Нерожденный

– Это опять ты, не знаю, как тебя зовут, – с ходу начинает Лаура, пытливо уставившись на Филю, – Что ты тут стоишь? Шпионишь?

Тот, кто с ней, тоже подходит, сдержанно Филе кивает, глядя куда-то мимо. У принцессы полно знакомых, и будет ещё больше, как только она станет королевой. Вряд ли она помнит их всех, собираясь стать главнокомандующим уже готовой за неё умереть армии. Она ведь и сама, Лаура, метко стреляет в цель и вряд ли промахнётся, будь то фазан или премьер-министр. За это её и любит покладистый местный житель, пока ещё не спаренный с другой расой, и непрерывный завоз в страну негров и прочих чёрных отходов эволюции тревожит его куда меньше, чем угроза обрушение монархии.

– Так ты, значит, русский? – вяло интересуется приятель Лауры, – Беженец с Украины или так, перебежчик?

Он говорит это по-русски, но с местным акцентом, придающим его словам оттенок презрения. Да и как иначе можно относиться к русским? Ведь скоро, совсем уже скоро, от их огромной страны останется один только гулаг, битком набитый вкалывающими за миску свекольной похлёбки рабами. Зря что ли Бандера надрывался в гитлеровском концлагере, скрывая от пронырливых эсэсовцев свой гомосексуальный гонор?.. зря что ли пробрался в учебник новейшей истории?

– Я тут всего лишь гость, – спокойно отвечает Филя, – мне скоро обратно на фронт, хотя украинский дрон однажды уже всадил мне пулю в сердце…

– Так ты воевал против нас, – снова по-русски произносит приятель Лауры, – воевал против Америки! Против будущего планеты!

Он одного с Филей роста, но слишком уж тонок и узкоплеч, хотя лицом, пожалуй, красив, но как-то по-женски, навязчиво. Его узкие, почти детские кисти рук едва ли годятся держать пилу или топор, разве что мучить компьютер.

– В самом деле, – непринуждённо отвечает Филя, – Америка – это будущее планеты, причём, катастрофическое будущее, завершающее земную историю. Эта катастрофа, будучи катастрофой моральной, перехлестнёт все ранее известные разрушения, включая великий потоп, человек расчеловечится в угоду всесильным демонам техники, в угоду таящемуся в глубинах земли антихристу. Готовясь уже сейчас к выполнению своей будущей катастрофической миссии, Америка заранее сметает стоящие на её пути преграды, пытаясь одолеть главную из них: устремлённость русской души к духу, причём, к германскому духу, уже несущему в себе золотое руно Самодуха…

– Следовало бы уничтожать русских как бешеных собак, – угрюмо замечает приятель Лауры, – но поскольку ты здесь, не теряй зря время на бесполезную болтовню, вступай в армию победителей!

– Пусть сначала расскажет, как ему удалось обогнать королевскую яхту, – деловито напоминает Лаура, – и заодно скажет, как его зовут.

Вахтёр стоит возле будки по стойке смирно, пока спортивная, с открытым верхом, машина не срывается с места, и Филя успевает заметить брошенный ему напоследок взгляд…

11

Светлая июньская ночь овевает его ожиданием того особого покоя, что только и позволяет уйти от назойливой круговерти причины и следствия, начала и конца. Где конец этой замусоренной ненавистью, страданием и страхом планеты? Где её начало? Буровые скважины вгрызаются в мёртвую корку земли, под которой бурлит и кипит жидкость и пар, но дальше, в глубине, в самой середине, в сокровенном центре, что там? Недосягаемое для мёртвых формул рассудка, таинственное ядро земли. Не в нём ли начало и конец времени? В этой расширяющейся в бесконечность точке. В точке приложения творящего Слова.

Ночь в пустом доме. Здесь давно уже нет обнадёживающей одиночество суеты, нет даже мимолётной тоски о каком-то ином, кроме покоя, счастье. Одно лишь бесстрастное вопрошание к самому себе, оно пока ещё здесь: чего же ты хочешь? Вписаться в общее с другими дело, закрыться от самого себя мнением о себе других? Отвернуться от судьбы, домогающейся от тебя особых, на вид даже бесцельных усилий! Судьба – вовсе не заключённый тобой с жизнью пакт, но принесённый тобой из прошлых твоих жизней груз, который надо тащить дальше. «Теперь-то я знаю, – разъясняет самому себе Филя, – что никто кроме меня это не потянет, никто не решится взнуздать свою мысль волей настолько, чтобы сорвать, одну за другой, печати с закрытой для повседневного рассудка книги». Это и есть одиночество, гасящее обращённые к предметам чувства, оставляющее лишь то, что вырастил в себе ты сам, твоё суверенное, не смешанное с миром «Я». Оно-то, единственно, и желает в тебе быть свободным, навсегда отстраняясь от публичной о свободе болтовни.

На письменном столе, под стеклом, белеет высохший цветок ветреницы, солнечный знак какой-то далёкой весны, и мысль о матери наполняет Филю сладкой тоской и нежностью: она жила когда-то здесь. Теперь он тут вместо неё, сидит на её стуле, её кот прыгает к нему на колени, и этот сухой цветок наполняет его мысли свежестью оттаявшей земли, свежестью прорастания. Почему его мать не осталась здесь?

В ящике письменного стола, среди старых квитанций валяется почтовая открытка, отправленная Инной из России вскоре после его рождения. Все эти двадцать с лишним лет открытка лежала здесь, должно быть отец перечитывал, снова и снова, когда-то обращённые к нему слова: добра в мире чуть больше, чем зла. И Филя готов теперь уточнить: совсем ненамного, чуть-чуть, на одну только каплю. Добро и зло почти равносильны, но между ними есть это «чуть-чуть», состоящее лишь в скромности, смирении и терпении. Возмущая жадный до великих побед рассудок, скромность, смирение и терпение не сулят никому счастья, обращённые к одиноко стоящей в мире душе, где только и могут согреться. Скромность уступает кому-то трон, смирение склоняется перед невзгодами, терпение взваливает на себя неподъёмный крест испытаний. Зло на такое не способно, оно наступает даже при своём отступлении. И только на гребне своей разрушительной волны, почти уже побеждая, зло оказывается… добром!.. не к месту применённым добром. И в каждой отдельной жизни, какой бы убогой она ни была, зло изживает себя до конца, до полного самоистребления, выжимая из себя слезинку добра. Не становится ли начало концом?.. не станет ли конец началом?

Высохший, под стеклом, цветок ветреницы. Его можно хранить в мыслях и даже пронести через смерть, чтобы потом уже выткать из света, навсегда оставляя его среди звёзд. Земля ведь тоже возникла «из ничего», как излияние воли Творца, и в каждой душе это есть: отголосок творящего Слова, которое не рождается и не умирает. Глаз видит сегодня лишь мёртвое, оно на поверхности, его выталкивает наружу жизнь, оставаясь незримой, живая, деятельная материя, изначально породившая все существа и формы. Материя Грааля. Она всё ещё есть в глубоких недрах земли, и она желает быть востребованной. И кто-то ведь её добудет… кто? Та чаша, в которую была собрана на Голгофе живая кровь Спасителя, сама была живой, ведь только живое и может удержать живое. Впитав в себя не тронутую никаким вожделением, чистую кровь Спасителя, земля получила причастие, делающее её способной превозмочь свою минеральность, скованность мёртвой коркой, медленно, но неуклонно превращаясь в солнце. Причастие получило и твердеющее, усыхающее, отравленное эгоизмом и алчной животностью тело человека: из нисходящего вниз, в материю, оно медленно, но неуклонно становится восходящим, становится телом воскресения. Такова подлинная история земли, история её метаморфоз. И только одна лишь воля, воспламеняя заждавшуюся мысль, и может проникнуть, слой за слоем, в далёкое земное прошлое. У этого странствия нет никаких известных маршрутов, оно шокирует, потрясает. И первый, кто совершил этот спуск в недра земли, был Христос.

В живом теле земли таится вся её история, её прошлое, настоящее, будущее, таится семя будущего солнца. Как бабочка, долго томящаяся в куколке, это новое солнце земли прорвёт оболочку времени, устремляясь к началу нового творения из ничего, вбирая в свою солнечность душевное тепло людей. К этому будущему солнцу давно уже присматривается антихрист, строя великие планы великой над солнцем победы. Что для него вся эта внешняя земная история, с её видимыми катастрофами и взлётами, когда в услужении у антихриста Сатана, способный раскачать орбиты планет. Что для него время, если сам он – вне времени. Этот солнечный демон не в силах был предотвратить приход на землю Христа, но в силах извратить ход земной истории, воровски проникнув следом за Христом в земные недра, и не просто так, но с целью… воскреснуть, стать для людей единственным Богом. Силы антихриста и силы Христа почти равны, но нет у солнечного демона одного: слабости. Слабость, подставляющая для удара вторую щеку, и есть та сила, что одержала над антихристом верх. Троекратное землетрясение в день Голгофы переиначило ход времени, внеся в историю совершенно новый импульс: на место человека нисходящего стал человек восходящий. Антихрист же остался пленником земных недр, и теперь уже оттуда правит злом, воскресая в каждой извращённой ложью и эгоизмом душе. Так он идёт к своей великой победе, надёжно закрепляясь в будущем. И это от его имени, от имени зверя, от имени демона солнца, проносятся по земле ураганы войн, оставляющих после себя лишь горделивую похоть мести. Но кто-то, втянутый в самое око урагана, в безветрие и затишье его разрушительной круговерти, начинает вслушиваться в доверительный шёпот тишины: эта война – в тебе самом. Война не укрощённых тобой вожделений с твоей вечной, нерождённой сутью. Война тебя прошлого с тобой будущим. И если уже сейчас ты готов идти до конца, рискуя потерять всё, целься прямо в антихриста, как тот целится в тебя. Затаившись в глубинах земли, солнечный демон намерен не дать земле сделаться солнцем, оставить от земли лишь её минеральный труп.

Эта ночь вмещает в себя так много, словно давно уже отзвучавшие жизни вливают в неё золотую влагу своих звёздных странствий, и смерть, усаживаясь поблизости, устало напоминает: а ведь ты всё ещё жив… Филя не раз смотрел в глаза умирающим, стараясь передать им в их последние мгновенья всю, какая в нём есть, любовь. Он ведь и сам убивал, заранее зная, что всё потом начнётся сначала, и снова придётся идти на врага, пока ты не убьёшь врага в самом себе: свои нечистые, животные страсти. Они не безразличны земле: она жадно глотает их своей огненной сердцевиной, выгоняя наружу пламя вулканов. Природа всего лишь безнравственный инструмент одолевающих её стихийных душевных сил, в ней нет ни морали, ни совести, и если где-то война, в другом месте землетрясение, и ненависть только подогревает котлы вулканов. Твоя ненависть. Ненависть к ненавидящему тебя. И так будет еще очень долго, пока ты в своём интересе к другому не откажешься от симпатий и антипатий, пока не научишься смотреть в его, другого, суть. К этому надо ещё привыкнуть: бодрствовать даже во сне, иначе твоя война с антихристом заранее проиграна, так что ты сам вместе с этой планетой окажешься в клоаке тёмного механического рассудка. «Но я должен вернуться на фронт, – подслушивает свои мысли Филя, – должен продолжать убивать других… да, убить ещё многих, многих… такова плата за возможность жить на земле. И в каждой моей победе видна уже будущая моральная катастрофа…»

Чем ближе к земному ядру, тем неукротимее пленённые землёй стихийные силы, доставшиеся ей из далёкого прошлого. Словно живое зеркало, земля отражала строящий её космос, и это зеркало остаётся теперь в её недрах, отражая намерения и устремления людей. Именно здесь, в зеркальной жесткости законов природы, и затаился зверь-антихрист, хищно присасываясь к каждой, даже невинной с виду глупости. Ничто так не бодрит антихриста, как глупые решения и поступки, ничто так не обнадёживает, как власть глупца. Кому как не демону знать, насколько глупость приятнее для большинства, чем высокий, просветлённый ум, и это даёт антихристу уверенность в успехе его тёмного дела: в зеркале земли отразится лишь его демонический облик.

Всматриваясь в серебристо-серый предрассветный сумрак, Филя ждёт, что скажет ему это раннее утро, едва продирающееся сквозь сетку дождя. Разве нет в мире силы, способной тягаться с антихристом? Даже ангел на это не годен, даже Спаситель всего лишь на волосинку сильнее… Тогда кто же? Никто кроме тебя самого. Ты понесешь этот крест до скончания земных времен, пока в тебе самом не вспыхнет твоё внутреннее солнце. И чем ярче оно становится, тем прозрачнее делаются законы природы, сквозь которые просвечивает уже твоя нерождённость.

В глубинах земли таится, заколдованное временем, её будущее, к нему не подступиться, его не понять охочим до формул рассудком, оно лишь в предчувствии, в смутной догадке. Земля скрывает в своих недрах чудовищный копировальный инструмент: все вещи и существа, устремления и мысли, всё может умножаться до бесконечности. И антихристу остаётся лишь снять с самого себя неисчислимые копии: зла в мире станет намного больше. И кто же не рад сегодня искусственной, демонической интеллигентности машин?

Пробравшись в самую сердцевину земли, антихрист пронизывает своей извращённой сутью земные силы продолжения рода: каждый волен сам определять свой пол, менять свои органы на чужие, вживлять в своё тело электронный мусор, делать детей в пробирках. И ты, с пересаженным сердцем свиньи и лазерным глазом, никак не возьмёшь в толк, что такое, собственно, жизнь.

Но кто-то ведь сможет претерпеть всё, не перехватывая у антихриста власти над материальным миром, оставляя ему награбленное: расшатанные демоническим рассудком законы природы, в которые сам он угодит как в западню. И тогда уже, отделавшись от антихриста, можно будет полностью заняться собой, достигнув желанной точки бесконечного расширения, точки своего воскресения, вспыхивая новым солнцем.

12

Утром он видит отца, ковыляющего к машине, с палкой в руке. Он вовсе не стар, но жизнь уже выгорела в нём и стерлась, сделавшись обязанностью и долгом: его интересует лишь фабрика. Это не только деньги, безотказно вливающиеся в надёжные акции, это оправдание его нежелания вникать в детали своей тоски и недовольства. Он прочно стоит на земле, жестко вписав себя в производство крайне полезных, жизненно необходимых вещей: всякого размера, фасона и качества дронов. Будучи поначалу детской игрушкой, дрон уподобился хитрому богу войны: война без дрона что генерал без погон, тогда как с дроном – захватывающий сериал с нескончаемым продолжением. И тот, кто эти дроны клепает, надрываясь в три смены, тот делает это лишь ради никак иначе не достижимого счастья, пусть даже чужого.

Подойдя к машине, Кнут оборачивается: уже десять утра и все, кому надо, давно встали, дома лишь слепой кот. Уборщица вымыла посуду, сменила кошачий песок, полила в саду розы, теперь только сын, этот мимолётный гость, возится в гараже… Но вот он, намерен что-то сказать.

– Я мог бы, пожалуй, тебя вылечить, – на ходу произносит Филя, заглядывая в кабину, – давай сегодня и начнём.

– И как же? – Кнут включает мотор, – Ни один врач в мире не знает, что такое ревматизм, и всё, что они говорят, к делу не относится.

– Я буду лечить тебя беседой, по часу каждый вечер.

Кнут хрипло смеется, хоть шутка и неуместная. Он давно уже смирился с болезнью, он к ней привык, у него нет времени думать о переменах.

– Наше зримое физическое тело, – непринуждённо продолжает Филя, – пронизано нашей высшей, незримой, частью, управляющей ходом всех телесных процессов, и если где-то недобор, куда нашей душе нет доступа, там налицо застой низших телесных качеств, заторможенность, затвердение, что и вызывает боль и неудобства. Эти участки тела, в достаточной мере не проработанные душой, надо теперь «достать», проникнуть в места «сбоя», овеять их душевным теплом, прокалить пламенем духа.

– Ладно, – перебивает его Кнут, – морочишь мне голову, но мне все равно вечером нечего делать, посмотрим вместе спортивную программу…

Разогрев принесённый из ресторана ужин, Филя сидит на кухне один, и кот, хоть и слепой, с разбегу прыгает ему на колени. Оба слышат, как по коридору тащится, постукивая палкой, Кнут, кот настороженно поводит ушами.

– Ну, что же ты хотел мне сказать? – грузно опускаясь на вертящийся круглый стул, безразлично произносит Кнут, – Давай в темпе, мне пора уже спать.

– Моя мать ничего не говорит о тебе, и ты ничего не говоришь о ней.

Собираясь уже встать, Кнут опирается на палку, но что-то удерживает его, о чем он раньше старался не думать, что-то вроде чувства вины. В самом деле, он никому о ней ничего не рассказывает, никто ничего о ней не знает.

13

Он увидел её в аэропорту, в очереди паспортного контроля, увидел её затылок, с падающей на меховой воротник пшеничной косой, и словно уловив его взгляд, она обернулась и кивнула, неуверенно, смущённо. Он мог бы этого и не заметить, но странная, беспричинная доверительность заставила его кивнуть в ответ. Даже теперь, когда всё давно кончено, он живо ощущает пронзительную свежесть этого мгновенного узнавания, мгновенной уверенности в том, что вот она, здесь, твоя судьба.

Аспирантка по обмену, Инна получает работу в университете, у неё есть будущее в этой чужой стране. И встреча с Кнутом только подтверждает близость этого будущего: вот он, мужчина её жизни. Уже через месяц она переселяется из тесной студенческой студии в его просторный деревенский дом, и это знак того, что у них всё серьезно. Рождество, новый год, подарки… и даже подарок от матери Кнута, уже считающей Инну своей, и это ведь так много значит. И что может быть лучше, чем мчаться с Кнутом в машине через Ла Манш, навстречу ранней парижской весне? А там ещё магазины, счастливое, ни к чему не обязывающее безделье… мчаться дальше, теперь уже на юг, в цветущий Прованс… Раньше Инна не думала, что жить можно просто так, ради одного только дня, ради нескольких мгновений, не задавая никаких вопросов завтрашнему дню. Лиловое лавандовое поле, провансальское солнце… так сладок этот сон жизни! И только на обратном пути, врезаясь лобовым стеклом в утреннюю серость дождя, Кнут признаётся, не глядя на Инну, что давно уже женат. Он говорит это нехотя, как бы между прочим, ведь он не живёт с той, другой, уже более десяти лет, и может, пора уже с этим разобраться… да, пора. Только ведь у них общий счёт в банке, в Киеве.

Оказавшись в Киеве в момент радостного буйства оранжевой украинской мечты, Кнут, тогда ещё любопытный двадцатипятилетний турист, познакомился с олигархом. Это и в самом деле забавно: наблюдать гуляющую на свободе, перекормленную чужими бедами, кровожадную тварь. По-другому никак такой крупной рыбой не станешь, такие деньги невозможно иметь просто так, даже оставаясь жуликом, от них на расстоянии разит большой кровью. Деньги для будущей, скорой уже войны с соседом. И хотя у соседа есть свои олигархи, и тоже такие же твари, война нужна хотя бы уже потому, что всем, как назло, охота в Америку, тогда как она давно уже тут… да, везде. С тех самых пор, как Гитлер проиграл последний бой за нищенствующую духом, арийскую Европу, порядок в мире рухнул к ногам прожорливого американского упыря. И самоназванной, выдавленной из русского тела Украине досталась бессловесная роль проходимца, приворовывающего у смятых в лепёшку немцев одним только им понятную символику свастики и Грааля. Конечно, немец пошёл уже не тот, прирученный и оглуплённый джазом и кока-колой, и именно поэтому – ввиду последней рухнувшей преграды – Америка теперь везде. Кнут и раньше замечал, что нормы приличий неуклонно сползают на дно, с шевелящимися там гадами, но его это мало тревожит, поскольку сам он, в свои двадцать пять, вполне на плаву и вовсе не намерен нищенствовать ради каких-то там мутных европейских таинств свастики и Грааля. И вот он здесь, на выпрыгнувшей из русской истории Украине, предлагающей себя всякому, кто устроит ей пышные американские похороны. Какая, впрочем, разница, есть эта Украина или её нет, главное сейчас – не упустить подмигивающую тебе удачу. Кнут восхищён, подавлен, попросту смят захватывающим видом на будущее, в котором сам он – один из победителей. И нет никаких сомнений в том, что надо немедленно встраиваться в эту, такую уже близкую войну. И неважно, кого будут убивать, на Украине народу много, и люди в основном бестолковые и легковерные, да, тупые. Олигарх прямо так и сказал Кнуту: надо делать дроны, с ними война пойдёт легче и веселее, и скоро уже на той, вражеской стороне не останется и тени сомнения в превосходстве взрывной украинской мечты над вяло текущей и тоже украинской действительностью. Кнуту было всё равно, какие там бывают мечты у каких-то там украинцев, тем более, что сам олигарх украинцем никогда не был и строил в Киеве ещё одну синагогу, тем самым давая украинцам понять, что не они тут титульные. Олигарх – это даже не заоблачный счет в банке, это – принадлежность к «своим», для которых все остальные всего лишь корм. И самый полезный для олигарха корм – это наивно верящий в его, олигарха, порядочность, незрелый пока ещё талант. Что Кнут талантлив, разглядеть не трудно: ничем не прошибаемое упорство воли, мгновенная сообразительность. К тому же молодость, не желающая верить в поражение и провал. И уже примеряясь к сговорчивости Кнута, олигарх даёт ему немного денег… так, чуть-чуть. Эти сальные, шоколадные украинские деньги! Ими удобрено оранжевое марево похотливой украинской услужливости, ими давится пресытившееся кровью и экскрементами украинское будущее. На эти деньги Кнут может арендовать пустующий склад, нанять пару-другую толковых ребят, и перелетные стаи дронов потянутся через границу в теплые украинские края… а потом Кнут построит фабрику, потеснив владельцев картофельных и свекольных полей, и пусть эта украинская война никогда не кончается. Вот она, его счастливая судьба! Но счастье присматривается к Кнуту куда более пристально, чем сам он того желает, и вскоре до него доходит, что обрюзгшему, раскормленному украинскими деликатесами олигарху вовсе не обязательно иметь такую роскошную, такую загадочную, такую элегантную… в общем, такую. Должно быть эта черноглазая, ярко рыжая Эльвира, у которой папа аж киевский раввин, стоила своему владельцу больших денег, не пойдёшь же за такое обрюзгшее жабьё по любви. А тут вдруг припекает: уж не любовь ли?.. не счастье ли? Да, с этим рослым, светловолосым Кнутом. Идёшь с ним по Крещатику, и все только на него и смотрят: видный. Он не той, что сама она, породы, он – настоящий, да, не заводная кукла, земля не уйдёт у него из-под ног. Как раз таких, как этот северный Кнут, «свои», среди которых Эльвира тоже «своя», намерены постепенно истребить, свести эту стойкую в испытаниях породу к расслабленному и сытому, развращенному толерантностью виду скота. А скот, как известно, рано или поздно попадает на скотобойню. Так что Кнут один из последних, редких.

Жена олигарха – это не просто переходящий приз, это фирменный знак, приносящий удачу. Перехватить её у другого, отбить, увезти – верный знак успеха. С этого и надо начать, не откладывая до будущего набега на Киев.

Эльвира на пару лет старше Кнута и начала свою карьеру в тринадцать, украсив свой послужной список известными в Киеве именами. Она же не просто так, она даст любому мастер-класс. И что за чудо: неловкие, порой наглые ухаживания Кнута льстят ей куда больше скучных приставаний знакомых олигарха. Это так ново, так свежо, оказаться для кого-то невинной, застенчивой, юной… недоступной. И когда Кнут уговорил её развестись, олигарха это ничуть не обидело, он вовсе не намерен был маяться всю жизнь с такой, элегантной и роскошной, но… умной. Умная…в Киеве? Ею может быть только «своя», никакой украинке не взять в толк, как надо обращаться с деньгами, когда их так много. У Эльвиры в Киеве несколько квартир, но жить она хочет где-нибудь там… да хотя бы в замусоренном неграми и арабами Осло. Забирай её отсюда поскорее, Кнут.

Первая партия дронов уже на подлёте, и скоро уже на той, вражеской стороне узнают, каково воевать с непобедимым хохлом: съезжают набок крыши, рушатся верхние этажи, горят бензоколонки. Дрон метит в застрявшую на переходе легковушку, врезается в футбольное поле, разносит песочницу вместе с забытыми в ней игрушками… Те, что покупают дроны – а это сплошь герои будущей войны – платят наличными, и Эльвира переправляет бабло в киевский банк, избавляя Кнута от высоких налогов. Теперь у них общий счёт, и каждый в курсе, сколько тратит на себя другой, и это ли не залог нерушимой друг другу верности. Так и пролетит эта бестолковая жизнь, единственным смыслом которой оказывается война.

Но ближе к Рождеству Кнута начинают терзать сомнения: останется ли с ним Эльвира на этот раз? Новый год они так ни разу и не встречали вместе: Эльвира летит в Киев, там у неё… всё, то есть как раз то, чего ей возле Кнута не хватает: там «свои». Какие они, «свои», не так важно, главное – вдохнуть сладкий запах элитной гнили, окунуться в застой привычной друг о друге лжи, цена которой – неиссякаемая взаимная ненависть. Эльвиру это всегда бодрит: чужая ненасытная зависть. Едва задев кого-то язвительным комплиментом, Эльвира спешит уже дальше, к новой зазевавшейся жертве, не уставая наслаждаться своим, отточенным презрением к миру умом. Ей давно уже ясно, что люди глупы и ничтожны, как «свои», так и весь подножный корм, и нет никакого другого в жизни смысла, кроме как выжать из каждого сок, а его самого растоптать. Но то, что подспудно питает кровожадный азарт Эльвиры, совсем иного, чем эта её ненасытность, рода: совершенно ей непонятная, презираемая ею, немногословная преданность Кнута. Он ждёт её там, в Осло, один, не помышляя в своём простодушии об измепе, он мучается, тоскует… Вот он, опьяняющий стимул жизни: разбитое сердце другого.