
Полная версия:
Русалка из Устья

Русалка из Устья
Глава 1. Холерное лето
Лето тысяча восемьсот пятьдесят пятого года пришло в Гдов не так, как приходило всегда. Обычно оно начиналось с того, что лёд на Чудском озере синел, ломался и уходил, а потом над водой вставал белый туман, пахнущий рыбой, смолой и мокрым ивняком. Мужики из Спицина и Самолвы уходили на лодках за снетком, на базарной площади появлялись первые корзины с серебряной мелкой рыбёшкой, а купчихи сидели на крылечках, обмахиваясь платками, и обсуждали, кто к кому сватался на Красную горку.
В этот год всё было иначе. Где-то далеко, у Севастополя, шла война, и каждую неделю почта привозила в уезд новые списки убитых. А в июне с петербургской стороны, по тракту, вместе с обозами и солдатами, пришла холера.
Варвара Тихонова первой во всём доме узнала о ней, потому что первой проснулась в ту ночь, когда в ставню застучали.
— Лаврентий Никитич! Батюшка-лекарь! — кричал кто-то с улицы. — Ради Христа, вставайте! У Пахомовых старуха помирает, и сын её тоже, и невестка!
Она накинула на плечи материну шаль, спустилась босиком по скрипучей лестнице и отодвинула засов. На крыльце стоял мальчишка лет двенадцати, без шапки, с белым от страха лицом. За его спиной, над деревянными крышами, над рябинами и тёмной громадой старой кремлёвской стены, уже серело июньское небо.
— Сейчас, — сказала Варя. — Сейчас разбужу.
Но отец уже стоял на верхней ступеньке, в халате, с фонарём в руке, и по его лицу она поняла, что он всё слышал и всё понял.
— Варенька, — сказал он, — подай мне сумку. И уксусу налей в склянку, ту, что с притёртой пробкой. И скажи матери, чтобы никого в дом не пускала, пока я не вернусь.
— Это она? — спросила Варя. — Холера?
Лаврентий Никитич помолчал.
— Похоже, что она.
Он ушёл, а Варя ещё долго стояла у открытой двери, глядя ему вслед, на его узкую сутулую спину, на покачивающийся в руке фонарь, пока он не скрылся за поворотом к Никольской улице.
Лаврентий Никитич Тихонов служил уездным лекарем в Гдове двадцать третий год. Был он сыном дьячка из-под Луги, учился в Медико-хирургической академии на казённый счёт, мог бы, говорили, остаться в столице и сделать карьеру, но предпочёл уезд. Отчего — никто толком не знал. Сам он отшучивался: в Петербурге, мол, лекарей больше, чем больных, а в Гдове на сорок верст кругом он один, и потому здесь от него хоть какая-то польза.
Жалованья ему полагалось немного, а брать с бедных он не умел. Купцы платили, когда вспоминали; помещики — когда соглашались, что он вообще чего-то стоит. Тихоновы жили в маленьком деревянном доме у самой реки Гдовки, с мезонином, с садом, где росли две старые яблони и куст жасмина, и с огородом, на котором мать Вари, Наталья Павловна, сажала огурцы, лук и мяту.
Наталья Павловна была из обедневших дворян — дочь отставного майора из Нарвы, — и когда-то, говорили, вышла за лекаря против воли родни. Об этом в доме не вспоминали, но Варя знала, что тётка, материна сестра Пелагея Павловна, до сих пор пишет им только на Рождество и на Пасху, и пишет сухо, как будто по обязанности.
Сама Варя росла странно для уездной барышни. Мать учила её французскому, музыке на старом расстроенном фортепиано и вышиванию, как полагалось. Отец же учил её всему остальному: латыни — потому что без латыни, говорил он, в медицине шагу не ступишь; ботанике — потому что половина лекарств растёт у тебя под ногами; и тому, как держать руку больного, когда считаешь пульс, и как не бояться крови. С пятнадцати лет она помогала ему перевязывать раны, готовить мази и порошки, вести записи в толстой тетради, куда он вносил всех своих пациентов.
В городе её считали красивой, но чудной. Была она невысока, тонка в талии, с тяжёлой тёмно-русой косой, которую мать заставляла укладывать короной, с серыми, очень светлыми глазами — «чухонскими», как говорила кухарка Матрёна, — и с привычкой смотреть людям прямо в лицо, отчего некоторые мужчины смущались, а некоторые женщины обижались. К двадцати одному году к ней дважды сватались: письмоводитель из уездного суда и вдовый купец Кукушкин, торговавший снетком и пенькой. Обоим она отказала, и мать вздыхала, а отец только посмеивался в бороду.
— Успеется, — говорил он. — Не за первого встречного же её отдавать. Она у нас с головой.
Холера шла по Гдову три недели.
Варвара потом не могла вспомнить этих недель по порядку — они слились в одно бесконечное, душное, пахнущее хлоркой и уксусом время. Отец почти не бывал дома. Он спал по два-три часа в сутки, где придётся — в чужих сенях, в больничной избе, наскоро устроенной городничим при старой казарме, на лавке в собственной прихожей, не снимая сапог. Варя, не спрашивая позволения, стала ходить с ним.
— Нельзя тебе, — сказал он в первый раз.
— А кому можно? — ответила она. — Фельдшер Сидоров пьёт с первого дня. Сестёр милосердия здесь нет. Ты один не управишься.
Он посмотрел на неё долго и устало и ничего не сказал. Только велел мыть руки уксусом, не есть ничего в чужих домах и не пить сырой воды.
Она видела, как умирают люди — быстро, страшно, за несколько часов из здоровых, крепких превращаясь в серые, сморщенные, ссохшиеся подобия себя. Она видела, как отец растирает больным руки и ноги, отпаивает их горячим вином с перцем, ставит горчичники, как бьётся над каждым, будто над родным. Видела, как он плачет — один раз, ночью, у колодца, думая, что его никто не видит, — над умершей девочкой Пахомовых, которой было шесть лет.
В середине июля стало легче. Заболевших с каждым днём делалось меньше, на базар снова начали съезжаться мужики из деревень, в соборе отслужили благодарственный молебен. Протоиерей отец Иоанн Преображенский, высокий, седой, с густым басом, сказал с амвона, что Господь смилостивился над Гдовом по молитвам праведных, и при этом посмотрел прямо на Лаврентия Никитича, стоявшего у колонны, — и половина собора посмотрела туда же.
А через три дня заболела мать.
Наталья Павловна слегла утром, ещё до рассвета, а к полудню её уже нельзя было узнать. Отец не отходил от неё ни на шаг. Варя грела воду, носила кирпичи, завёрнутые в полотенца, держала мать за руки, которые становились всё холоднее, синее, будто чужие.
— Варенька, — прошептала мать под вечер, когда ненадолго пришла в себя. — Варенька, ты не бойся. Слышишь?
— Я не боюсь, мамочка.
— Неправда. Боишься. — Губы Натальи Павловны тронуло что-то похожее на улыбку. — Ты отца береги. Он ведь… он ведь без меня не умеет. Ничего не умеет. Даже чай заварить.
Она умерла в ту же ночь, в начале третьего часа, когда над озером пошёл мелкий тёплый дождь. Отец сидел у её постели неподвижно, держа её руку в своих ладонях, и не плакал, и не говорил ни слова. Когда Варя попыталась его увести, он сказал ей только:
— Ступай, дочка. Ступай спать. Я посижу.
Утром, когда она спустилась вниз, он сидел на том же месте, в той же позе, и лицо у него было серое, и руки дрожали.
— Папенька, — сказала она, и сердце у неё оборвалось. — Папенька, ты…
— Не подходи, — сказал он хрипло. — Не подходи ко мне, Варя. Позови Матрёну. Пошли за Сидоровым, если он трезв. И к отцу Иоанну пошли.
Она не послушалась. Она не отходила от него ни на минуту, ни днём, ни ночью — и делала всё то, чему он сам её научил за эти недели, всё то, что он делал для других. И всё было напрасно. Лаврентий Никитич Тихонов, двадцать три года лечивший весь Гдовский уезд, прожил после жены неполных двое суток. Перед смертью он долго смотрел на дочь, будто хотел что-то сказать, и наконец сказал, с трудом шевеля губами:
— Тетрадь… возьми мою тетрадь. И не дай им… не дай себя… — Он не договорил.
Варвара так и не узнала, чего не должна была позволить. Но тетрадь взяла.
Их хоронили вместе, на городском кладбище за рекой, в одной могиле, по случаю холеры наскоро, без долгой службы. Пришло, однако, много народу. Пришли Пахомовы, похоронившие четверых. Пришли мещане с Никольской, рыбаки из Спицина, бабы с базара. Пришёл даже городничий, Аполлон Карлович Штейн, сухой и чопорный остзеец, и постоял, сняв фуражку, у края могилы. Отец Иоанн отпевал сам, и голос у него срывался.
Варвара стояла у могилы в материном чёрном платье, наскоро ушитом в талии, и не плакала. Она не плакала уже третий день. Слёзы высохли, остались где-то внутри, тяжёлым горячим камнем под сердцем, и ей казалось, что если она хоть раз заплачет, то уже не сможет остановиться никогда.
Когда все разошлись, отец Иоанн подошёл к ней и взял её за обе руки.
— Варвара Лаврентьевна, — сказал он. — Дитя моё. Пойдём ко мне. Попадья накормит тебя. Нельзя тебе сейчас одной.
— Спасибо, батюшка, — сказала она. — Я домой пойду.
— Варенька…
— Я домой пойду, — повторила она. — Мне надо… мне надо прибраться. Там всё не убрано.
Он посмотрел на неё с жалостью и не стал спорить.
Дом без отца и матери оказался огромным и чужим. Варвара ходила по нему из комнаты в комнату, трогала вещи — материну рабочую шкатулку с недовязанным чулком, отцовы очки, забытые на подоконнике, его халат на гвозде, — и не могла поверить, что это навсегда. Кухарка Матрёна плакала на кухне в голос, по-деревенски, с причитаниями, и Варе хотелось одновременно утешить её и закричать, чтобы она замолчала.
На четвёртый день пришли кредиторы.
Первым явился купец Кукушкин — тот самый вдовец, что сватался к ней год назад. Был он грузен, рыж, с маленькими цепкими глазками и в сюртуке, тесном в плечах. Он долго крестился на образа в углу, долго вздыхал, выражая соболезнования, а потом вынул из кармана сложенную вчетверо бумагу.
— Вы уж простите, Варвара Лаврентьевна, что в такое время, — сказал он. — Да ведь дело-то такое… Батюшка ваш, царствие ему небесное, брал у меня в позапрошлом году сто восемьдесят рублей серебром. На лекарства, говорил, для больницы. Вот и расписочка. Я, конечно, не тороплю. Но ведь и мне жить надо. Время нынче тяжёлое, война.
Варвара взяла расписку. Почерк был отцовский — мелкий, торопливый, с сильным наклоном вправо.
— Я верну, — сказала она. — Не знаю ещё как, но верну.
Кукушкин помялся.
— Да оно, конечно… А только, Варвара Лаврентьевна, ежели позволите… Дело ведь можно и по-другому повернуть. Я человек вдовый, сами знаете. Дом у меня каменный, лавки две. Ежели бы вы, так сказать, пересмотрели своё прежнее решение… То и долг бы, само собой, забылся. Какой же долг между своими?
Она подняла на него глаза — прямо, как всегда, — и он смешался и отвёл взгляд.
— Подите вон, Кузьма Ильич, — сказала она, не повышая голоса.
— Да я ж от чистого сердца…
— Подите вон. Деньги я вам верну.
Кукушкин ушёл, бормоча что-то про гордость, которая не к лицу сироте. А на следующий день явились другие. Аптекарь Шнейдер, которому отец задолжал за лекарства. Домовладелица — оказалось, что дом у реки, где Варя родилась и прожила всю жизнь, вовсе не принадлежал Тихоновым, а был снят у вдовы титулярного советника Мамонтовой и плата за него не вносилась с самого Рождества. Лавочник. Дровяник. Сапожник.
Вечером Варвара села за отцов стол, зажгла свечу и, как учил её отец, всё записала в столбик: что должны они и что должны им. Вышло, что должна она без малого четыреста рублей. А в доме, считая отцовы серебряные часы, материны серьги с гранатами, фортепиано, посуду и книги, было едва ли на сто пятьдесят.
Она долго сидела над этим листком. Потом открыла отцовскую тетрадь — ту, о которой он говорил перед смертью, — и стала листать её в надежде найти в ней что-то, что всё объяснит и всё исправит.
Тетрадь была исписана почти вся, от первой страницы до последней. Фамилии, даты, болезни, назначенные средства. «Иван Пахомов, мещанин, 34 л. Горячка. Хина, обтирания». «Девица Кукушкина, 8 л. Скарлатина. Выздоровела». «Г-жа Полозова, Елизавета Аркадьевна, из Устья. Мигрень, бессонница. Лавровишневые капли. Не платит третий год». Варя улыбнулась сквозь сухие глаза: это было так похоже на отца — записать, что не платит, и всё равно ездить.
А в самом конце, на последней странице, отцовским торопливым почерком, но крупнее обычного, было написано: «Варенька. Если со мной что случится — иди к о. Иоанну. Он знает. Не продавай себя за долги. Ни за что. Ты стоишь большего, чем всё это».
И вот тогда, наконец, она заплакала.
Она плакала долго — всю ночь, уткнувшись лицом в отцову тетрадь, сползя со стула на пол, не стыдясь никого, потому что стыдиться было некого. Плакала об отце, о матери, о маленькой девочке Пахомовых, о доме, который уже не был её домом, о жасмине в саду, который никто больше не будет поливать. Плакала о себе — о той Варе, которая ещё месяц назад сидела на крыльце с книжкой и смеялась над отцовскими шутками, и которой больше не было.
К утру слёзы кончились. Она поднялась с пола, умылась холодной водой из кувшина, переплела косу и посмотрела на себя в материно зеркальце. Из зеркала на неё глядела бледная, осунувшаяся девушка с припухшими веками и упрямо сжатым ртом.
— Ну что ж, — сказала ей Варвара вслух. — Ну что ж, Варвара Лаврентьевна. Будем жить.
И пошла к отцу Иоанну.
Глава 2. Чужая дверь
Отец Иоанн жил в каменном доме возле собора, за старой крепостной стеной, где из щелей между валунами росла рябина и где по вечерам кричали галки. Попадья, Анисья Петровна, маленькая, круглая, хлопотливая, усадила Варвару за стол, поставила перед ней тарелку горячих щей и не отходила, пока та не съела всё до последней ложки.
Только потом отец Иоанн позвал её в свой кабинет — тесную комнату, сплошь заставленную книгами, с киотом в углу и с видом из окна на серую гладь озера.
— Отец ваш, — начал он, усаживаясь в кресло и глядя на неё из-под густых седых бровей, — приходил ко мне в самом начале июля. Когда холера только начиналась. И оставил вот это.
Он выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшой холщовый мешочек. В мешочке что-то звякнуло.
— Шестьдесят два рубля серебром, — сказал отец Иоанн. — Всё, что у него было. Сказал: если, мол, со мной что случится, отдайте Варе. И ещё сказал — найдите ей место. Не в замужество, сказал, а место. Чтобы она сама могла решать.
Варвара смотрела на мешочек и не брала его.
— Он знал? — спросила она. — Он знал, что может умереть?
— Лекарь, который идёт к холерным, всегда знает, что может умереть, — тихо ответил отец Иоанн. — Он знал и шёл. Таков был ваш батюшка, Варвара Лаврентьевна. Помнить его будут в Гдове долго. Дольше, чем многих господ.
Она взяла мешочек. Он был тёплый, будто отец только что держал его в руках.
— Шестьдесят два рубля, — сказала она. — А долгу почти четыреста.
— Знаю. С долгами я поговорю. Шнейдер подождёт, он человек честный. Вдова Мамонтова тоже подождёт, она мне обязана. А Кукушкину… — отец Иоанн нахмурился, — с Кукушкиным я поговорю особо. Слыхал я, о чём он к вам приходил толковать. Не тревожьтесь об этом. Но жить вам на что-то надо, и надо платить. А потому — слушайте.
Он помолчал, разглаживая на столе какое-то письмо.
— В Устье, у Полозовых, нужна гувернантка. Француженка их, мадемуазель Дюпре, сбежала в Петербург, едва про холеру прослышала. Девочке, Софье Николаевне, тринадцать лет, и её надобно учить — языку, музыке, рисованию, географии, всему. Елизавета Аркадьевна писала мне, просила подыскать кого-нибудь из благородных и чтобы непременно говорила по-французски. Жалованье предлагают — сто восемьдесят рублей в год, со столом и квартирой.
Варвара подняла голову.
— Полозовы, — повторила она. — Из Устья. Батюшка к ним ездил. У Елизаветы Аркадьевны мигрени.
— Ездил, — кивнул отец Иоанн, и что-то мелькнуло в его глазах — то ли насмешка, то ли печаль. — И, должно быть, записал в свою тетрадь, что она не платит. Я знаю. Дом тот не простой, Варвара Лаврентьевна, скажу вам честно. Николай Петрович — добрейший человек, но слабый, и дела у него, говорят, плохи. Имение заложено. А Елизавета Аркадьевна… — он помедлил, подбирая слова, — женщина гордая. Себе на уме. Ей нужна не столько учительница для дочери, сколько ещё одна пара рук в доме. Будет она вами помыкать, предупреждаю. Будет напоминать, кто вы, а кто она.
— А кто я? — спросила Варвара.
— Вы — дочь лекаря и дворянки, сирота без гроша. Для неё — почти прислуга. Вот как она будет на вас смотреть. Вы готовы к этому?
Варвара не отвечала. За окном над озером кружили чайки, далеко-далеко, у самого горизонта, где вода сливалась с небом, белел парус.
— Батюшка написал мне: не продавай себя за долги, — сказала она наконец. — За гувернантство ведь — не продаю. Это работа. Честная работа. Я поеду.
Отец Иоанн вздохнул и перекрестил её.
— Тогда напишу Елизавете Аркадьевне нынче же. Да хранит вас Бог, дитя моё.
В Устье её повезли через неделю, в начале августа, в тряской бричке, которую прислали за ней из имения.
Дорога шла на юг, вдоль озера, то приближаясь к самой воде, то уходя в сосновый бор, сухой и звонкий, пахнущий смолой и нагретым на солнце мхом. Попадались деревни — серые избы, сети, развешанные для просушки на кольях, перевёрнутые лодки на песке, коптильни, из которых тянуло дымом и рыбой. Бабы в повязанных низко платках провожали бричку долгими взглядами. Мальчишки бежали следом, пока не отставали.
Кучер, пожилой молчаливый мужик Ефим, за всю дорогу сказал только две фразы. Первую — когда выезжали из Гдова:
— Держитесь, барышня, тряско будет.
Вторую — когда за поворотом, на высоком берегу над озером, показались белые колонны:
— Вот оно, Устье.
Варвара привстала на сиденье, чтобы лучше видеть.
Дом стоял на холме, там, где маленькая речка Желча — местные звали её просто Устьинкой — впадала в Чудское озеро. Он был деревянный, но оштукатуренный и выкрашенный в бледно-жёлтый цвет, с белым фронтоном и шестью колоннами, с двумя одноэтажными флигелями по бокам, соединёнными с главным домом крытыми галереями. К дому вела длинная липовая аллея, а за ним, спускаясь уступами к воде, лежал парк — с прудом, с беседкой на мысу, со старой оранжереей, стёкла которой горели на солнце, как расплавленное золото.
Когда-то, видно, всё это было великолепно. Но и издали было заметно, что штукатурка на колоннах облупилась, что крыша левого флигеля провалилась и залатана досками, что дорожки в парке заросли травой, а в оранжерее не хватает доброй трети стёкол.
Бричка въехала во двор и остановилась у крыльца. Ефим слез, снял с запяток её единственный сундучок — материн, обитый кожей, с медными углами, — и поставил его на ступени.
Никто их не встречал.
Варвара постояла, не зная, что делать. Потом поднялась на крыльцо и потянула за ручку тяжёлую двустворчатую дверь.
В передней было прохладно и сумрачно. Пахло воском, старым деревом и почему-то яблоками. На стенах висели оленьи рога и потемневшие от времени портреты в золочёных рамах. Где-то в глубине дома кто-то играл на фортепиано — гаммы, одну и ту же, раз за разом, со злым упорством сбиваясь на одном и том же месте.
Из боковой двери вышла высокая костлявая женщина лет пятидесяти в тёмном платье и с огромной связкой ключей на поясе.
— Вы, должно быть, гувернантка, — сказала она, оглядев Варвару с головы до ног одним быстрым, цепким взглядом. — Тихонова?
— Да. Варвара Лаврентьевна Тихонова.
— Я — Марфа Игнатьевна, экономка. Барыня примет вас через час, когда встанет после обеденного отдыха. Пока пойдёмте, покажу вам комнату.
Комната оказалась в мезонине, под самой крышей, — маленькая, скошенная, с низким потолком и единственным окном, выходившим на озеро. В ней стояли узкая железная кровать, умывальник, комод, стул и столик у окна. Было чисто, но пусто и жарко: солнце целый день грело крышу.
— Прежде здесь мадемуазель жила, — сказала Марфа Игнатьевна. — Француженка. Всё жаловалась, что душно. Ну да вы, чай, не француженка, привыкнете.
Варвара подошла к окну. Внизу, за парком, за тёмными верхушками лип, лежало озеро — огромное, бескрайнее, сине-серое, покрытое мелкой рябью. Солнце сверкало на нём миллионом искр. Далеко на горизонте темнела полоска чужого, эстляндского берега.
— Привыкну, — сказала она. — Здесь красиво.
Экономка посмотрела на неё с некоторым удивлением и, кажется, впервые чуть смягчилась.
— Красиво, — согласилась она. — Только зимой ветер с озера такой, что окна трещат. Ну, располагайтесь.
Елизавета Аркадьевна Полозова приняла её в малой гостиной — комнате с голубыми штофными обоями, выцветшими до белизны там, где на них падало солнце, с мебелью красного дерева и с большим портретом над диваном.
Хозяйка дома сидела в кресле у окна, с пяльцами на коленях, и не встала, когда Варвара вошла. Была она высока, стройна, всё ещё хороша собой, несмотря на свои сорок восемь лет: с прямой спиной, с гладко зачёсанными чёрными волосами, в которых лишь кое-где блестела седина, с тонким надменным лицом и тёмными, почти чёрными глазами. На ней было серое шёлковое платье и кружевная наколка, а на груди — большая брошь: золотая, с крупным изумрудом в окружении мелких жемчужин.
— Садитесь, — сказала она, указав Варе на стул — не на диван, не на кресло, а на жёсткий стул у двери. — Отец Иоанн писал мне о вас. Вы дочь Тихонова?
— Да, сударыня.
— Ваш отец бывал у нас. Он был… — Елизавета Аркадьевна помедлила, — он был неплохой лекарь. Хотя и с причудами. Мне очень жаль, что он умер.
— Благодарю вас.
— Отец Иоанн уверяет, что вы говорите по-французски.
— Говорю, сударыня, — ответила Варвара по-французски. — И по-немецки немного. И читаю по-латыни.
Елизавета Аркадьевна чуть приподняла брови.
— По-латыни? Зачем девице латынь?
— Отец считал, что она развивает ум, сударыня.
— Ум, — повторила Елизавета Аркадьевна с лёгкой гримаской. — Что ж. Моей дочери ум не повредит. Он у неё есть, но она его не употребляет. Она ленива, капризна и упряма, предупреждаю вас сразу. Мадемуазель Дюпре плакала от неё каждую неделю. Посмотрим, долго ли продержитесь вы.
Она отложила пяльцы и оглядела Варвару так же, как прежде экономка — медленно, с головы до ног.
— Условия вам известны. Сто восемьдесят рублей в год, стол и квартира. Обедаете вы с семьёй, когда нет гостей, а когда есть — с Софьей в классной. С прислугой вы не фамильярничаете, но и не важничаете. В гостиную вечером выходите, только если вас позовут. Я, бывает, страдаю мигренями. В такие дни вы мне будете читать. Ещё вы будете помогать Марфе Игнатьевне по хозяйству, когда она попросит, — с бельём, с вареньями, с чем придётся. Дом большой, рук не хватает. Вас это не затруднит?
Варвара вспомнила слова отца Иоанна: «Ей нужна не столько учительница, сколько ещё одна пара рук».
— Не затруднит, сударыня.
— Хорошо. И ещё одно. — Тёмные глаза Елизаветы Аркадьевны вдруг сузились. — В доме, кроме моего мужа и дочери, живёт мой племянник, Евгений Аркадьевич Ладыжин. Он помогает Николаю Петровичу с делами имения. А осенью или зимой, даст Бог, вернётся из армии мой сын. Я надеюсь, вы понимаете своё положение и не забудете, что вы здесь — гувернантка. Девушки в вашем положении, бывает, забывают. Тогда я отказываю им от места. Без рекомендаций.
Варвара почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Но она не опустила глаз.
— Я понимаю своё положение, сударыня, — сказала она ровно. — И помню его. Можете не беспокоиться.
Елизавета Аркадьевна смотрела на неё ещё несколько мгновений, будто проверяя, не дерзость ли это. Потом слегка кивнула.
— Ступайте. Марфа Игнатьевна отведёт вас к Софье.
Выходя, Варвара невольно бросила взгляд на портрет над диваном. На нём был изображён молодой офицер в тёмно-зелёном мундире, с саблей на боку, — темноволосый, с упрямым подбородком, с материными тёмными глазами и с каким-то совсем не материнским, насмешливым и тёплым выражением в уголках губ. Художник, видно, был не из лучших, но что-то живое ему ухватить удалось: казалось, офицер вот-вот улыбнётся и скажет что-нибудь дерзкое.

