
Полная версия:
Русалка из Устья
Она меняла повязки — дважды в день, утром и вечером, — промывала рану раствором, который оставил Вейде, накладывала мазь. Поила его клюквенным морсом и отваром шиповника, по ложке, приподнимая его голову на своей руке. Обтирала его горячее тело уксусной водой, когда жар становился нестерпимым. Считала пульс. Записывала всё в отцовскую тетрадь, как он её учил, — время, температуру, пульс, что ел, что пил, — и Вейде, приезжая через день, читал эти записи и одобрительно кивал.
А по ночам он бредил.
Он звал каких-то людей — Звягина, Остроухова, Сеньку-барабанщика. Отдавал команды. Кричал: «Ложись! Ложись, дурак!» — и так рвался с постели, что Варваре приходилось наваливаться на него всем телом, удерживая, чтобы не разошлась рана. Однажды он заплакал — тихо, по-детски, — и сказал: «Ему было шестнадцать лет, понимаете? Шестнадцать. Его мать писала мне, просила присмотреть». Варвара не знала, о ком он говорит, но держала его за руку и гладила по волосам, пока он не затих.
Иногда он звал её.
— Русалка, — шептал он, не открывая глаз. — Русалка, ты где? Не уходи. У тебя холодные руки.
— Я здесь, — отвечала она и клала ладонь ему на лоб. — Я здесь, Дмитрий Николаевич. Спите.
И он затихал под её рукой.
Няня Агафья, проснувшись однажды среди ночи и увидев эту картину — Варвару, сидящую на краю постели, и молодого барина, спящего с её рукой на лбу, — долго смотрела на них своими выцветшими старушечьими глазами, а потом перекрестилась и пробормотала:
— Ох, девка, девка. Пропадёшь ты.
— Отчего, нянюшка?
— А оттого. — Агафья вздохнула и снова закрыла глаза. — Сама знаешь отчего.
Варвара знала. Но руки не убрала.
На девятый день жар спал.
Это случилось под утро, в самый тёмный, самый глухой час, когда в доме спали все, даже собаки во дворе. Варвара задремала в кресле у его постели, уронив голову на руку, и проснулась оттого, что что-то изменилось.
Она не сразу поняла что. В комнате было тихо. Догорала свеча на столе. За окном шёл снег — первый в этом году, крупный, медленный, — и в его белом свете всё казалось призрачным и нереальным.
Дмитрий не спал. Он лежал на спине и смотрел на неё. Глаза у него были ясные — впервые за девять дней ясные, тёмные, внимательные.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос его был слабый, хриплый, но свой, не бредовый.
Варвара вскочила и положила руку ему на лоб. Лоб был прохладный и влажный от испарины.
— Жар спал, — прошептала она. — Слава Богу. Слава Богу!
И вдруг, неожиданно для самой себя, заплакала — облегчённо, неудержимо, закрыв лицо руками.
Он молча смотрел на неё. Потом с видимым трудом поднял руку и коснулся её запястья.
— Не плачьте, — сказал он. — Пожалуйста, не плачьте. Я ведь не умер.
— Я знаю. — Она засмеялась сквозь слёзы. — Знаю. Простите. Это просто… я так устала.
— Вы сидели со мной всё это время?
— Почти.
— Сколько?
— Девять дней.
Он ответил не сразу.
— Я помню, — сказал он. — Не всё. Обрывками. Помню, как вы держали меня, когда я… когда мне казалось, что я снова там. На кургане. Помню ваш голос. Вы читали мне что-то.
— «Капитанскую дочку», — сказала Варвара, вытирая глаза. — Глаша нашла её у вас на полке. Я думала, вы не слышите.
— Слышал. Не всё понимал, но слышал. — Его пальцы всё ещё лежали на её запястье, лёгкие, горячие. — Варвара Лаврентьевна…
— Да?
— Спасибо вам.
Они смотрели друг на друга в белом снежном полусвете, и Варвара вдруг почувствовала, что не может отвести глаз. Что-то происходило между ними — что-то, чему она не знала названия, но от чего у неё перехватывало дыхание и горели щёки.
Она осторожно высвободила руку.
— Вам нужно поспать, — сказала она. — Теперь — по-настоящему. А я пойду разбужу Марфу Игнатьевну. И пошлю сказать Елизавете Аркадьевне.
— Не уходите, — сказал он.
— Мне нужно.
— Хоть минуту. Посидите ещё минуту.
Она посидела. Он закрыл глаза и почти сразу уснул — спокойно, ровно, как спят выздоравливающие. А Варвара сидела рядом и смотрела на его лицо, худое, заросшее тёмной щетиной, на тени от ресниц на его щеках, на его губы, — и понимала, что пропала. Что няня Агафья была права.
Выздоровление шло медленно.
Вейде запретил Дмитрию вставать до Николина дня, и Дмитрий, едва придя в себя, взбунтовался. Он был ужасным больным — нетерпеливым, капризным, раздражительным. Он ругал бульон, ругал морс, ругал Вейде, ругал собственную слабость, из-за которой не мог даже сесть в постели без посторонней помощи. Соня, приходившая к брату по три раза на дню, жаловалась Варваре, что Митя «стал злой, как цепной пёс».
— Это не злость, — объяснила ей Варвара. — Это страх. Мужчинам невыносимо быть слабыми. Они от этого злятся.
— А вы откуда знаете, какие бывают мужчины? — спросила Соня с любопытством.
Варвара улыбнулась.
— Я много лет помогала отцу. Мужчины и женщины болеют по-разному. Женщины плачут, а мужчины злятся.
С ней самой Дмитрий злиться не смел — или не хотел. Когда она приходила менять повязку, он затихал и становился покорным, только следил за её руками тёмным внимательным взглядом. Елизавета Аркадьевна, оправившись от мигрени, снова стала присутствовать при перевязках, сидела у окна с рукоделием, прямая и молчаливая, и Варвара чувствовала её взгляд спиной — тяжёлый, холодный, неотрывный.
Но были и часы, когда Елизаветы Аркадьевны не было рядом. Когда она уезжала в Гдов к обедне или принимала соседей, или ложилась отдохнуть после обеда. В эти часы Дмитрий посылал Глашу за гувернанткой — «почитать», как он говорил, — и Варвара приходила, садилась у его постели с книгой, и они читали. Или не читали, а разговаривали.
Они говорили обо всём. О книгах — он любил Лермонтова и терпеть не мог Гоголя, она — наоборот, и они спорили до хрипоты. О музыке. О звёздах — он знал их все, научился в Крыму, долгими ночами в траншеях. О её отце — она рассказывала ему, каким он был, и Дмитрий слушал, не перебивая. О войне — об этом он говорил мало и неохотно, но однажды рассказал ей про Сеньку-барабанщика, шестнадцатилетнего мальчишку из-под Новгорода, которого убило ядром у него на глазах, и про то, как он, Дмитрий, писал потом Сенькиной матери письмо и не мог найти слов.
— Знаете, что самое страшное? — сказал он тогда, глядя в окно, на заснеженный парк. — Не смерть. К смерти привыкаешь. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что всё было зря. Что мы проиграли. Что все они — Сенька, Звягин, Остроухов — умерли просто так. Ни за что. Потому что где-то в Петербурге кто-то чего-то не рассчитал.
— Они умерли не зря, — сказала Варвара тихо. — Они умерли, защищая своих. Это никогда не бывает зря.
Он повернулся к ней.
— Вы правда так думаете?
— Мой отец умер, леча чужих людей от холеры. Половина из них всё равно умерла. Он мог бы уехать в Петербург, как мадемуазель Дюпре. Но остался. Зря?
Дмитрий не сводил с неё глаз.
— Нет, — сказал он наконец. — Не зря.
После Николина дня Вейде разрешил ему вставать.
Сначала он ходил по комнате, держась за мебель и тяжело опираясь на трость. Потом — по коридору. Потом спустился в гостиную, к обеду, и Николай Петрович прослезился, глядя на сына, а Соня захлопала в ладоши.
А в середине декабря, в ясный морозный день, когда снег искрился на солнце так, что больно было глазам, он вышел в парк.
Варвара увидела его из окна классной. Он шёл по расчищенной аллее — в шубе, в меховой шапке, с тростью, — медленно, но уверенно, и снег скрипел у него под ногами. Соня как раз писала диктант, и Варвара, продиктовав последнюю фразу, сказала:
— Проверьте сами, Софья Николаевна. Я сейчас вернусь.
Она накинула шубку и выбежала в парк — сама не зная зачем.
Он стоял у старой оранжереи, глядя на её разбитые стёкла, на сугробы, наметённые внутрь, на мёртвые, почерневшие от мороза ветки лимонных деревьев.
— Когда я был маленький, здесь росли апельсины, — сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что это она. — Настоящие. И персики. И розы круглый год. Мать гордилась этой оранжереей больше, чем мной. А теперь — посмотрите.
— Её можно восстановить, — сказала Варвара, подходя ближе.
— Можно. Были бы деньги. — Он невесело усмехнулся. — Вы ведь знаете, что мы разорены, Варвара Лаврентьевна? Весь Гдов, наверное, знает.
— Я слышала, что имение заложено.
— Заложено и перезаложено. Отец играет. Женя ведёт дела так, что доходы падают каждый год. А мать… мать делает вид, что ничего не происходит. Что мы по-прежнему Полозовы из Устья, которых принимал покойный государь. — Он повернулся к ней. — Вы мёрзнете. У вас нос покраснел.
— Неправда.
— Правда. — Он улыбнулся — той самой насмешливой, тёплой улыбкой, что была на портрете. — Вы очень хорошенькая с красным носом, Варвара Лаврентьевна. Вы это знаете?
Она почувствовала, что краснеет — уже не только носом.
— Вам не следует так со мной говорить, Дмитрий Николаевич.
— Отчего?
— Вы знаете отчего.
Он шагнул к ней. Снег скрипнул под его сапогом. Они стояли теперь совсем близко — так близко, что она видела морозный иней на его ресницах и пар от его дыхания, смешивавшийся с её собственным.
— Оттого что вы гувернантка, а я — сын вашей хозяйки? — спросил он тихо. — Оттого что мать откажет вам от места, если узнает? Вы думаете, мне это не приходило в голову? Я думаю об этом каждый день с тех пор, как очнулся и увидел вас у своей постели.
— Дмитрий Николаевич…
— Нет, дайте мне сказать. — Он снял перчатку и осторожно, едва касаясь, отвёл с её щеки выбившуюся из-под платка прядь. Пальцы у него были тёплые, а её щека — холодная, и от этого прикосновения у неё по всему телу пробежала дрожь. — Вы спасли мне жизнь. Вы сидели со мной девять ночей. Вы держали меня, когда я сходил с ума. Я помню каждое ваше прикосновение, Варя. Каждое. Я помню, как вы гладили меня по волосам. Неужели вы думаете, что после этого я смогу смотреть на вас как на гувернантку моей сестры?
Варвара стояла не дыша. Его рука всё ещё касалась её щеки. Его тёмные глаза были совсем близко. Ей хотелось — Боже, как ей хотелось! — закрыть глаза, прижаться щекой к его ладони, шагнуть ещё ближе, туда, где он ждал её.
Вместо этого она отступила.
— Вы должны, — сказала она, и голос её дрожал. — Должны, Дмитрий Николаевич. Ради меня. Если вы хоть немного благодарны мне — смотрите на меня как на гувернантку вашей сестры. Иначе мне придётся уйти. А мне некуда идти.
Он смотрел на неё долго. Потом медленно опустил руку и снова натянул перчатку.
— Хорошо, — сказал он. — Как скажете. Пока — как скажете.
— Не «пока». Навсегда.
Он ничего не ответил. Только улыбнулся — уголком рта, тем самым насмешливым, упрямым выражением, — и Варвара поняла, что он не поверил ни одному её слову. И что она сама себе не верит.
Она повернулась и почти бегом пошла к дому, к тёплым окнам классной, где ждала её Соня с диктантом. И не оглядывалась, хотя всей спиной чувствовала его взгляд.
А наверху, в окне малой гостиной, за кружевной занавеской, стояла Елизавета Аркадьевна и смотрела им вслед. Варвара её не видела. Зато её видел Ладыжин, шедший по коридору мимо открытой двери, — и тихо, удовлетворённо усмехнулся.
Глава 5. Закладная
Рождество в Устье праздновали по-старинному, как праздновали при деде Николая Петровича, — с ёлкой в большой зале, с колядующими из деревни, с ряжеными, с санками с горы к озеру, где лёд уже стал крепкий, толстый, зелёный, как бутылочное стекло.
Варвара никогда прежде не видела такого Рождества. В доме её родителей ёлок не ставили — отец считал это немецкой выдумкой, — а просто ходили к заутрене в собор, а потом пили чай с пирогами. Здесь же всё было иначе. Зала, в которой обычно стояла холодная, пыльная тишина, вдруг наполнилась светом, запахом хвои и воска, шуршанием шёлка. Ёлку, огромную, под самый потолок, привезли из бора на двух санях. Соня и Варвара два вечера подряд клеили для неё бумажные цепи, золотили орехи, вешали пряники и восковые свечки в жестяных подсвечниках.
В сочельник съехались соседи — помещики Бестужевы из Кярова, старый отставной генерал Жеребцов с тремя дочерьми-перестарками, вдова Арсеньева с сыном-студентом, отец Иоанн с попадьёй. Николай Петрович сиял, раздавал подарки, рассказывал охотничьи истории. Елизавета Аркадьевна, в тёмно-лиловом бархате, с изумрудной брошью на груди, была величественна и любезна. Дмитрий, всё ещё бледный и опирающийся на трость, но уже без повязки на боку, принимал поздравления и поцелуи генеральских дочерей с видом стоика, идущего на казнь.
Варвара, по правилу Елизаветы Аркадьевны, должна была в такие вечера оставаться с Соней в классной. Но Соня взбунтовалась.
— Не пойду я в классную! — объявила она за полчаса до приезда гостей. — Это Рождество! Если Варвара Лаврентьевна не будет в зале, я тоже не буду. Буду сидеть наверху и реветь. И все спросят, где Соня, а вы скажете, что Соня ревёт, потому что вы обидели её гувернантку.
Елизавета Аркадьевна смерила дочь ледяным взглядом.
— Ты дерзишь, Софья.
— Пусть дерзит, Лиза, — вмешался Николай Петрович, благодушный по случаю праздника. — Пусть Варвара Лаврентьевна посидит с нами. Ну что тебе, жалко? Рождество ведь.
И Варвара сидела в зале — в углу, на стуле у стены, в своём единственном праздничном платье: тёмно-синем шерстяном, с белым кружевным воротничком, когда-то перешитом из материного. Она смотрела, как танцуют, как смеются, как Ладыжин кружит в вальсе младшую генеральскую дочь, а та краснеет до корней волос. И старалась не смотреть на Дмитрия.
Но он смотрел на неё. Она чувствовала это весь вечер.
На святки, в ночь под Васильев день, Глаша уговорила её гадать.
— Ну, Варвара Лаврентьевна, ну миленькая, — упрашивала она, — ну что вам стоит? Мы с Софьей Николаевной уже всё приготовили. И зеркала, и свечи, и воск. Барыня спит, барин в Гдове в клубе, Ладыжин с ним. Никто не узнает!
Соня, стоявшая рядом, умоляюще сложила руки.
— Ну пожалуйста! Я так хочу узнать, за кого выйду замуж!
— Вам тринадцать лет, Софья Николаевна, — засмеялась Варвара. — Вам рано знать.
— Вот вы и гадайте, — тут же нашлась Соня. — Вам-то не рано. А я посмотрю.
Варвара сдалась.
Гадали в бане — по всем правилам, как говорила Глаша, — пустой, нетопленой, тёмной, стоявшей на краю парка у самого берега. Пробирались туда по сугробам, хихикая и вздрагивая от каждого шороха. Сначала лили воск в миску с водой, и у Глаши вышло что-то похожее на колечко — она взвизгнула от восторга, — а у Сони не вышло ничего, бесформенная лепёшка, и она обиделась. Потом бросали за ворота валенок, и Глашин упал носком к Гдову — к жениху из города.
А потом Глаша поставила на лавку два зеркала — одно напротив другого — и зажгла перед ними две свечи.
— Теперь вы, Варвара Лаврентьевна, — сказала она шёпотом. — Садитесь и глядите. В самую глубь глядите, где коридор кончается. И говорите: «Суженый мой, ряженый, приди ко мне ужинать». Только не оборачивайтесь, а то худо будет. А мы с Софьей Николаевной в предбаннике подождём.
— Глупости это всё, — сказала Варвара. Но села.
Дверь за Глашей и Соней закрылась. Варвара осталась одна.
В бане было холодно и темно, пахло старыми берёзовыми вениками и сырым деревом. Свечи горели ровно, не мигая. В зеркале перед ней уходил вглубь бесконечный коридор огоньков — всё меньше, всё тусклее, всё дальше, — и в самом конце его была тьма.
Она смотрела в эту тьму, и ей становилось не по себе.
— Суженый мой, ряженый, — прошептала она, сама над собой посмеиваясь, — приди ко мне ужинать.
Ничего не случилось. Огоньки горели. Тьма в конце коридора была неподвижна.
Варвара уже хотела встать — и вдруг услышала, как скрипнула за её спиной дверь. Не та, что вела в предбанник, а другая — с улицы.
Она замерла. В зеркале, в глубине огненного коридора, за её собственным бледным отражением, проступила тень — высокая, тёмная, в шубе.
Сердце у неё остановилось.
— Не оборачивайтесь, — сказал тихий голос у неё за спиной. — А то худо будет. Так ведь, кажется, полагается?
Варвара вскочила и обернулась.
В дверях стоял Дмитрий. Шапка у него была в снегу, на ресницах иней, а на губах — улыбка.
— Вы! — выдохнула она. — Вы… как вы смеете! Вы меня до смерти напугали!
— Простите. — Он, кажется, и сам смутился. — Я не нарочно. Я шёл с озера — ходил смотреть, крепок ли лёд, — и увидел свет в бане. Подумал, мало ли — пожар или воры. А тут…
Он не договорил. Они стояли друг против друга в холодной тёмной бане, освещённой только двумя свечами, и смотрели друг на друга. Варвара слышала, как за дверью предбанника шепчутся и хихикают Глаша и Соня — они, конечно, всё слышали.
— Значит, вы и есть мой суженый? — сказала Варвара, пытаясь обратить всё в шутку, но голос её дрожал. — Ряженый, в шубе?
Дмитрий не улыбнулся. Он смотрел на неё серьёзно, почти строго.
— А вы бы этого хотели? — спросил он тихо.
Варвара не ответила. Не могла ответить.
Дверь предбанника распахнулась, и в баню ввалилась Соня, красная от смеха и холода.
— Митя! Это ты! Ой, Варвара Лаврентьевна, это же он! В зеркале! Значит, вы за Митю замуж выйдете!
— Соня! — сказали они оба в один голос.
И Соня, хохоча, убежала обратно к Глаше.
В ту же ночь, уже после полуночи, когда все в доме спали, а Варвара сидела у себя в мезонине и пыталась читать, но не могла прочесть ни строчки, на лестнице снова послышались шаги. Тяжёлые, мужские, неровные — с перестуком трости.
Она замерла. Шаги остановились у её двери.
— Варя, — тихо сказал он за дверью. — Варвара Лаврентьевна. Не открывайте, если не хотите. Я только хотел сказать… простите меня. За сегодняшнее. Я не хотел вас пугать. И не хотел, чтобы Соня…
Она подошла к двери. Положила ладонь на гладкое холодное дерево. С той стороны, она знала, он стоял совсем близко — их разделял только дюйм сосновой доски.
— Я не сержусь, — сказала она.
— Правда?
— Правда. Ступайте спать, Дмитрий Николаевич. Вам нельзя по лестницам. У вас рана.
Он помолчал. Потом она услышала, как он тихо засмеялся.
— Вы даже через дверь лечите меня, Варя.
— Ступайте.
— Иду. — Пауза. — Покойной ночи, русалка.
Шаги удалились, перестукивая тростью. Варвара прислонилась лбом к двери и стояла так долго-долго, пока не замёрзли ноги.
После Крещения, в один из тех серых зимних дней, когда темнеет уже в три часа, Николай Петрович позвал сына в кабинет.
Варвара не собиралась подслушивать. Кабинет Николая Петровича был рядом с библиотекой, а библиотека — единственное место в доме, где она могла найти учебник по истории для Сони. Она стояла у полки, перебирая потрёпанные корешки, когда услышала голоса — сначала приглушённые, потом всё громче.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

