ни единого луча света. Ветви медленно шевелились, хотя здесь не было ветра и в этих движениях, казалось, слышались голоса древнее самого Мидгарда. Они шептали ему на языке, который он не понимал, но смысл полный тревоги медленно начинал дожить до него:

«Ты не должен был приходить, чужеземец. Ты не должен был переходить реку. Здесь нет места для людей».

Харальд шел и каждый его шаг, становился все тяжелее, словно с каждым продвижением вперед на него навешивают огромный камень. Но, то были не простые камни, это была тяжесть всех прожитых им зим.

Снег хрустел под ногами, впиваясь в подошвы сапог, в самые ступни ног, оставляя кровавый след. Нет, он не оглянется назад, не повернет, как старались свернуть с пути другие. Он не станет частью этого леса. Хотя желание обернуться было велико. Он шел вперед, а лес становился все гуще, а тени – длиннее. Ему, казалось, не было конца и края, пока впереди не появился просвет, и путники не вышли на открытое место.

Перед ними стояла огромная, сложенная из серого камня крепость. Ворота ее были распахнуты, приглашая каждого, кто осмелится переступить порог.

- Ступай, там тебя ждут. Я не пойду дальше. Это место не для меня. – произнесла Вёрд, разворачиваясь, показывая, что она более не станет ничего говорить.

- Кто ждет меня? – в груди Харальда поднимался страх и в то же время надежда. Может быть, там его жена?

Но Вёрд уже исчезла, оставив своего спутника перед воротами. Харальд стоял, глядя на голубоватый свет, который горел внутри. Холод медленно проникал в его сердце. В этом холоде была не смерть, а скорее леденящая душу тишина, которая ждала его. Он сделал шаг, а следом другой, войдя в крепость.

В центре зала на троне из цельного камня восседал огромных размеров воин, плечи которого качались пололка. Борода спускалась до самых колен. Его глаза были темными без зрачков, в которых отражался Харальд.

- Я знал, что ты придешь – голос его звучал гулко, отражаясь от голых стен. Мое имя Утгарда-Локи. Я не тот, кого ты ищешь, но я тот, кто может показать тебе правду. Ты ищешь ее, но ты не найдешь ее здесь. Ты ищешь ее, но она никогда не была здесь.

- Тогда, где же она? – голос ярла заметно дрожал.

- Она там, где ты ее оставил. – сказал правитель Утгарда. – Она умерла, сын Харальда, но ты все еще хочешь увидеть ее. Ты хочешь коснуться ее. Я могу показать тебе ее след, но ты должен быть готов е тому, что увидишь.

- Я готов! – сжимая кулаки, выступил вперед мужчина.

Утгарда-Локи щелкнул пальцами, заставляя куски льда взмыть в воздух, собираясь в единое полотно, что росло, становясь шире, а на нем появилось лицо, такое знакомое, родное, что улыбалось Харальду. Она была жива. Она была здесь! Ее волосы развевались на невидимом ветру.

- Протяни руку.

Но этой подсказки Харальду не требовалось, он уже тянулся к своей любимой всем естеством. Осколки льда разлетелись в стороны, открывая проход. Часть льдин вонзились в кожу ярла, но он этого совершенно не чувствовал. Он чувствовал мягкость щеки Сигрлинн под своей ладонью и тут, она исчезла. Трещина закрылась, и на ее месте осталась только пустота. Он почувствовал холод, который остался на кончиках пальцев, и этот холод был для него страшнее любой раны.

- Ты увидел ее, - спокойно продолжил правитель Утгарда. – Ты коснулся ее, но она не вернулась. Потому что, она никогда не была здесь. Ты видел только тень, которую создала твоя память. И ты будешь видеть ее всегда, но ты никогда не сможешь коснуться ее по-настоящему. Ты можешь остаться здесь и бродить по этой крепости вечно, глядя на тени. Но ты никогда не будешь с ней.

Харальд задумался над предложением великана и понимал, что этот мир не для него. Прав был железный лес.

- Я не хочу быть здесь. Я хочу уйти.

Утгарда-Локи кивнул:

- Ты свободен. Ты всегда был свободен. Ты просто не догадывался об этом.

Ярл стоял, молча, глядя на место, где недавно видел свою жену. Он чувствовал, как внутри него умирает надежда, которую он так долго носил в себе. Но вместе с ней рождалось что-то новое. Не легкость, а принятие. Оно было тяжелым как камень, но оно было настоящим.

- Ступай. – произнес правитель. - И не оглядывайся, пака не придет время.

Харольд развернулся и пошел обратно: через лес, через реку, через туман.

Он больше не искал Ее. Он знал, что ее нет. Но знал другое: ее след остался в нем, и этого было достаточно, чтобы идти дальше. По возвращении, Харальд закрыл зеркало тканью и больше никогда не смотрел в него.

Тени от костра

Ночь стояла холодной, как само дыхание мертвых. Ветер стих, но мороз оставался. Он проникал под кожу до самого сердца. Снег вокруг костра, медленно таял, обнажая черную, промерзшую землю, которая пахла пеплом и сухой травой. Но было в это запахе что-то еще, чего нельзя назвать, но можно почувствовать, когда знаешь, что время покидает тебя.

Свет от костра касался морщинистого лица Хельги, что наблюдала за пляской языков пламени, что оставляли причудливые тени на земле и на ней самой. В сухих и жестких руках с узловатыми пальцами она держала хворостину, готовая поддержать огонь, чувствуя, что, если она позволит ему угаснуть, то погибнет она сама и размышляла о том, зачем вообще жила?

Этот вопрос уже много зим гложет ее. Она посмотрела на свои руки, что еще помнили: тепло хлеба, холод стали и прикосновения тех, кого уже нет в этом мире. Ее, глаза: один небесно-голубой, а второй подернутый пленкой слепоты, видели многое. И голод и изобилие. Смерть и болезни. Но сейчас, на склоне лет, она старалась вспомнить всю свою жизнь.

Взгляд вернулся на пламя, которое лизало угли, все глубже проникая в свои думы. Она думала о том, что ее жизнь могла быть другой, могла уйти за море, как ее брат, но она решила остаться. Она могла бы стать скальдом? Она могла бы уйти в лес, стать ведуньей, но она боялась, что люди отвернутся от нее. Она могла бы выйти замуж за ярла, но он был стариком, и она любила другого. Она могла умереть в родах, как ее мать, но она выжила и осталась одна.