Нерожденный

В Киеве она теперь вроде иностранки, ей уступают дорогу, её провожают голодные, завистливые взгляды, её боятся. И нетерпеливое ожидание войны поднимает в цене хваткую предприимчивость Эльвиры: она покупает во Львове особняк с мраморным фонтаном, присматривает бесценное место на роскошном львовском кладбище… она смотрит вперед, в будущее.

Вот и на этот раз Кнут остаётся на Рождество один, так было в прошлом году, и в позапрошлом… Один в этот загадочный, таинственный, желанный с детства праздник. Один в просторной, нетопленной квартире в центре Осло, с забытой в морозилке индейкой и начатой бутылкой бордо. Эльвира не зовёт его с собой в Киев, да и зачем, и он нисколько не сомневается в том, что там у неё… всё. Она бросает его в это тёмное время года, нисколько не сострадая его одиночеству, бросает, словно ненужную вещь. Он смотрит на приготовленные для неё подарки, вывалив на диван целый пакет, и ему вдруг становится тошно: с кем он, собственно, живёт? Он купил ей эту квартиру, экономя на сосисках и кофе, он не вникает в её расходы. Она же, он теперь в этом уверен, попросту презирает его, не считая равным себе, и ей плевать, какое тут у него одиночество, что ей его тоска, его мучительное томление… Заметив на небритой щеке слезу, Кнут не пытается её смахнуть, так и идёт в спальню, вытаскивает из шкафа чемодан, бросает в него что попало. В конторе на фабрике есть диван, есть чайник и душ. Взяв бутылку бордо, он уходит.

14

Рассказывая всё это сыну, Кнут забывает, что уже поздно и надо принять на ночь таблетки, он ведь ещё не всё сказал. И если раньше он не решался думать о своём приключении с Инной, то сейчас готов сбросить с себя этот груз, словно намереваясь передать его другому.

Узнав, что он женат, Инна продолжает жить в его деревенском доме, ведь ей ещё не ясно, что у него с той, другой. Может, это только привычка считать себя «устроенным», изредка ходить в гости с женой, давая всем понять, что всё у них в порядке. Кнут получает солидные заказы, и ему небезразлично, что о нём думают. Блудить с кем попало, это нормально, ссориться с женой аморально. Путаясь в неразберихе мыслей, Инна моет в доме окна, пылесосит ковры, сажает в саду лаванду и розы… и её мысли никак не складываются в спокойный и ясный узор, то и дело их заглушает слепая, ядовитая ненависть: та, другая, неизвестная, должна уйти из жизни Кнута. И тогда наступит время ясности и покоя. Этот просторный дом наполнится тихим, осмысленным трудом: дети, собаки, кошки, куры, сад. Кто верит в такое счастье, тот уже счастлив, ведь более захватывающей иллюзии, чем счастье, в мире не существует. Эта иллюзия рано или поздно подбирается к каждому, и как от неё потом отвязаться…

Кнута не было дома три дня. Он не сказал, где он был, и вернувшись после полуночи, сел, не снимая мокрой от дождя куртки, на край постели, заставив Инну насторожиться.

– Я сдал для неё сперму, в Киеве, – безнадёжно увядшим голосом произнёс он, глядя куда-то в сторону. Встал, разделся, пошёл в душ.

Его браку почти уже пятнадцать лет, из них последние десять сводятся к отмыванию грязных денег. Из них, грязных, выросла его фабрика, на них он купил дом, и для него совершенно немыслимо отказаться от этой хорошо отлаженной механики. Но цена удовольствия внезапно подскочила: Эльвира хочет иметь ребёнка. Раньше ей было не до этого, ведь ребёнок, как известно, обуза и помеха. И только теперь, отвоевав среди «своих» достойное её воображению место, Эльвира на это решилась… или это нашептала ей с годами становящаяся явной пустота.

Появившись на фабрике среди рабочего дня, она бесцеремонно уводит Кнута в контору. И он, думая, что ей нужны деньги, тут же лезет в сейф… но нет, она пришла не за этим.

– Ты же знаешь, я с тобой не лягу, – холодно произносит он, глядя в её черные, когда-то сбившие его с толку глаза, – Не лягу.

– Мне это известно, – не отводя взгляд, так же холодно произносит она, – Мне нужна только сперма… мне скоро сорок, и у меня ведь никого, кроме тебя, нет…

Кнут, не стесняясь, усмехается. Ребёнок стоит денег, Эльвире нужна гарантия полного содержания, до самого совершеннолетия и дальше… ребёнку нужно наследство.

– Хочешь сказать, что это мой в браке долг, наплодить детей, – ещё не погасив усмешку, продолжает он, – и это в самом деле так, ведь мы всё ещё состоим в браке…

– Наш брак прочно скреплён общим счётом в банке, – торопливо напоминает она, – ты же не станешь разрушать своё благосостояние, и моё тоже…

– Не стану, – не глядя на неё, устало произносит он.

Они летят в Киев, где в детской клинике, открыто торгующей новорожденными и биоматериалом абортов, уже заказаны процедуры искусственного захвата стремящейся к воплощению души. И первое, что отвращает и коробит Кнута, это слово «репродуктолог».

Здесь Кнут прерывает свой рассказ, вопросительно глянув на сына. И Филя, всё это время молчавший, спокойно поясняет:

– Репродукция бывает только у животных, тогда как у человека приход в мир является инкарнацией. Животное повторяет само себя в своём потомстве, воспроизводит себя в виде своей точной копии, поскольку сами родители и их потомство, и весь этот животный вид принадлежат одной и той же групповой душе, она у них одна на всех. Сама эта групповая душа может быть чрезвычайно мудрой, и эта мудрость обращена к каждому члену рода. Человек же воплощается так, что только его физическое тело отчасти «копируется» с тела родителей, вступая в поток наследственности, тогда как его незримые тела, его душа и дух, совершенно самостоятельны и определены характером прошлых прожитых жизней. Родители не репродуцируют ребенка как свою точную копию, но только предоставляют физическую оболочку духовному зародышу, давая только возможность воплощения, не случайно ведь дети одних и тех же родителей бывают весьма несхожими друг с другом…

– Так оно и есть, – невнятно бормочет Кнут, глянув исподлобья на сына, – каждому своё, бывает ведь, что и брат брату не товарищ.

Он должен рассказать всё, не оставляя лазеек для лжи, ведь завтра, кто знает, он может на такое и не решиться.

Согласие Кнута подчиниться необходимостям брака Инна поначалу не принимает всерьёз, но постепенно до неё доходит, что в доме поселяется кто-то третий, выметая прочь едва лишь проклюнувшиеся, нежные всходы её мечты. Ей становится невыносима собственная ненависть к другой, властно распоряжающейся судьбой Кнута. Невыносимо сознание того, что она желает этой, неизвестной ей женщине, смерти. Желает смерти её будущему ребёнку. Но как заставить себя не желать этого? Таких сил у Инны, увы, нет. Остаётся только одно: исчезнуть.

Сварив утром кофе и поджарив хлеб, Инна безразлично, мимоходом, сообщает собравшемуся на фабрику Кнуту:

– Я уезжаю, сегодня.

Недоумённо на неё глянув, Кнут расстегивает куртку, садится в кресло возле вешалки.

– Я этого не переживу, – растерянно бормочет он, – у меня будет инфаркт… да всё что угодно! Оставим всё как есть, к чему этот патетический тон…

Сев в кресло напротив, Инна смотрит на него в упор, ей вовсе не хочется отсюда уходить, она не в силах вырвать с корнем свою мечту, она полюбила уже этот дом. Пройдут месяцы, годы, надо уметь ждать. Так и не собрав чемодан, она смотрит свою почту, а там… она читает это снова: ей не продлевают контракт в университете. Теперь она не сможет снять даже студенческую студию, она вынуждена оставаться здесь, полагаясь на милость Кнута.

Кнуту все равно, какую работу она ищет, да и найдёт ли вообще, его беспокоит другое: уже несколько месяцев из Киева приходят лишь дурные вести: в заветной пробирке ничего не происходит. Реподуктологу все равно, ему платят ведь и за пустую пробирку, но теперь он готов сказать: бросьте вы эту затею, зачем зря себя мучить, тем более, за свои же деньги. Но распаренная гормонами, Эльвира готова вонзить в своё стареющее тело любые шпоры, лишь бы в пробирке наконец клюнуло, лишь бы потом приросло. И не всё ли равно, каково это, оказаться в морозилке при минус двести, едва только спустившись с неба…

15

Стоит ли об этом рассказывать сыну? Филя знает и так: пробирочный ребёнок приходит в мир благодаря чудовищному насилию. Унижена не только природа, в её слепой подчинённости данным свыше законам, под прицелом само это высшее, в его вечной, неразрывной троичности: отец-мать-сын. Репродуктолог цепляет иглой одну клетку, втыкает её в другую клетку, опускает полученный продукт в жидкий азот и уже потом передаёт заказчику. В этой примитивной механике нет места тому, что, собственно, приходит в мир: нет места человеческой свободе.

Лишённый естественной возможности встроиться в деликатный процесс оплодотворения, более похожий на неспешный любовный танец, чем на грубое, молниеносное проникновение одного в другое, духовный зародыш остаётся «за дверью», в ужасном одиночестве, призывающем его вернуться обратно в духовный мир. Он ведь так долго ждал, странствуя среди звёзд, примеряясь к подходящей для него наследственности, выискивая подходящую пару родителей, но оказался попросту недопущенным к свободному, добровольному вхождению в мир. Его вталкивают в жизнь насильно, пропуская сквозь демоническую механику животной репродукции. И первое, что впитывает в себя зародыш, он понесёт по жизни дальше: в мире, куда он попал, нет свободы, нет любви.

– Репродукция человека – одно из остроумнейших изобретений антихриста, – спокойно поясняет Филя, – намеревающегося подменить духовно-телесно-душевное триединство человека телесно-дущевной животностью, и это расчеловечивание исключает устремлённость «пробирочного продукта» к своей неумирающей сути, к своей нерождённости, к своему высшему, космическому «Я».

– Хочешь сказать, что в пробирке получается отброс? – напряжённо уставясь на сына, дрогнувшим голосом произносит Кнут.

– На вид этот «продукт» может быть ничем не хуже обычного новорождённого, и это позволяет репродуктологу приравнять божественное к антихристову, тем самым, учитывая растущий спрос на пробирочных детей, назначить антихриста Богом. Как раз среди этих, «пробирочных», антихрист и намерен одержать свою великую над миром победу, победу человеко-животного над человеком. Внедрившись в копировальный слой земли, антихрист намерен произвести столько собственных копий, сколько хватит в мире пробирок. И заметь, там, где пробирочная репродукция, там и аборт, и торговля живым биоматериалом, и всё это вместе готовит для людей серое, искусственно интеллектуальное будущее. Будущее без Христа.

Пройдясь по кухне, Кнут вспоминает, что так и не принял таблетки, и теперь это уже ни к чему, спина, как ни странно, не ломит, колени не ноют, с чего бы это. Разговор с сыном так неожиданно освежает его заплесневелые, затянутые паутиной равнодушия мысли, согревая застоявшуюся, в отравляющей её горечи, кровь. И пусть Теофил это узнает: ещё до рождения он был проклят своим отцом.

Прошёл ещё год, в пробирке наконец клюнуло, и долгожданный продукт был пересажен в пылающее гормонами, изнурённое ожиданием нутро Эльвиры, и тут же оказался отторгнут воспротивившейся насилию природой. Кнут снова едет в Киев, ему ведь не жалко спермы, и начинается всё сначала: игла, пробирка, жидкий азот. Кнут ведь и сам этого хочет: не оставаться должником в браке. И мучения Эльвиры только укрепляют его решимость: дать ей то, что ей нужно.

И вот посреди зимы в его деревенский дом вламывается беспощадная, сродни стихийному бедствию, весть: она беременна!.. та, которая здесь, в его спальне, у него на кухне… Инна.

Несколько дней Кнут молча проходит мимо, стараясь на неё не смотреть, не отвечая на её вопросы. Его лихорадит, он явно болен и почти ничего не ест. Лёжа с Инной в одной постели, он старается не шевелиться, избегая как-то коснуться её, и порой ей кажется, что он умер. Эти дни кажутся ему чернее всякой ночи, дни отчаяния и той особой скорби, что изливается из бессилия и безнадёжности. Нищая, не устроенная в жизни иностранка, не просто иностранка, но русская, с той, вражеской стороны, она влезла в его жизнь, вызывая к себе лишь сочувствие и жалость, упорно добиваясь своего: заполучить от него ребёнка. И то, что он с ней не один уже год «играет в домик», позволяя её готовить обед и пылесосить ковры, ничего для него не значит, он может нанять домработницу. Да, но этот ребёнок… как она посмела! В то время как его жена, заслуживающая долгожданной беременности, мучается где-то в Киеве…

– Ты должна уехать, – не глядя на Инну, решительно распоряжается он, – уехать из этой страны, уехать к себе в Россию. Мне не нужен этот ребёнок, о нём не узнает никто, даже моя мать, но я готов платить…

Уже собравшись, Инна сидит на скамейке в саду, и ей кажется, что здесь прошла вся её жизнь. Нет ничего труднее, чем убить, одну за другой, сладкие иллюзии счастья, убить хладнокровно, сознательно. Убить само это любовное томление, выжигая его безжалостно сокрушающей волей. Убить воспоминания о случайно оброненной Кнутом, мимолётной страсти. И словно разделяя с ней горечь этих мыслей, на верхушке столетней ели неспешно, словно что-то рассказывая и утешая, поёт чёрный дрозд. Возле дома уже ждёт машина, уже заведён мотор.

Вернувшись в пустой теперь уже дом, Кнут поднимается в спальню, садится на постель, кладёт голову на подушку, и оставленный Инной кот устраивается на подушке рядом, и первый раз за всё время Кнут гладит его. Так тихо теперь, так спокойно, пусто, мертво. Но никто ведь никогда ни о чем не узнает, а из России не доходят даже почтовые открытки.

Едва убедив себя в том, что теперь ничто не угрожает его безупречной репутации производителя дронов, Кнут берёт телефон, а там – долгожданная весть: продукт наконец-то попал в пробирку и оттуда переправился в давно ожидавшее его гормональное логово. И это к тому же мальчик, если репродуктолог не врёт. Сын? К своему удивлению Кнут едва ли этому рад, скорее удовлетворён: он исполнил свой брачный долг. Хотя сам брак не становится от этого лучше или хуже, да его, похоже, вовсе и нет. Есть общий счёт в киевском банке, и много ещё валюты предстоит отмыть.

16

Утром Кнут просыпается раньше обычного, не сразу понимая, в чём дело. Он поздно лёг, не принял на ночь таблетки, и теперь никак не может взять в толк, что с ним такое: у него ничего не болит. Годами он с трудом поднимался по утрам c постели, заранее проклиная начавшийся день, с его отупляющей суетой, но сегодня с него словно смыло изнурительный недуг, и чтобы окончательно убедиться в этом, он скачет на одной ноге, потом на другой… Неужели этот мальчишка прав, намереваясь вылечить беседой иначе никак не излечимый ревматизм? Спустившись в библиотеку, где Филя сидит уже за широким письменным столом, листая технические журналы, Кнут молча на него смотрит, стараясь уяснить, что в нём такого особенного, что даёт ему уверенность в этом странном лечении беседой. Нормальный врач только посмеётся над этим, но Теофил… да и врач ли он вообще? Сидит тут за рабочим столом Кнута и изучает устройство дронов.

– Вижу, тебе уже лучше, – приветствует его Филя, – но я скоро уеду и…

– Останься ещё на месяц, на три месяца…

– Твоя болезнь, – пристально глядя на отца, поясняет Филя, – это всего лишь душевное заблуждение, эгоистическое томление, вступающее в спор с телесными силами жизни. Ты достигаешь поставленные в жизни цели, но лишь ради себя самого, и то, что, как тебе кажется, ты любишь, ты стремишься присвоить как собственность, как вещь. Загоняя себя в мир непостоянства и ненадёжности, ты становишься врагом самому себе, и те, что оказываются рядом, отражают тебе обратно твою перед самим собой вину. Твоё тело истощено многолетней, напрасной борьбой с твоими же душевными устремлениями, и этот душевный яд проникает всё глубже и глубже, растворяя последнее, что у тебя осталось, твою тоску. Ты уверен, что это тоска о чём-то внешнем, что можно найти, стоит только захотеть. Но в этом как раз и проявляет себя твоя бесчувственность: ты путаешь свои внутренние переживания с обстоятельствами внешней судьбы. Так что ищи лекарство в себе самом, но сначала ты должен решиться сказать себе правду о самом себе, решиться на самопознание, тогда в тебе проснутся целительные силы.

– Не знаю, врач ты или не врач, но мне в самом деле стало намного лучше, – сев за стол напротив, признаётся Кнут, – ведь это я сам держал себя на привязи моей репутации среди знакомых, на привязи их мнения о моём счастливом браке, но что если теперь я смогу вдруг оказаться на воле… Думаешь, это не опасно?

– Опасно плыть по течению, хоть это и приятно. Ради грязных денег ты производишь ненужные тебе самому вещи, убеждая себя в том, что делаешь это свободно, что сам только того и хочешь…

– Я должен производить дроны, – сухо уточняет Кнут, – идёт война, спрос на эти летучки огромный. И я должен наконец тебе сказать, что там, на Украине, теперь мой сын… – он с тревогой смотрит на Филю, – он родился в Киеве почти одновременно с тобой, родившимся в России, вы словно близнецы…

– Я знал, что у меня есть брат, – спокойно произносит Филя, – знал его в прежней моей жизни, знал как моего убийцу. Но разве мы не должны перестать бояться жить со злыми?

– Вам не следует встречаться, – на всякий случай предупреждает Кнут, – ты русский, он украинец, не следует ничего друг о друге знать. Скажу лишь, что он наследник моей фабрики, но ни он, ни его мать не знают, что есть ты.

– Можешь не называть мне его имя, – чуть заметно улыбнувшись, произносит Филя, – я знаю и так: его зовут Александр, да, Шура.

Испуганно уставившись на сына, Кнут молчит. Этот, совсем ещё мальчишка, слишком умён, не исключено, что он попросту русский шпион, теперь ведь даже киты и дельфины всюду шпионят. Но даже если и шпион, с ним приятно общаться, словно тёплая ладонь гладит тебя по волосам, а ты сидишь и жмуришься на солнце.

– Не знаю, с чего ты это взял, – уклончиво произносит Кнут, – давай об этом не будем. Ты уедешь, он останется здесь, каждому своё. И если эта война когда-нибудь кончится, я приеду тебя навестить.

Кнут навещал Инну, пожалуй, слишком часто, не считаясь ни с утомительной дорогой, ни с любопытством её соседей. Он вряд ли помнит, что сказал ей перед её отъездом в Россию, он вовсе не считает, что попросту выгнал её вон, он её… устроил: квартира, деньги, вещи. И когда пришло время родить, он примчался прямо в роддом, и оттуда они уже втроём вернулись в скромно обставленную однокомнатную хрущёвку. Впрочем, он приезжал не к ней, но к своему первенцу, так незадачливо проклятого им ещё до рождения, приезжал дважды в год, пока не захлопнулась с обеих сторон граница. Но Киев остаётся открытым, и грязный денежный поток по-прежнему ломился в украинский банк. Счастье тоже бывает настойчивым.

17

Сев на ту самую скамейку, где когда-то прощалась с садом и домом его мать, Филя смотрит на бабочек, их так много этим летом. В июне доцветает сирень, распускаются первые розы, и всюду, где нет тени, белеют головки клевера, зазывая ос и пчёл. На одном лишь кусте жасмина теснится несколько десятков крапивниц, то и дело взлетающих и садящихся обратно, ничуть не потревоженных проносящимися мимо шершнями. Эти хищные осы, рвущие крепкими челюстями всякую мошкару, в считанные минуты расправляются с пчелиным ульем, и даже прячущимся под камнями маленьким пятнистым ящерицам грозит молниеносная расправа: одним своим жалом шершень пользуется несколько раз. Но бабочки… они словно играют со смертью, дразня яркими красками ненасытного хищника, спасаясь от него бегством, и ни одна из них не становится жертвой, почти уже ею став: оса улетает ни с чем. Эти тяжёлые, скоростные снаряды, порой зависающие в воздухе перед свирепой атакой, хватают налету добычу, рвут на куски, скармливают своим прожорливым личинкам. Но ни одна бабочка не оказалась ещё растерзанной в неприступной осиной крепости, с оторванными крыльями и откушенной головой. Вель сам её полёт – полная непредсказуемость для неё самой, неподвластный земным законам танец в солнечном свете. Лишь свет, в его непрестанном волнении, в его мерцающей игре, и может указать бабочке направление, придать её полёту скорость. Мощь света безгранична, и бабочка летит, танцуя, против свирепого северного ветра. И как бы ни пытался разогнавшийся на охоте шершень схватить налету сладкую добычу, ему это не удаётся никогда: он попросту проносится мимо, оставляя бабочку в её солнечной игре.