Нерожденный

– Как интересно, наверняка это русский шпион! – делится с матросами радостным любопытством одетая в военную форму девчонка лет двадцати. Капитан приходится ей дедушкой, и потому ей всё тут можно, даже стрелять в чаек из винтовки и прыгать с борта в воду, – Давайте же его догоним и схватим! Ну же! Поехали!

Матросы, однако, другого мнения, им сказано только доставить старика обратно к обеду, хотя эта девчонка может, пожалуй, всё переиначить, погнав яхту по следу шпионского ялика. Что ялик шпионский, это точно: ни один нормальный ялик не ходит с такой скоростью. Тут явно какое-то коварное новшество, грозящее нарушить уверенность местных олухов в своём случайном происхождении от викингов.

– Запускай мотор, – уверенно командует внучка, – погнали!

Гоня волну до самого берега, яхта отвоёвывает у ялика незаконно присвоенное морское пространство, и только смелый манёвр и может спасти теперь шпионскую честь врага. Круто повернув руль, Филя меняет курс, ялик ложится на бок, парус уже не поднять… значит, не судьба или, наоборот, судьба: сам он оказывается среди волн. И те, что почти уже его догнали, видят шпионский спасательный жилет, скрывающий должно быть пояс со взрывчаткой…

– Втащим его на палубу, – деловито распоряжается капитанская внучка, – сдадим в полицию, но сначала… – она поочередно оглядывает матросов, – сначала он расскажет мне, как ему удалось нас обогнать.

Глядя, как ялик уходит под воду, Филя вовсе не торопится оказаться спасённым, он мог бы и сам доплыть до берега, даже с его дырявым сердцем. Тем не менее, он позволяет матросам втащить себя по лесенке на палубу, позволяет ощупать себя, вывернуть наизнанку жилет, позволяет толкнуть себя на раскладной стул. Что он им такого сделал? Его привязывают к стулу верёвкой.

7

Сев на такой же стул напротив него, капитанская внучка приступает с допроса. Из каюты вернулся дедушка, он явно обижен: никто ещё так дерзко не обгонял его спортивную яхту. Никто не смел. Пусть внучка теперь разбирается, не зря же служит в армии.

– Наша страна воюет, – уверенно начинает она, высматривая на лице Фили признаки растерянности и страха, – воюет за демократию…

– Знаю, – сердито перебивает её Филя, – я сам воевал против вас и скоро опять на фронт, а здесь у меня отец. Что тебе от меня нужно?

– Хочу узнать, почему твой ялик шёл с такой скоростью.

– Просто я не смотрю на природу мёртвым глазом фотоаппарата, – уклончиво отвечает он, – зачем тебе это знать?

– Затем, что я стану главнокомандующим нашей армией, как только мы всерьёз начнём воевать с Россией…

– Когда главнокомандующий баба, лучше сразу капитулировать, – смеется Филя, – но военная форма тебе идёт.

– Я заставлю капитулировать тебя, – холодно огрызается она, – я, принцесса Лаура!

Молча уставившись на неё, Филя прикидывает, сколько ей могло бы быть лет, ведь королевами-главнокомандующими становятся обычно в старости. И если она в самом деле принцесса, то этот грузный, то и дело спотыкающийся старик не просто ведь её дедушка, но… король! Это как раз он-то и прикармливает бандеровских попрошаек, и сам Бандера вот-вот получит нобелевку мира. У короля есть дочь, но в королевы она не годится: её подцепил наглый американский негр, а здешний народ, хоть и сытый, негра в короли не пустит. Стало быть, эта Лаура и есть следующий верховный главнокомандующий: носит военную форму, ночует в казарме в одном отсеке с парнями, стреляет из автомата. Под синим беретом у неё тугая чёрная коса, бледное лицо без следов загара, под густыми чёрными бровями дерзкая синева глаз. С такой белой, как у неё, кожей вряд ли нужны доказательства доставшейся ей голубой крови, разве что сама она станет в этом сомневаться.

Неподвижно уставившись на Филю, король думает о чём-то своём, королевском, припоминая, как ездил когда-то в трамвае и никто его, монарха, не узнавал, как путался с болтливой продавщицей из рыбного магазина, как купил ей королевскую норковую шубу… но главное, вспомнил, где видел уже это лицо, да, на крикливой обложке субботнего стостраничника «Слухи, сплетни». На обложке засветилось также лицо его внучки, и оба, он и она, объявляли себя парой, вопреки слухам и сплетням. С трудом отведя подслеповатый взгляд, старик угрюмо мямлит:

– Я сразу узнал тебя, Шура, пора кончать эти ребяческие шалости, – и уже обратившись к матросам, – Да развяжите же вы его!

– Дедушка, как всегда, прав, – выразительно глянув на Филю, торопливо уточняет Лаура, – и сейчас мы с Шурой сядем в моторку и рванем обратно, чтобы успеть к обеду…

Став у руля, Лаура то и дело посматривает на Филю: каково ему, чужаку и скорее всего, шпиону, подчиниться её воле, воле будущей королевы.

8

Королевский причал, закрытая зона, а дальше своим ходом, кому куда надо. Едва глянув на принцессу, Филя торопливо идёт прочь, толком не зная, как теперь добраться до дома. Он всё ещё в спасательном жилете и мокрых шортах, но здесь, на берегу, никто на него не смотрит, кому он тут нужен. А ведь она отпустила его просто так, не заявив в полицию, даже думая, что он шпион. Может, попросить у неё денег на проезд? Обернувшись, он видит, что она тоже на него смотрит, да, машет рукой. Может, даст немного мелочи.

Пройдя от причала вверх по безлюдному переулку, они оказываются перед закрытыми чугунными воротами с вахтёрской будкой, дальше хода нет. За воротами белая трёхэтажная вилла в стиле прошлого века, с панорамными окнами и остро взметнувшейся крышей, поблескивающей на солнце серо-зелёным природным шифером. Сказав что-то вахтёру, Лаура тут же получает тысячу крон, отдаёт, не глядя, Филе.

– Эту виллу подарил мне дедушка на день конфирмации, – непринуждённо сообщает она, – я живу тут с Шурой и могу делать, что хочу. К примеру, позвать в гости русского шпиона.

– А кто этот Шура?

– Он, как тебе сказать… он богат! Сейчас он на Украине, скупает брошенные земли, вывозит вагонами чернозём, торгуется с американцами, выгребающими из обречённой на слом страны руду и уголь, для него война – это коммерция. Мы уже полгода как помолвлены, но мне надо сначала дослужиться до капрала…

– Но почему твой дедушка принял меня за этого… Шуру?

Лаура отводит взгляд, словно внезапно обжегшись. Она пока ещё не решила, как ей поступить с этим русским шпионом, в одном только она уверена: в нём есть какая-то тайна, узнать которую она, будущая королева, непременно должна.

– Мало ли что может дедушка сболтнуть, он же король. Называл же он мою бабушку произведением искусства, хотя она была всего лишь продавщицей в рыбном магазине. Так же как он называл мою маму ангелом, хотя она сбежала с негром в Америку, доведя моего папу до самоубийства.

Взяв впридачу визитку с королевским гербом, Филя идёт, теперь уже не оглядываясь, к автобусу. «Она хочет узнать мою тайну, – думает он на ходу, – но почему? Другим это не интересно, другие проходят мимо, тем самым избавляя меня от скучнейшего приспособления к их устоявшейся норме. Другие… это почти все!»

Вернувшись домой к ужину, он молча садится напротив отца, молча накладывает себе ещё теплый, из ресторана, лапскаус, ещё не зная, как сказать отцу о потерянном ялике.

– Сегодня я видел принцессу, – просто так сообщает Филя, – и ещё короля…

Исподлобья на него глянув, Кнут сердито бормочет:

– Они тут каждый день, в телевизоре, я сразу выключаю.

Оба снова молчат, пока наконец не расходятся, каждый в свою спальню, и светлая июньская ночь глотает отсветы дневного беспокойства.

Ещё не успев заснуть, Филя перестаёт замечать свои мысли, словно окунаясь в пустоту, и его не тревожит уже это странствие к порогу тьмы, за которым вспыхивает иное, солнечное сознание. Его суверенное, внутреннее солнце! Оно не рождается, а значит, не умирает, оно было всегда и будет, с любовью дарованное Творцом, эта частица Его Самого, этот сияющий стержень жизни, вечный, нерождённый.

9

В потоке прожитых жизней он видит оставленного в тёмном подвале ребёнка. Возле него нет ни матери, ни няньки, и только раз в день в подвал пробирается ползком глухонемой, горбатый старик, живущий в полуразрушенном, над подвалом, доме, ставит на каменный пол миску с похлёбкой, убирает нечистоты. Сквозь толстые стены подвала не проникает снаружи ни звука, и с самого рождения ребёнок не слышит человеческую речь, обречённый превозмогать молчание протяжным, болезненным воем. Так он живёт, год за годом, лакая, стоя на четвереньках, из миски бурду и не имея возможности стать на ноги: от каменного пола до потолка не больше метра, только лежать, ползать, сидеть, уткнувшись лицом в колени. Тому, кто бросил ребёнка в подвал, не стоило сомневаться в плачевном исходе этой искалеченной жизни: пленнику не суждено было стать человеком. Так было задумано задолго до его рождения, и некому было вникать в эту тайну.

Никто, кроме глухонемого горбуна, не навещает пленника, и старик, сам всю жизнь одинокий, по-своему привязался к мальчику, хотя тот только ползает и лакает, как щенок, из миски. Старик ещё не ослеп, чтобы не заметить обращённый к себе пристальный взгляд, в котором угадывается, о, ужас, понимание происходящего. Этот жалкий заморыш знает, почему он здесь. И горбун мысленно утешает его, и так, в мыслях, между ними возникает доверие, и старику порой кажется, что это и есть любовь, искренняя и бескорыстная. Иногда он устраивается полулёжа возле мальчика, и тот ластится к нему, как щенок, и старик гладит его спутанные белокурые волосы, хотя прикасаться к пленнику ему строго запрещено. Порой ему удаётся подслушать, о чём пленник думает, и всякий раз оказывается, что этот искалеченный ребёнок… полон жизни! В нём словно бурлит и просится наружу поток царственно возвышенных мыслей, проникновенно чистых, как струящиеся от звёзд силы роста, и мощь этой незримой жизни вызывает у горбуна восхищение и страх. Ребёнок пришёл в мир явно с какой-то особой, великой миссией… пришёл в этот тёмный подвал. И всякий раз, когда мальчик улыбается чему-то нездешнему, своему, старику становится ясно, что пленник попросту не замечает своей ужасной тюрьмы.

Горбун давно уже догадывается, почему мальчик здесь, и чутьё глухонемого подсказывает ему, что судьба, зажатая в тиски чужой, изощрённо злой волей, непременно возьмёт своё. Только ему, глухонемому, и могли доверить присмотр за пленником, и сам он поклялся служить за гроши до самой своей смерти. Но что значит клятва для нищего, презираемого всеми калеки?

Так проходит двенадцать лет, и как-то ранним утром, ползком пробравшись в подвал, горбун осторожно берёт мальчика за руку, и тот смотрит ему в глаза, и словно молния поражает старика, выжигая глухоту и немоту: вот он, заветный миг его судьбы! Перестать быть нищим калекой, сделать что-то по-своему, пренебрегая запретом, отбросив повиновение и страх. Отодвинув закрывающий вход в подвал камень, горбун вытаскивает ребёнка наружу. Что делать дальше, он не знает, он ведь всё уже сделал, и мальчик, не умея ходить, неуклюже ползёт, сам не зная, куда. Теперь и горбуну, нарушившему страшную клятву, остаётся лишь исчезнуть, пропасть.

Через заброшенный двор спешит на первый утренний вызов врач, хотя спешить к беднякам вовсе не обязательно. Заметив ползающего по траве ребёнка, он тут же решает, что мальчик бесхозный, и что же с ним, калекой, делать… Он смотрит ребёнку в глаза, а там… проникновенная, сияющая доброта! Откуда он, такой, взялся? Тщедушный, скрюченный, немытый. Он только мычит и подвывает, но его взгляд говорит так много, взгляд, выдающий высокую разумность и сообразительность. Что таится в этом искалеченном теле?

Забрав ребёнка к себе домой, врач с удивлением обнаруживает, что ребёнок его понимает. Ему с трудом даются слова, но воля его безгранична, и уже скоро врачу становится ясно: этот ребёнок – особенный. С каким упорством он учится ходить! И всё, что он видит – домашняя утварь, цветы, деревья, птицы – всё это он встречает с любовью. «Он так доволен жизнью, – удивленно думает врач, – но почему? Не потому ли, что в каждой капле воды, в каждой букашке он видит Бога?» Он даёт мальчику имя: Теофил.

Любящий Бога.

Навещая больных, врач снова проходит через заброшенный двор, и глухонемой горбун, подсмотревший из чердачного окошка, как врач унёс с собой мальчика, силится сказать ему что-то, мыча и жестикулируя. Врачу не впервой выслушивать глухонемых, тут важно уловить интонацию, вслушаться в ритм. Хотя этот горбун определённо сошёл с ума: калека, которого приютил врач, единственный сын короля.

В городе живёт человек, которого боятся даже те, кто никогда его не видел, а кто видел хоть раз, не смеет даже думать о торчащей на окраине города башне, откуда сочится, словно змеиный яд, не объяснимый рассудком страх. Самому же мудрецу – так называют его в городе – всё равно, что о нём думают: сидя в своей башне, он давно уже свыкся с мыслью, что приходится жить среди глупцов, и единственной его страстью остаётся власть, перехлёстывающая даже королевскую. Власть его изощрённого, тёмного ума. Он знает о будущем куда больше, чем все вместе взятые королевские советники, и его чернокнижная мудрость подсказала ему, что в королевской семье должен родиться тот, кто переиначит суть денег: ни у кого не будет их слишком много, зато у всех вместе будет их достаточно. Но куда важнее денег оказываются намерения будущего короля: искоренить чёрную магию солнечной силой сердца. Таких королей в мире быть не должно.

Нет ничего проще убить младенца в колыбели, сразу же после рождения, но это, увы, ничего не изменит: устремившаяся на землю душа непременно найдёт возможность вскоре родиться снова. Он должен жить, но так, чтобы всё человеческое в нём угасло, жить как мокрица, как жаба, без света и чистого воздуха, в тесной каменной гробнице подвала. Мудрецу же остаётся лишь терпеливо ждать, когда в искалеченном теле пленника иссякнут полученные от звёзд силы разума, когда от этой ничтожно прожитой жизни останется лишь отвращение к ней, способное удержать душу от желания родиться снова.

Украв младенца прямо из спальни королевы, мудрец долго любуется им, словно редким сокровищем, наконец-то попавшим в его руки. С каким сладострастием он искромсал бы это нежное, кажущееся прозрачным, только что появившееся на свет тело. Что может быть желаннее для чернокнижника, чем уничтожение невинной, пока ещё не от мира сего, красоты? Только бы не ускользнула она обратно к звёздам, оставив на земле тоску о себе, только бы успела увянуть и сгинуть, уступив место уродству. Он должен, этот королевский сын, пронести через смерть презрение к собственному телу и ненависть к душе, должен вернуться в звёздный мир пустым.

Узнав, что подвальная гробница пуста, мудрец нисколько не заподозрил глухонемого горбуна в измене, слишком страшна была данная им клятва: мудрец содрал бы с него кожу и ещё живого бросил бы в костёр. Так не раз уже было с другими, весь город об этом знает. Чья-то дерзкая воля высвободила пленника из подвала, тем самым бросив вызов чернокнижной мудрости. Теперь мудрец часто отлучается из своей башни, высматривая среди горожан что-либо подозрительное: весёлый нрав, спокойную уверенность в себе, добродушие. Никто не должен быть доволен жизнью, никто не смеет желать другому добра.

Прислушиваясь к уличной болтовне – а у мудреца слух как у росомахи – он то и дело задаёт мимоходом один и тот же вопрос: не видел ли кто урода, ползаюшего как червь, способного лишь мычать. Ему отвечают шутками, и это ещё больше злит мудреца, так злит, что порой замирает в бездействии его чернокнижное сердце. Ведь у него, как и у всех остальных, есть сердце! Оно постоянно мешает ему доводить до конца начатое, и даже содранная с кого-то живьём кожа не кажется ему, как прежде, столь аппетитной. Куда лучше было бы иметь вместо сердца хотя бы горсть золотых монет… но даже чернокнижная мудрость не может справиться с этим назойливым стуком. Остаётся одно: найти какое-то снадобье у врача. Обычно с врачом мудрец даже не здоровается, не опускаться же до простонародной привычки желать кому-то хорошего дня. К тому же врач редко с кого берет плату, предпочитая жить, как и остальные, впроголодь, и какой он после этого врач… Решив заплатить ему одну медную монетку – она стёрлась так, что и не узнать – мудрец тут же бранит себя за излишнюю щедрость, взяв вместо монеты прилипший к сапогу сухой лист. Врачу, считай, повезло: мудрец оторвал что-то от себя.

Ещё не постучав в дверь, он видит: возле дома поливает розы прихрамывающий, хрупкого сложения подросток. Ему явно нравится это занятие, он что-то напевает, лицо его в обрамлении золотистых локонов светится нежностью и смирением. Обернувшись, мальчик произносит с улыбкой:

– Зачем ты здесь, мудрец? Я ведь тоже здесь, я знал, что ты придёшь.

– Ты… – в ярости произносит мудрец, – ты украл у меня будущее! Ты посмел родиться, посмел выжить! И теперь ты радуешься жизни, как… как ребёнок!

– Ты прав, мудрец, – спокойно отвечает мальчик, – я выжил благодаря любви, я согревался ею, ползая по холодному каменному полу, лакая из миски помои, и теперь я встал на ноги и говорю тебе это не как смертельному врагу, но как брату.

– Никто не смеет называть меня братом! И это мне, а не тебе, королевскому сыну, решать, сколько ещё продлится твоя жалкая, искалеченная мною жизнь!

Неспеша вынув из-за пояса нож, он делает шаг, другой… и мальчик идёт, прихрамывая, ему навстречу. Кровь на лепестках белой розы.

Так и оставшись стоять с окровавленным ножом в руке, мудрец видит врача, но тот на него даже не смотрит, бросившись к умирающему. Он несёт его на руках в дом, запирает дверь. Так мудреца никто ещё не унижал: для него не нашлось ни обвинения, ни наказания. Он думает об этом всю ночь, всей своей чернокнижной волей страстно призывая смерть. Теперь только смерть откроет ему доступ туда, куда устремился неумирающий, нерождённый дух Теофила. Догнать его во что бы то ни стало! Прикрепиться к его прозрачности всей своей тёмной, чернокнижной душой!

Обоих хоронят в один день, их могилы рядом, и кто-то кладёт мудрецу в изголовье принесённый из подвала камень.

На третий день после смерти, торопливо пролистав в обратном порядке прожитую в башне жизнь, мудрец наконец-то узнаёт: всей его чернокнижной мудрости едва хватает на то, чтобы как-то оторваться от земли, ткнуться в суровую преграду тьмы, за которой едва мерцают зарницы свободной от ненависти и злобы посмертной жизни. Он неподъёмно тяжёл для неё, слишком иссушен коварством, замусорен вожделением к убийству, и не добраться ему своим ходом к своей, так мало им ценимой при жизни нерождённости. Он так и останется здесь, между землёй и небом, навсегда лишённый возможности родиться снова, облепленный своей чернокнижной ненавистью, безысходно одинокий.

Вечная родина, откуда начинаются земные странствия, вечно манящая вернуться обратно. Был ли ты, Теофил, счастлив? Был счастлив тем, что жил в своих мыслях, что встретил друга, рискнувшего выпустить его из подвальной тюрьмы, что нашёл своё имя возле щедрого сердца другого. Оно необъятно, это счастье бессамостной любви, оно вырывается из круга Зодиака в звёздные дали, туда, откуда приходит жизнь. И если жизнь обрывается в самом начале, избыток любви, которой хватило бы на долгую земную жизнь, смиренно отдаётся ангелам, и те не дадут этой любви пропасть. Они-то, ангелы, знают, как спасти никчёмно одинокого, запертого в темнице своей ненависти к миру, лишённого возможности снова вернуться на землю. Они желают, ангелы, чтобы безнадежный неудачник исправил свои ошибки и отдают ему неизрасходованную другим любовь. Убийцу спасают силы любви им же убитого, и это крайне несправедливо на земле, но справедливо здесь, в ангельской нерождённости.

10

Обнаружив себя сидящим в кресле возле окна, Филя всё ещё всматривается в хронику одной из своих прежних жизней, где сам он – единственный сын короля. Ему не нужны куцые, поверхностные рассуждения внешней науки, чтобы признать действительность того, что он увидел: глухонемой горбун, выпустивший Теофила из подвала, стал в нынешней своей жизни принцессой Лаурой. Но можно ли узнать друг друга, уже не раз пройдя через смерть? Где совершается тайная работа такого узнавания? Сон приносит из своих загадочных далей скупую правду прошлого, тут же объявляющую себя фантазией, и мало кто помнит такие сны. Дневной рассудок не в силах объять чуждый ему пейзаж, в котором причина и следствие есть только отражение скрытой работы духа. Но даже оставаясь для рассудка фантазией, скрытая работа духа непременно затронет пока ещё не готовое биться с ней в унисон сердце, напечатлевая ему таинственный ритм космоса. Так сердце становится органом познания, учась этому у звёзд.

«Она хочет узнать гораздо больше, – думает он о Лауре, – чем только об устройстве скоростного ялика, хотя сама вряд ли это понимает, озабоченная, как и другие, вещами чисто внешними. Ей двадцать с небольшим, она принцесса, что позволяет ей безнаказанно делать всякие глупости, и как будущей королеве ей уже сейчас нашептывают о её королевском долге приструнить большого и задиристого русского соседа, и мало кому понятное слово «украина» стоит в королевском меню в качестве горячего блюда…» Он запомнил её лицо, капризно тонкие черты, тёмно-голубые глаза, кажущиеся чёрными под сердито сдвинутыми густыми бровями. Теперь, когда тянущаяся из прошлого необходимость вылилась в как бы случайную, но неизбежную встречу, им обоим вряд ли удастся просто так друг от друга уйти. Ведь хроника далёкого прошлого не поддаётся никаким поправкам: она и есть тот счёт, что предъявляет каждому судьба. И тот чернокнижный мудрец, он ведь тоже теперь где-то здесь, вновь втянутый в жизнь избытком душевных сил убитого им мальчика. И встреча с ним, увы, неизбежна. Хотя ведь Филя ничего от него не хочет, совсем ничего, он не в обиде на ангелов за то, что они передали злодею его свежие юношеские силы жизни. Он раньше не спрашивал у матери, почему она дала ему такое имя, Теофил, и это, может, только её фантазия… И разве отец, признавший своё отцовство лишь двадцать с лишним лет спустя, тайком не заботился о нём всё это время? Никто никогда об этом не узнает, и сам Кнут не потребует обратно свою молчаливую, сосредоточенную любовь.

Теперь он видит отца каждый день, но между ними стена, одолеть которую едва ли возможно. Филя не спрашивает, что там, за этой стеной, есть ли там обязательства перед другими или хотя бы согретые воспоминанием имена. Ему достаточно просто видеть, как Кнут заваривает утром кофе, садится в машину… Через пару недель он уедет, так и не услышав от отца ни слова о прошлом. И хотя этот большой дом и всё поместье отец намерен отдать ему, довольствуясь лишь спальней и библиотекой с камином, Филя вовсе не склонен оставаться здесь, он всего лишь гость.

Но Лаура, что она хочет узнать? Жизнь длится недолго, но долго потом ждать следующей жизни, сокрушаясь о так и не состоявшемся, упущенном. И разве это не чудо, что можно ещё что-то добавить и исправить? Сегодня, сейчас.

На королевском причале хозяйничают чайки, устраивая гнёзда в ящиках с кустами роз и олеандров, и белая спортивная яхта лениво покачивается у пирса в ожидание горделивой, с флагами на мачтах, королевской прогулки. Филя видит всё это из-за огораживающей причал сетки, и зоркий глаз видеокамеры неотступно следит за ним. Должно быть принцесса Лаура тоже обитает за сеткой, словно экзотический, редкий зверёк, родившийся в неволе, в чуждом ему суетливом окружении. Она живёт неподалёку, улизнув от размеренной скуки королевского дворца в уединённость окружённой садом виллы, и только вахтёрская будка возле чугунной ограды и напоминает прохожим, что сюда соваться не следует.

Тронув калитку, он так и остаётся стоять снаружи, на тихой, безлюдной, застроенной такими же дорогими виллами улице. Он здесь чужой, в этом городе, в этой стране, чужой в этом бестолковом, почти уже непригодном для жизни мире. Он кажется себе шпионом, высматривающим то, от чего отворачиваются другие, задающим себе крайне неудобные вопросы. То и дело посматривая за ограду, он видит наконец её, и она не одна. Так ведь и должно быть, она помолвлена. И это наверняка тот самый Шура, который очень богат и потому не нуждается в особых приметах. Высокий, пожалуй, слишком вытянутый, узкоплечий, словно выросший в тени. Он держит Лауру за руку, но она словно этого не замечает, словно сама по себе. Заметив возле калитки Филю, она тут же высвобождает руку, решительно шагнув вперед. Теперь-то у неё нет сомнений: этот русский за ней шпионит. И это ведь забавно, держать возле себя норовящего тебя сцапать медведя, это разогревает даже голубую королевскую кровь. Хотя быть русским сегодня крайне неприлично, это как чумная метка, как знак тотальной враждебности, клеймо несоответствия норме. Но в этом есть ведь и свой шарм, понятный лишь тому, кто не заморачивается льстивыми услугами политиков и может пнуть, если надо, любого из них.