Правосудие Темного мира или Ван Хельсинг из Саратова 2

БУМ!

Лошади взвились на дыбы, оглушительно заржав. Нас швырнуло друг на друга. Аника впечаталась лбом мне в ключицу, а мое либидо получило такую психологическую травму, что теперь вряд ли поднимет голову без справки от психотерапевта. Романтика умерла быстрее, чем моя эрекция. Приехали.

-10-

Новый удар снизу подбросил телегу. Днище застонало, прогибаясь под невидимой тяжестью. Повозка накренилась градусов на сорок пять, скидывая нас на левый борт. Анику отбросило назад, затылком о деревянную стойку, а затем инерция швырнула ее вперед, прямо на меня. Она врезалась лицом в грубую кожу моего плаща, разбивая губу в кровь.

Адреналин выжег мои легкие оглушающей волной. Мир сузился до точки абсолютного фокуса. Я поймал ее за плечо стальной, нечеловеческой хваткой, впечатывая обратно в доски, чтобы нас не размазало по стенкам. Моя рука сомкнулась на ее ключице так, что побелели костяшки.

Лес внезапно запах кровью. Старой, запекшейся, густой, смешанной с гарью погребальных костров и сладковатым смрадом вскрытых тел. Тяжелый, скрежещущий звук, словно тысяча ножей точится о камень, прошелся по днищу прямо под нашими ногами. Лошади испуганно, истошно заржали, и перешли в слепой галоп, рискуя перевернуть телегу в овраг.

— Блядь, ну кто сунул свое ебало в наш шалаш?! — прохрипел я.

Выхватил меч. Развернулся, откинув полы тяжелого, провонявшего тиной брезента. Ледяной ливень тут же залепил лицо, смешиваясь с потом. Мир снаружи превратился в серую, ревущую стену.

Аника уже стояла на коленях посреди подпрыгивающей повозки. В руках она сжимала самый крупный камень из своей поклажи — мутный кварц с черным обсидиановым ядром внутри. Положила дрожащую ладонь сверху, зажмурилась до белых пятен на щеках.

Шепот сорвался с ее губ сам собой — сухой, безэмоциональный речитатив, словно старый наговор, предназначенный для успокоения больного скота перед тем, как полоснуть его ножом по горлу. Кристалл отозвался низким подземным гулом, нагревая воздух. Руны проступили на стекле кроваво-красным, прожигая плоть камня.

— Черт, — процедил я, прислушиваясь к вибрациям. Дерево трещало под весом многотонной туши. — Центр тяжести сместился. Тварь лезет по днищу. Сейчас пробьет хребтовую доску.

Аника прижала светящийся, плавящий дерево кристалл к стыку досок прямо у своих ног.

— Ignis interius*, — выдохнула сипло.

Кристалл лопнул беззвучно, вспышка ослепительного белого света ушла вертикально вниз, в самое нутро дерева. Раздался звук, будто медведь наступил босой ногой в раскаленные угли. Дикий, полный боли рык снаружи сменился бульканьем кипящей крови. Дерево жалобно, по-человечески затрещало. Жар опалил нам лица. Повозка подпрыгнула всеми четырьмя колесами, едва не сломав нам позвоночники. Меня швырнуло за борт, спас только инстинкт хищника, я успел зацепиться за скамью, прежде чем вылететь наружу, как пробка от шампанского, чтобы принять ледяную грязевую ванну.

Лес на миг застыл. Даже дождь, казалось, завис в воздухе, переваривая произошедшее. Запахло паленой шерстью.

В наступившей ватной тишине было слышно только наше дыхание — ее частое, паническое, с металлическим привкусом крови, и мое глубокое, размеренное, хищное. Сердце билось ровно, готовое к новой драке.

Аника медленно поднялась. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Только теперь расстояние сократилось не гравитацией желания, а законами физики рухнувшей телеги. Нас бросило друг другу в объятия. Ее губы были так близко, что я почувствовал жар выдоха на своей щетине. Взгляд девушки метнулся от моих глаз к губам. Страх никуда не делся, он стоял черной водой в ее зрачках, но поверх него легло что-то тяжелое, вязкое и обреченное. Понимание того, что мы оба только что выжили в схватке с неизвестным монстром.

Я смотрел на нее без прежней животной игривости. Желание перегорело, оставив после себя холодный пепел.

— Живая, — констатировал глухо. Мой голос стал ниже, завибрировал в груди, ломая остатки тишины. — Смелая. И магия у тебя… вкусная.

Я поднял руку медленно, давая ей время отстраниться. Заправил выбившуюся русую прядь ей за ухо, пачкая волосы в крови, что капала с моих пальцев. Кожа Аники оказалась обжигающе горячей. Большим пальцем мазнул по ее нижней губе, стирая дорожку грязи и спекшуюся кровь.

Снаружи раздался глухой, разочарованный рев. Хруст веток начал удаляться в чащу. Кто бы это ни был, обед ему испортили.

Я спешно вылез на козлы, поскальзываясь на мокром дереве. Натянул поводья. Заставил наших лошадей, грызущих удила от ужаса, перейти на шаг. Оглянулся через плечо, выворачивая шею, как филин. Шаги тяжелой туши окончательно растворились в шелесте дождя. Кто это был — лесная химера или одичавший цыганский медведь-оборотень, я так и не понял. Да и плевать, главное опасность скрылась, не заполнив брюхо нами или нашими лошадями.

Моргнул, стряхивая воду с ресниц.

Неожиданно одна из лошадей захромала. Сначала у нее подкосилась правая передняя нога. Затем левая. Животное начало припадать на бок, тяжело, со свистом втягивая сырой воздух.

Спустя несколько долгих секунд, показавшихся вечностью, я увидел причину. У левого жеребца было пропорото брюхо. Рана зияла от паха почти до самого ребра. Из глубокой борозды, оставленной когтями, медленной, маслянистой струйкой текла кровь, густея и смешиваясь с дорожной грязью. Внутренности тускло блестели в полумраке.

— Левый скакун почти мертв, правый обезумел от запаха паленой шерсти, — сухо доложил я самому себе, обводя животных взглядом. — Пойдем пешком. Медленнее. Если повезет, найдем ручей. Придется оставить умирающую скотину.

Я спрыгнул на землю, упираясь сапогами в промёрзшую бурую жижу грязи. Бросил на Анику, которая выглядывала из-за брезента, косой взгляд через плечо. Нужно отстегивать постромки.

Жалко терять годного боевого жеребца. Очень жалко. На переправе таких днем с огнем не сыщешь.

Но, животное, не жилец.

*Фраза «Ignis interius» переводится с латыни как «внутренний огонь»

-11-

Грязь чавкала, вытягиваясь из брусчатки города Брашова длинными серыми соплями. Девять дней пути. Моей, сука, нервной системе хотелось блевать желчью.

Я втянул ноздрями воздух столицы Саксонской Трансильвании. Здесь воняло не прелой землей, как в лесу, а человеческим потом, жареным мясом, типографской краской и дегтем. Короче, полный набор средневекового города.

В отличие от осеннего леса, этот город жил по законам людей. Никаких гулей в тумане или оборотней в ночных колпаках. Только плотная, кишащая масса: тучные немецкие бюргеры в суконных кафтанах, крикливые цыгане-лоточники, угрюмые валашские крестьяне со своим блеющим скотом и наемники-секеи, пропивающие жалованье в портовых кабаках.

Столица пахла звонкой монетой и липким страхом перед инквизицией династии Ягеллонов.

Хотя, мне было глубоко плевать на весь этот цветник. Дорога высосала досуха. Хотелось жрать, спать и содрать с себя корку грязи толщиной в палец. Желательно все одновременно и в одном месте.

Повозка тряслась сквозь лабиринт узких улочек к Сфатул-Пляк — Центральной площади. Ратуша возвышалась над черепицей, но меня тянуло в другую сторону — к торговым рядам у Шей. Там ревела ярмарка. Гомон стоял такой, что вибрировали зубы и чесался мозг. Звенела медь, торговцы орали на смеси немецкого, венгерского и славянского, перекрывая рев волов.

Аника вводила меня в курс дела прямо по дороге, пока я орал на снующий повсюду разномастный люд, бросающийся под колеса нашего транспорта с упорством суицидников.

Глаз мазнул в сторону, и я увидел знакомые прямоугольные формы. Сердце сделало кульбит, застревая в глотке.

Ну нихуя себе поворот судьбы.

Я спрыгнул с козел так резко, что мерин вздрогнул, и начал протискиваться между лотками со скобяным товаром, распихивая локтями местных.

Он ждал меня. Массивный дубовый платяной шкаф. Черное дерево потемнело до цвета запекшейся крови, резьба на дверцах стерлась до слепых пятен, латунные петли покрылись ядовито-зеленой патиной. Сейчас это была просто рухлядь, годная лишь на растопку камина и пару вечеров тепла.

Твою мать.

Время дало трещину. Я смотрел сквозь столетия. Я помнил эту древесину другой — пульсирующей сдержанной магией в моем замке сто лет спустя. Дерево уже знало свою судьбу. Оно впитывало мое восхищение знакомыми створками будущего портала, словно старый табурет впитывает лак.

— Продаешь? — хрипло каркнул я сгорбленному старику-еврею, кутающемуся в рванину.

Старик всплеснул руками, едва не потеряв связанную кипу ключей:

— Господин шутит? Это выброшено из дома покойного ростовщика. Мыши, моль... Дам три гроша, только чтобы дотащить до свалки за углом.

— Один серебряник.

— Вы грабите сироту! Полтора!

Торговались мы недолго. За пять мелких монет и кусок купленной на соседней лавке солонины сделка была совершена. Двое грузчиков с лицами висельников кое-как взгромоздили неподъемный гроб на телегу, примотав его веревками рядом с задними колесами. Шкаф занял половину телеги, тяжело осев на рессоры и заставив недовольного мерина присесть на задние ноги. Конь посмотрел на меня взглядом ветерана всех войн, который понял, что хозяин окончательно ебнулся.

Аника скользнула взглядом по покупке. В ее глазах мелькнул вопрос, но она промолчала.

Ничего, детка. Ты еще узнаешь, на что способна эта утварь, когда начнешь питаться, как в лучших ресторанах мира.

Девушка тем временем прикупила пару шерстяных платьев темно-синего цвета — практичных, без вышивки, которые не жалко будет порвать в седле.

Когда солнце начало падать за черные шпили церкви Святой Марии, окрасив камень в багровый, мы сняли комнату в харчевне «У Золотого медведя». В ней пахло кислым пивом, прогорклым жиром, но ставни закрывались плотно. Впервые за много ночей мы спали сухими под крышей, слушая вместо воя ветра пьяные песни местных внизу. Спали, как брат и сестра, отвернувшись друг от друга, обнимая чуть сыроватые подушки.

Утром, пока Аника пересчитывала серебро, пряча монеты в кошель с видом бухгалтера при налоговой проверке, я вышел к конюшне. Местные кумушки, чистившие рыбу прямо на грязной мостовой, косились на мой меч и шептались за спиной. Я подошел к ним, небрежно опершись о борт повозки. Тень от шкафа накрывала половину улицы, пугая кур и детей.

— Говорят, вверх по долине, там, где скалы сходятся клином, стоит старый замок Немештур?

Одна из женщин перекрестилась правой рукой, часто затрясла головой:

— Не называйте его имени, милостивый государь. Место проклято еще со времен короля Лайоша. Лет сорок назад оттуда бежал последний наследник, бросив ключи. Камни гниют заживо, железо ржавеет за ночь. Там хозяйничает нечисть. Старики божатся, что сам Дракул спускается с перевала погреть старые кости в его подземельях. Никто не ходит той дорогой даже днем.

Я медленно растянул губы в ухмылке, обнажая клыки. Хмыкнул, выпустив облачко пара в стылый воздух. Страх смертных — лучший оберег от незваных гостей. Идеальная изоляция.

Тот самый охрененный готический склеп на скале, с пиками крыш и горгульями, ощерившимися на север. Место, куда меня выбросило при первом попадании. Только сейчас мне предстояло заселить его самому. Притащить туда купленный деревянный шкаф, напитать мертвую древесину магией, чтобы ровно через сто лет он встретил там меня, из будущего. Петля затянулась, взрывая мой разум.

И начинать обустройство нужно было именно отсюда, из шумной, смердящей, живой Короны. Купить все то, что пригодится в замке.

Мы тронулись дальше, как только туман начал пожирать фундаменты домов. Единственный конь брел в поводу, жалобно кося налитый кровью глазом на черный шкаф, привязанный сзади.

Ничего, братан. Потерпи. Ты еще не знаешь, какую охуенную вещь тянешь на себе. Тебе понравится ведро отборных яблок и моркови, которыми я тебя отблагодарю. Если доживешь.

-12-

День пути должен был закончиться в знакомой мне местности — на изломе северо-западных земель Трансильвании, там, где отроги Карпат сходятся клином.

На удивление, нас с Аникой не пытались убить, съесть или пустить по кругу. Дорога вообще выдалась подозрительно спокойной: ни засад лесных упырей, ни гнилых зубов вурдалаков в придорожных кустах. Мы миновали километры пути без единой стычки, если не считать легкого тремора конечностей от недостатка калорий и мучительного зуда кожи под кольчугой. В наших флягах давно закончилась терпкая сливовица, а использовать магию для дезинфекции колодцев было слишком опасно. Мне сейчас реклама «Палач-очиститель» совершенно не нужна.

К вечеру свинцовое небо наконец расступилось, обнажив знакомые до боли изгибы гор и соломенные крыши под ними. Я узнавал каждую скалу, каждый поворот ущелья. Внутри все трепетало: то ли от предвкушения жизни в этих местах, то ли от банального, сука, страха перед временным парадоксом. Что будет, если я встречу самого себя?

Округа была мертвецки тихой. Пустые поля, черные ребра сырых стогов после собранного урожая. И никаких вампиров. Никакой пляшущей в лунном свете нечисти. Ни одного светящегося глаза в чаще. Странно. Судя по преданиям, эти твари лезут изо всех щелей, стоит только приблизиться к старым дорогам. Видимо, у них сегодня профсоюзное собрание у Дракулы.

Я ехал верхом, тяжело осев в седле так, что позвоночник грозил объявить забастовку. Анику трясло позади — повозка прыгала на замерзших комьях грязи. Земля, застывшая колтунами, глухо прогибалась под копытами измученного мерина. Железные ободья высекали искры из камней. Конь хрипел на последнем издыхании, выпуская клубы пара ноздрями размером с кулак, но упрямо тянул поклажу. Шкаф за спиной молчал, лишь иногда дерево едва слышно потрескивало, словно расправляя затекшие суставы.

Я покачивался в такт поступи животного и думал о предстоящей жизни. Насколько я здесь задержусь — одному Богу известно. Может, год. Может, сто лет. Сначала нужно подготовить замок. Выжечь старую скверну, залить каменные полы известью, чтобы не дышать пылью веков и чьим-то прахом, пробить дымоходы. Наложить охранные руны на каждый косяк и перекресток коридоров. Потому что, если со мной что-то случится, если временная петля снова дернет меня за шкирку в будущее, Аника должна остаться в безопасности. Внутри и за стенами замка ее никто не должен тронуть.

Даже ее, сука, упырь-муж.

О Лессарте говорить ей сейчас не хотел. Рано. Слишком свежи ее воспоминания, слишком дрожат пальцы, лежащие на портрете. Но она узнает, рано или поздно. От меня или нет, но узнает правду об этом еблане, который променял живую красавицу на нечто жирное в латексе и с проблемами социализации.

И такая возможность, к сожалению, представилась гораздо быстрее, чем я ожидал.

Впереди сгущалась непроглядная темень. Дорога, приведшая к ущелью, сузилась, превратившись в черную пасть. Тени стали густыми, как смола, пожирая остатки света. Конь всхрапнул, прижал уши и встал намертво, отказываясь делать хоть шаг в эту бархатную бездну ловушки. Животное нуждалось в отдыхе так же сильно, как и мы. Он устало фыркал, бока вздымались с перебоями, намекая на скорую остановку сердца.

— Привал, — бросил я через плечо, спрыгивая на землю. Ноги отозвались тупой болью, напоминая, что последние сутки они отработали смену рабов на галерах.

Вспомнил недавнее ЛФК в двадцать первом веке и усмехнулся. Все, Палачов, о массажном кресле можно забыть. Времена, сука, такие. Напряжённые.

Аника выбралась из повозки, кутаясь в промокший плащ. Ее зубы стучали кастаньетами, температура падала стремительно, горы дышали ледяным ознобом. Она двигалась механически, как заведенная кукла с севшей батарейкой: расстелила тонкое шерстяное одеяло прямо на мерзлую землю, достала из сумы хлеб и кусок твердого сыра. Шматок солонины был на исходе.

Мы сидели у крохотного костерка, разведенного между двумя валунами. Огонь жадно пожирал чудом уцелевший сухостой, бросая рваные блики на лицо девушки. Она смотрела на пламя пустым взглядом, обхватив колени руками.

— Здесь всегда так... тихо? — голос прозвучал сипло, ломаясь на ночном осеннем морозе.

— Это затишье, — ответил я, протягивая руки к жару. Кожа пошла мурашками величиной с грецкий орех. — Нечисть чувствует приближение. Чувствует изменение ткани реальности. Вся эта мразь забивается в самые глубокие щели и ждет…

— Ждет чего?

— Кто знает. Может, удобного момента…

Я достал нож. Простой походный тесак. Встал и пошел к лошади. Разрезал последнее яблоко на дольки, стал кормить животное с ладони. Воды нормальной не было. Придется кипятить.

Вернулся к огню. Сел рядом с Аникой, ближе, чем позволяли приличия эпохи Возрождения. Накинул край своего тяжелого, пропахшего дымом и потом плаща ей на плечи. Она не отстранилась. Только плотнее вжалась плечом в мое тело, ища тепла живого человека среди мертвых скал и дороги, ведущей к нашему будущему дому. Ну или к нашей братской могиле, тут уж как карта ляжет.

-13-

Шелест крыльев. Тихий, почти неотличимый от стона ветра в ущелье, он заставил меня разлепить тяжелые веки. Сон сдуло мгновенно, как паутину со старой иконы. Я нащупал в сырой мгле спящее тело Аники и легонько толкнул ее.

Девушка встрепенулась, как птичка, которой наступили на хвост, зарылась под накидкой и достала синий кристалл. Тот моргнул болезненно, словно воспаленный глаз после бессонной ночи за монитором, и загорелся, заливая округу неярким светом — цветом гангрены и глубокой воды из лужи у подъезда.

Я сгруппировался раньше, чем мозг успел обработать картинку. Мышцы сработали на уровне рефлексов нового молодого тела. Меч уже пел, покидая ножны. Левая нога ушла назад, колени чуть согнулись — классическая стойка «сейчас я тебе устрою». Через минуту после сна я был готов рвать плоть неизвестным тварям до последней капли крови

— Начерти защитный круг, — выдохнула Аника. Голос дрожал, ломаясь в ночи, как сухая ветка.

Что, блядь? Я развернулся к ней градусов на тридцать, вопросительно вскинув бровь.

Она закатила глаза так, что видны были только белки, и прошипела проклятие то ли на латыни, то ли на валашском диалекте. Хер там разберешь без переводчика от Google.

— Ладонью! Проведи рукой!

Окей. Инструкцию по эксплуатации этого сосуда мне выдать забыли. Откуда мне знать весь магический функционал? Может, мне еще нужно было трижды присесть и сказать «Крибле-крабле-бумс»?

Аника подскочила вплотную, встала плечом к плечу, защищая левый фланг. Я поднял левую руку открытой ладонью вперед. В правой тускло блеснула сталь.

— Сим-салабим, блядь, — процедил я сквозь зубы и рубанул ладонью воздух по широкой дуге, надеясь, что это хотя бы отпугнет комаров.

Теперь пришла пора удивляться мне. С кончиков моих пальцев сорвалась густая синяя искра. Она ударилась о землю, растеклась жидким лазуритом, образовав идеальный светящийся контур вокруг наших сапог, и замерла, потрескивая хрусталиками. Барьер запечатал нас внутри.

Ну нихуя себе, работает. Прям как у Хоттабыча, только без бороды и необходимости носить семейные трусы поверх штанов.

Нас обдало ледяным сквозняком, идущим снизу-вверх. Мои волосы рванули к небу, зависли в невесомости на пару секунд, словно отказываясь верить гравитации, и тяжело опустились на плечи. Шевелюра Аники повторила этот жест точь-в-точь. Не ночь, а гребаный аттракцион

Оказалось, моя импровизированная защита пришлась как нельзя кстати.

С тихим шуршанием плотной ткани перед моим охуевшим взором явилась Лесси. Вампирша была такой же жирной, как я помнил, но теперь вместо латекса на ней было добротное суконное платье. Провинциальная барыня, мать ее. Выглядит так, будто съела предыдущего владельца замка вместе с ключами.

— Охуеть, какие люди и без охраны, — вырвалось у меня резче, чем хотелось. — Привет, Лесси.

Я никак не ожидал увидеть эту тушу здесь. Телку из своего прошлого, которое одновременно является будущим. Это ж надо иметь наглость прийти ко мне ночью, когда я даже кофе выпить не успел.

Лесси скривилась. Сделалась некрасиво-удивленной. Меня она видела впервые, мы разминулись во времени лет на сто, а вот лицо Аники вызвало у нее приступ мгновенного узнавания и брезгливости, как при виде таракана в салате.

Я со всей дури всадил меч в намерзшую землю, прям до середины серебряной стали. Та жалобно застонала, вибрируя, лезвие охуело и пошло винтом, но устояло. Сложил руки на груди. Приготовился смотреть шоу Первого канала категории восемнадцать плюс.

Аника дернулась шагнуть за черту круга. Я успел перехватить ее за локоть железной хваткой тюремного надзирателя и тормознуть. Хмуро глянул и обратился к вампирше:

— Чего хотела, Лесси?

Рыжая перевела на меня остекленевший взгляд. Ответила со скрипом, будто несмазанная петля старого сарая:

— Я пришла не к тебе…

— Да что ты говоришь, прелесть моя? Хочешь сказать, я не в твоем вкусе?

Лесси зашипела, показав желтоватые клыки, и сделала выпад вперед. Невидимая стена отбросила ее назад, словно удар током от розетки 220V. Оберег сработал на ура! По границе круга пробежала голубая рябь, оставив на лице упырицы легкий ожог.

Лесси чертыхнулась, но больше в круг не совалась. Выкуси, сучка. Правила игры изменились.

Аника смотрела на сцену приветствия с отвисшей челюстью. Ее губы беззвучно шевелились, пытаясь сложить имя «Андраш».

Да что с ней, блядь, такое? Будто призрака увидела.

— Короче, девочки. Вы знакомы?

Обе синхронно отрицательно покачали головой. Отличный молчаливый консилиум. Одна лжет, вторая просто ничего не понимает.

— Тогда я тем более не понимаю, какого хера вы тут рамсите посреди ночи?

— Ты мне слова вставить не даешь, мужик! — взвизгнула Лесси, выставляя вперед узловатые пальцы. Маникюрчик блеснул в темноте полированным обсидианом. — У меня послание для девицы! Лессарт просил передать... То есть Андраш. Он велел не искать его. Забыть. Отпустить.

От звука этого имени Аника осела на землю, словно из нее вынули позвоночник, стержень и заодно батарейку. Мягко, бесшумно рухнула в мерзлую грязь. Я не успел среагировать и поймать ее, просто сел рядом, втягивая девушку под мышку, укрывая своей спиной от ядовитых довольных глаз хищницы.

— Значит правда… значит правда, — шептала Аника, как заговоренная, раскачиваясь из стороны в сторону.

Позади раздался шелест. Лесси отработала смену курьера службы доставки плохих новостей. Нанесла главный удар прямо в солнечное сплетение цели и растворилась в ночи, оставив после себя надвигающуюся эмоциональную бурю и запах дешевых духов пополам с могильной землей.

— Надолго не прощаюсь, сучка, — шептал я в темноту, круговыми движениями гладя трясущиеся плечи девушки. — Мы с тобой еще увидимся. И поверь, следующий наш разговор будет платным.

Аника сгорбилась еще больше, словно постарела на десятки лет. Она не плакала в голос. Она утробно выла.

Низкий, гортанный звук раненого зверя, который рвался наружу через связки человеческой души, распугал все живое в округе. Лес и горы замерли, голодным зверем впитывая ее потерю.

Вся та боль, что терзала несчастное сердце девушки за три года поисков, выходила сейчас через эти страшные вибрации, сотрясающие острые плечи и хрупкое тело. Три года надежды пошли прахом за десять секунд эфирного времени.

Меня накрыло паникой. Я не знал, как успокоить начавшийся шторм. Смотрел на ее русую макушку и пытался осознать масштаб катастрофы. Как такая хрупкая оболочка вообще не рассыпалась в прах за эти годы? За месяцы искреннего ожидания чуда я бы давно выжег эмоции элитным пойлом, потом ударился бы фанатично в спорт или работу до седьмого пота, чтобы упасть замертво, а затем снова начал бы бухать. И так по кругу, сжигая прошлое ритуальным костром реальности. Но Аника держалась на чистом адреналине и вере.

До сегодняшнего дня.

-14-

Остатки пути прошли в густом, осязаемом молчании. Оно давило на плечи сильнее, чем пропитанная дождем крыша повозки. Аника замкнулась наглухо, ушла глубоко внутрь себя, за ту черту, где заканчивается человеческая боль и начинается выжженная пустыня. Ее натура, как оказалось, была слишком тонкой, почти хрустальной для жестокого мира, она треснула от реального, физического предательства того, кому доверяла, как себе.

Я ехал рядом, втиснувшись в тесную клетку телеги. Сидеть было негде: ноги пришлось упереть прямо в дубовый шкаф, чувствуя под подошвами мертвую пульсацию дерева. Я пытался хоть как-то отвлечь ее от выгорания, стучал пальцами по колену, пока суставы не заныли.

— Расскажи... Как вы познакомились с Андрашем? — голос прозвучал глухо, царапая пересохшее горло.

Аника медленно вскинула голову. Заплаканные глаза блестели в полумраке повозки, словно два замерзших зимних озера или застывшие звезды перед смертью вселенной. Боль, которая выходила из нее хриплым дыханием, заставила мои внутренности сжаться в ледяной комок. Казалось, если я сделаю резкий вдох, этот вакуум внутри меня схлопнется окончательно.