
Полная версия:
Русалка из Устья
— Это Дмитрий Николаевич, — сказала Марфа Игнатьевна уже в коридоре, заметив её взгляд. — Молодой барин. Под Севастополем он. Барыня за него каждый день молебен заказывает.
Софья Николаевна Полозова оказалась той самой, кто терзал фортепиано гаммами.
Когда Варвара вошла в классную — светлую угловую комнату с глобусом, картами на стенах и старым кабинетным роялем, — девочка даже не обернулась. Она сидела за инструментом, сгорбившись, и с ожесточением колотила по клавишам, снова и снова сбиваясь на одном и том же переходе.
Была она худенькая, нескладная, с длинными руками и ногами, с тёмной растрёпанной косой и тонкой шеей, как у всех подростков, ещё не решивших, кем им быть — гадким утёнком или лебедем.
— Софья Николаевна, — сказала экономка. — Вот ваша новая гувернантка.
— Мне не нужна гувернантка, — ответила девочка, не оборачиваясь. — Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.
— Софья Николаевна!
— Оставьте нас, Марфа Игнатьевна, — сказала Варвара. — Мы сами познакомимся.
Экономка с сомнением покачала головой, но вышла. Варвара подошла к роялю и, не говоря ни слова, встала у девочки за спиной. Та продолжала играть, нарочно громко и фальшиво.
— Четвёртым пальцем, — сказала Варвара спокойно, когда Соня в очередной раз споткнулась. — Вы подкладываете третий, а надо четвёртый. Тогда рука не перекручивается.
Соня обернулась и сердито уставилась на неё. Глаза у неё были отцовские, а не материнские — светло-карие, почти золотые, с длинными ресницами.
— А вы откуда знаете?
— Меня так учили. Попробуйте.
Соня фыркнула, но повернулась к клавишам и попробовала. Переход вышел.
— Подумаешь, — сказала она. — Это случайно.
— Возможно. Попробуйте ещё раз.
Во второй раз тоже вышло. И в третий. Соня сыграла гамму целиком, от начала до конца, и замолчала, глядя на свои руки.
— Мадемуазель Дюпре говорила, что у меня руки как грабли, — сказала она вдруг тихо. — И что я никогда ничему не научусь.
— Мадемуазель Дюпре ошибалась, — ответила Варвара. — Руки у вас длинные. Это хорошо. Через год вы будете брать октаву без труда, а я — так и не научилась.
Соня посмотрела на неё снизу вверх, недоверчиво и с интересом.
— А правду говорят, что у вас мама и папа от холеры умерли?
Варвара ответила не сразу.
— Правду.
— И вам не страшно было?
— Страшно. Очень.
Девочка о чём-то подумала.
— У меня брат на войне, — сказала она. — Митя. Я каждую ночь думаю, что его убьют. И мне тоже страшно. А мама говорит, что бояться — недостойно. Что мы Полозовы и должны держаться.
— Бояться не стыдно, — сказала Варвара. — Стыдно только позволять страху всё за тебя решать.
Соня уставилась на неё. Потом подвинулась на табурете, освобождая место.
— Садитесь, — сказала она. — Покажите, как октаву брать. Хоть посмотрю.
В тот вечер, когда Варвара уже поднималась к себе в мезонин, на тёмной лестнице её окликнули.
— Новая гувернантка? Вот как. А я думал, тётушка опять выписала какую-нибудь сушёную воблу из Ревеля.
Она обернулась. Внизу, у перил, стоял мужчина лет тридцати — высокий, широкоплечий, светловолосый, с красивым, немного обрюзгшим лицом и пышными бакенбардами. Сюртук на нём был расстёгнут, от него пахло вином и табаком. Он смотрел на неё снизу вверх, и взгляд его медленно скользнул от её лица к груди, к талии и обратно.
— Евгений Аркадьевич Ладыжин, — представился он, не дожидаясь, пока она спросит. — Кузен вашей воспитанницы, управитель этого прекрасного разорённого имения и, смею надеяться, ваш будущий друг. Как вас зовут, прелестное дитя?
— Варвара Лаврентьевна, — ответила она сухо. — Покойной ночи, сударь.
— Варвара, — повторил он, будто не слыша. — Варенька. Какое милое, простое имя. Мы с вами непременно подружимся, Варенька. В этом доме ужасно скучно. Тётушка молится, дядюшка играет в карты с соседями, кузина дуется. А по вечерам совершенно нечем заняться.
Он шагнул на первую ступеньку. Варвара не двинулась с места.
— Мне есть чем заняться по вечерам, сударь, — сказала она. — Я готовлю уроки. Покойной ночи.
Она повернулась и пошла наверх, не ускоряя шага, хотя сердце у неё колотилось. За спиной она слышала его тихий, ленивый смех.
В своей комнатке она заперла дверь на задвижку и долго стояла у окна, глядя на тёмное озеро, где отражалась луна. Ей вспомнились слова Елизаветы Аркадьевны: «Девушки в вашем положении, бывает, забывают».
«Нет, — подумала Варвара. — Я не забуду. Ни своего положения, ни того, кто я есть».
Она легла на узкую жёсткую кровать, подложив руку под щёку, и долго не могла уснуть, слушая, как шелестят внизу липы и как плещет у берега вода.
Так прошёл август, а за ним половина сентября.
Варвара постепенно привыкала к Устью — к его скрипучим полам и сквознякам, к долгим обедам, на которых Николай Петрович, добродушный, полный, лысеющий, рассказывал одни и те же охотничьи истории, а Елизавета Аркадьевна смотрела в тарелку; к Марфе Игнатьевне с её ключами, к горничной Глаше, бойкой хорошенькой девушке, которая сначала дичилась её, а потом стала забегать по вечерам посплетничать; к старой няне Агафье, которая растила когда-то ещё самого молодого барина и теперь доживала свой век в каморке за кухней, перебирая чётки.
Соня оттаивала медленно, но верно. Она уже не колотила по клавишам, а играла — пусть неуверенно, но с чувством. Она перестала прятаться от уроков в парке, а однажды, к изумлению всего дома, сама попросила ещё час географии — оттого что Варвара рассказывала про Индию так, будто сама там бывала.
Ладыжин попадался ей часто — слишком часто. В коридорах, на лестнице, в парке. Всегда учтивый, всегда улыбающийся, всегда стоящий чуть ближе, чем следовало. Варвара научилась обходить его стороной, не оставаться с ним наедине и делать вид, что не замечает его взглядов.
А в середине сентября пришло известие о падении Севастополя.
Его привёз из Гдова сам Николай Петрович вместе с газетами, и Варвара никогда не забудет, как он вошёл в гостиную — серый, постаревший разом на десять лет, — и как Елизавета Аркадьевна поднялась ему навстречу и спросила одними губами:
— Митя?
— Жив, — сказал Николай Петрович и тяжело опустился в кресло. — Жив, Лиза. Ранен. Письмо от его полкового командира. Ранен на Малаховом кургане, в последний день. Лежит в госпитале в Симферополе. Как только сможет вынести дорогу, его отправят домой.
Елизавета Аркадьевна, прямая, гордая Елизавета Аркадьевна, которая учила дочь, что бояться недостойно, — пошатнулась и закрыла лицо руками. А Соня, сидевшая рядом с Варварой на диване, вдруг крепко-крепко вцепилась в её руку и заплакала, уткнувшись ей в плечо.
Варвара обняла девочку и посмотрела на портрет над диваном. Офицер с насмешливыми глазами смотрел на неё сверху с непонятной усмешкой.
«Значит, он вернётся, — подумала она. — Молодой барин».
И сама не знала, отчего у неё вдруг так тревожно и сладко сжалось сердце.
Глава 3. Возвращение
Октябрь в тот год выдался ненастный. Дожди шли неделями, дороги развезло так, что почта из Гдова приходила раз в десять дней, а то и реже. Озеро потемнело, стало свинцовым и злым; по утрам над ним висел холодный туман, а к вечеру поднимался ветер и гнал на берег длинные пенные валы.
В Устье ждали. Ждали каждый день, каждый час — с тех пор как пришло второе письмо, уже от самого Дмитрия Николаевича, короткое, написанное неровным, чужим почерком: «Выехал из Симферополя. Буду, как позволят дороги. Не тревожьтесь обо мне, маменька, я вполне здоров. Ваш Д.»
— Вполне здоров, — повторяла Елизавета Аркадьевна, перечитывая письмо в десятый, двадцатый раз. — Вполне здоров! Посмотрите на почерк. Он и пера держать не может.
Она велела приготовить его комнаты в правом крыле, протопить их, проветрить, перестелить постель. Она сама перебирала его книги, расставляла на столе его вещи. Варвара видела, как она однажды долго стояла в дверях этих комнат, глядя на пустую кровать, и лицо у неё было совсем другое — не надменное, не холодное, а растерянное и почти молодое.
Николай Петрович каждый вечер выходил на крыльцо и подолгу смотрел на липовую аллею, по которой никто не ехал. Соня перестала спать по ночам и приходила утром на уроки с покрасневшими глазами.
А Ладыжин стал мрачен.
Варвара не сразу поняла отчего, но однажды, случайно услышав его разговор с Николаем Петровичем в кабинете — дверь была неплотно прикрыта, и она шла мимо с Сониными тетрадями, — догадалась.
— Вы ведь понимаете, дядюшка, — говорил Ладыжин своим мягким, вкрадчивым голосом, — что Дмитрий в делах ничего не смыслит. Он военный. Он привык командовать ротой, а не считать доходы с рыбных тоней. Если вы позволите ему вмешиваться, всё, что я наладил за эти три года…
— Ничего ты не наладил, Женя, — ответил Николай Петрович устало. — Доходы падают каждый год. Ты сам мне это говорил.
— Из-за войны, дядюшка! Из-за неурожая! Но я обещаю вам…
Варвара ускорила шаг и не услышала, что именно обещал Ладыжин.
В последних числах октября, в один из тех серых, тусклых дней, когда кажется, что солнце уже никогда не взойдёт, Варвара пошла на берег.
Она ходила туда часто — когда выдавался свободный час, когда Соня спала после обеда или когда тоска по дому становилась невыносимой. Внизу, под парком, за старыми ивами, был маленький песчаный мыс, где стояла полуразвалившаяся купальня, а дальше тянулся пустынный берег до самой рыбачьей деревни. Там можно было стоять сколько угодно, смотреть на воду и ни о чём не думать.
В тот день ветер был особенно силён. Он рвал с неё шаль, выбивал из-под капора пряди волос, бросал в лицо холодные брызги. Озеро ревело. Валы шли один за другим, высокие, мутные, и с грохотом разбивались о прибрежные камни.
Варвара уже собиралась возвращаться, когда увидела лодку.
Это была рыбачья лодка — большая, чёрная, просмолённая, с одним парусом, — и её несло прямо к берегу, к мысу, где стояла Варвара. Двое мужиков, скинув парус, отчаянно гребли, борясь с волнами. Лодку бросало вверх и вниз, захлёстывало. На корме, вцепившись в борт, сидел кто-то третий, в серой шинели.
Варвара сбежала к самой воде. Лодка ударилась днищем о песок, накренилась, и один из гребцов, спрыгнув по пояс в воду, потащил её к берегу. Второй помог выбраться человеку в шинели.
— Говорил же я, ваше благородие, — ворчал мужик, — переждать надо было в Спицине. Ветрище-то какой. Не ровен час, перевернулись бы.
— Не перевернулись же, — ответил человек в шинели. Голос у него был низкий, хрипловатый и, несмотря на всё, весёлый. — Ступайте, ребята. Спасибо вам. Вот, держите.
Он вынул что-то из кармана и сунул мужику в руку. Тот поклонился, и оба рыбака, налегая на вёсла, снова оттолкнули лодку от берега — видно, чтобы укрыться в устье речки.
Человек в шинели повернулся, сделал несколько шагов по мокрому песку — и пошатнулся. Варвара, сама не понимая, что делает, бросилась к нему и подхватила его под руку.
— Осторожнее, — сказала она. — Здесь камни.
Он посмотрел на неё. Капюшон шинели упал, и Варвара увидела лицо — худое, обветренное, давно не бритое, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Лицо было бледное, почти серое, но глаза — тёмные, с насмешливыми искорками в уголках — были живые и внимательные.
Она узнала эти глаза сразу. Она смотрела на них каждый день, проходя через малую гостиную.
— Вот так встреча, — сказал он и вдруг улыбнулся. — Я и не знал, что в Устье теперь водятся русалки. Да ещё такие хорошенькие. Ты чья, красавица? Новенькая? Из дворовых?
Варвара почувствовала, как её щёки заливает краска — не то от досады, не то от чего-то другого.
— Я не из дворовых, — сказала она. — И не русалка. Обопритесь на меня, сударь, вам дурно.
— Мне? Ничуть. Я вполне здоров, — сказал он, и Варвара чуть не рассмеялась — так похоже это было на письмо, которое его мать перечитывала двадцать раз.
Но в ту же секунду он снова пошатнулся, и ей пришлось обхватить его обеими руками, чтобы он не упал. Он был высокий, выше её на голову, и тяжёлый, и под шинелью она почувствовала, как его бьёт крупная дрожь.
— Да у вас жар, — сказала она. — Вы горите весь.
— Пустяки. Немного продуло в лодке.
— Не пустяки. — Она нащупала его запястье и, сама не замечая, привычно начала считать пульс — как учил отец. Пульс был частый, неровный. — Вы ранены? Куда?
Он посмотрел на неё с изумлением.
— Вот уж не думал, что русалки щупают пульс. В бок. Осколком. Под Малаховым. Его вынули, но рана, кажется, опять открылась. Дорога была скверная.
— Нам нужно в дом, — сказала Варвара. — Немедленно. Вы можете идти?
— Могу, если вы меня не бросите.
— Не брошу.
Они пошли — медленно, тяжело, вверх по тропинке через парк, мимо ив, мимо пруда, мимо беседки. Ветер толкал их в спины. Он опирался на её плечо всё тяжелее, и Варвара чувствовала его горячее дыхание у своего виска, его руку на своей талии, тепло его тела сквозь мокрое сукно шинели.
— А всё-таки, — сказал он на полдороге, переводя дух у старой липы, — кто же вы? Раз не русалка и не дворовая?
— Гувернантка вашей сестры, — ответила она. — Варвара Лаврентьевна Тихонова.
Он помолчал.
— Тихонова? Дочь доктора?
— Да.
— Я помню вашего отца. Он вытаскивал мне занозу, когда мне было лет десять, и при этом рассказывал про пиратов, чтобы я не ревел. Как он поживает?
— Он умер, — сказала Варвара. — Летом. От холеры. И мама тоже.
Он остановился и посмотрел на неё — уже без насмешки.
— Простите, — выговорил он. — Я не знал. Простите меня, Варвара Лаврентьевна. И за «красавицу» тоже простите. Я, видно, совсем одичал на войне.
— Пойдёмте, — сказала она, не поднимая глаз. — Пойдёмте, Дмитрий Николаевич. Вас ждут.
Когда они поднялись на крыльцо, Варвара, не выпуская его руки, толкнула дверь и крикнула в полутёмную переднюю:
— Марфа Игнатьевна! Глаша! Скорее! Дмитрий Николаевич приехал!
Что было потом, она помнила смутно. Топот ног, крики, хлопанье дверей. Глаша, выронившая поднос. Марфа Игнатьевна с ключами, бегущая по лестнице, — Варвара никогда не видела, чтобы она бегала. Николай Петрович в домашней куртке, без галстука, с трясущимися губами. Соня, вылетевшая из классной и с размаху бросившаяся брату на шею, так что он охнул и чуть не упал.
И Елизавета Аркадьевна.
Она спустилась последней — медленно, держась за перила, будто не доверяя своим ногам. Остановилась на нижней ступеньке. Посмотрела на сына — на его серое лицо, на мокрую шинель, на руку, прижатую к боку.
— Митя, — сказала она.
— Маменька, — ответил он и попытался улыбнуться. — Я же писал вам. Я вполне…
Он не договорил. Колени у него подогнулись, и, если бы Варвара и Николай Петрович не подхватили его с двух сторон, он упал бы прямо на каменный пол передней.
Его отнесли наверх, в приготовленные комнаты, раздели, уложили. Послали в Гдов за лекарем — но все знали, что лекарь, назначенный на место покойного Тихонова, ещё не приехал из Петербурга, а фельдшер Сидоров, единственный, кто остался, третий день пьёт по случаю именин свояка. Да и дорога такая, что раньше чем к утру никто не доберётся.
Когда сняли повязку, Елизавета Аркадьевна вскрикнула и отвернулась. Рана в правом боку, под рёбрами, длинная, рваная, плохо стянутая грубыми госпитальными швами, воспалилась и сочилась гноем. Кожа вокруг была красной, горячей, натянутой.
— Господи, — прошептала Марфа Игнатьевна. — Господи, помилуй.
Варвара стояла у двери, сжав руки. Она знала, что ей здесь не место. Гувернантке нечего делать в спальне молодого барина. Но она видела рану. И она знала, что нужно делать.
Отец показывал ей такие раны. Прошлой весной, когда мужик из Самолвы распорол себе ногу багром, она помогала отцу его лечить. Она помнила каждое отцовское движение, каждое слово.
— Сударыня, — сказала она, и все обернулись к ней. — Позвольте мне.
Елизавета Аркадьевна посмотрела на неё с новым, непривычным вниманием.
— Вам? Что вы можете?
— Отец учил меня. Я помогала ему восемь лет. Рану нужно очистить, иначе начнётся антонов огонь. До утра ждать нельзя.
— Вы… вы девица. Это неприлично.
— Неприлично будет, если он умрёт, — сказала Варвара, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Простите, сударыня. Но это так.
Наступила тишина. Елизавета Аркадьевна смотрела на неё, и в её тёмных глазах боролись гордость, страх и что-то ещё. Николай Петрович шагнул вперёд.
— Лиза, — только и сказал он. — Лиза, пусть она попробует. Тихонов был лучшим лекарем в уезде. Пусть попробует.
Елизавета Аркадьевна сжала губы. Потом коротко кивнула.
— Что вам нужно?
Варвара быстро перечислила: кипячёной воды, много, и чистого полотна, и ножницы, и спирту или крепкой водки, и свечей побольше. И ещё — она сбегает к себе, у неё в сундучке отцовская сумка с инструментами и мазями. Она сама не знала, зачем взяла её с собой в Устье. Теперь знала.
Она работала больше часа.
Дмитрий лежал на постели, раздетый до пояса, белый, с закушенной губой, и смотрел в потолок. Ему дали водки — много, чуть ли не полбутылки, — но он всё равно чувствовал всё, и Варвара это знала. Он не стонал. Только иногда, когда она касалась самого больного места, мышцы на его животе каменели, а пальцы впивались в простыню так, что белели костяшки.
Она промыла рану, сняла два воспалённых шва, выпустила гной, снова промыла — отцовским раствором, жгучим, пахнущим горько и резко. Её руки делали всё сами, будто отец стоял рядом и направлял их. Она не думала о том, что перед ней молодой барин, сын её хозяйки, полуголый мужчина, чьё тело она видела так близко, как не видела ничьего. Она думала только о ране.
Только потом, когда всё было кончено и она накладывала чистую повязку, обматывая полотно вокруг его торса, — только тогда она вдруг увидела его.
Увидела широкую грудь, поросшую тёмными волосками, и старый белый шрам на плече, и выступающие от худобы рёбра, и плоский твёрдый живот, вздрагивающий под её пальцами. Увидела, как бьётся жилка у него на шее. Почувствовала жар его кожи под своими ладонями — горячей, влажной от испарины. И почувствовала, что он смотрит на неё.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё из-под полуопущенных век — затуманенным от водки и боли взглядом, но пристально и не отрываясь.
— У вас холодные руки, — сказал он вполголоса. — Это хорошо. Это очень хорошо.
Варвара почувствовала, как вспыхнуло её лицо. Она торопливо завязала концы повязки и отступила от кровати.
— Всё, — сказала она, обращаясь не к нему, а к Елизавете Аркадьевне, которая всё это время стояла у окна, прямая, как изваяние. — Теперь нужен покой. И питьё — много питья, клюквенного морсу, отвару шиповника. Если к утру жар не спадёт, нужно будет снова менять повязку. И лекаря всё-таки нужно. Настоящего.
Елизавета Аркадьевна медленно повернулась к ней. Лицо у неё было непроницаемое.
— Благодарю вас, Варвара Лаврентьевна, — сказала она. — Можете идти.
И в этом «благодарю» не было ни капли тепла.
Варвара вышла в коридор и прислонилась к стене. Ноги вдруг стали ватными, руки задрожали. Она посмотрела на свои ладони — на них ещё оставались бурые пятна, которые она не смогла отмыть.
— Браво, — раздался рядом ленивый голос. — Браво, мадемуазель. Вы, оказывается, не только гувернантка. Вы ещё и сестра милосердия. Какие таланты!
Ладыжин стоял у окна в конце коридора, заложив руки за спину. Варвара не слышала, как он подошёл, и не знала, давно ли он здесь.
— Я сделала то, что было нужно, сударь, — сказала она устало.
— О, не сомневаюсь. Только я бы на вашем месте не обольщался. — Он подошёл ближе, и она снова почувствовала запах вина. — Тётушка не любит, когда кто-то оказывается нужнее, чем ему положено. Особенно когда речь идёт о её драгоценном Митеньке. Вы видели её лицо?
Варвара видела. Но ничего не ответила.
— Она вам этого не простит, — продолжал Ладыжин, понизив голос. — Помяните моё слово. Ни того, что вы спасли её сына, когда она сама ничего не могла сделать. Ни того, как он на вас смотрел.
— Он ни на кого не смотрел, — сказала Варвара. — У него был жар.
— Жар, — усмехнулся Ладыжин. — Ну разумеется. Жар.
Он протянул руку и, прежде чем она успела отстраниться, взял пальцами выбившуюся у неё из причёски прядь волос.
— Вам нужен друг в этом доме, Варенька, — сказал он почти ласково. — Тот, кто сможет вас защитить, когда тётушка решит от вас избавиться. А она решит, поверьте. Подумайте об этом.
Варвара отдёрнула голову.
— Покойной ночи, Евгений Аркадьевич, — сказала она и пошла прочь по коридору, чувствуя на себе его взгляд.
Она не спала в ту ночь.
Лежала в своей тесной комнатке под крышей, слушала, как воет ветер и как стучит по стеклу дождь, и думала. О том, что сказал Ладыжин. О том, как смотрела на неё Елизавета Аркадьевна. О том, что гувернантке нечего делать в спальне молодого барина.
И о том, как смотрел на неё он — Дмитрий. Там, на берегу, когда назвал её русалкой. И потом, в спальне, когда сказал: «У вас холодные руки». Она снова и снова вспоминала жар его кожи под своими пальцами, его тяжёлую руку на своей талии, когда они поднимались по тропинке. Вспоминала его голос.
«Глупости, — говорила она себе. — Глупости, Варвара Лаврентьевна. Он барин, а ты — никто. Он сын твоей хозяйки. Он был пьян от водки и от боли и ничего не соображал. Завтра он тебя и не вспомнит».
Но уснуть она так и не смогла.
Под утро, когда за окном только начинало сереть, в дверь её комнаты осторожно постучали.
— Варвара Лаврентьевна, — шёпотом позвала Глаша. — Варвара Лаврентьевна, вы не спите? Барыня зовёт. Молодому барину хуже. Бредит он. И всё вас зовёт. Русалку какую-то. Барыня велела вас привести.
Глава 4. Лихорадка
Он горел девять дней.
Потом, много позже, Варвара будет вспоминать эти девять дней как самые страшные и самые счастливые в своей жизни — и никогда не сможет объяснить, как одно уживалось с другим.
Новый уездный лекарь, Карл Фёдорович Вейде, приехал из Гдова только на третьи сутки — молодой, белобрысый, близорукий немец, недавно выпущенный из Дерпта. Он долго осматривал рану, хмыкал, протирал очки и наконец сказал, обращаясь к Елизавете Аркадьевне:
— Кто это делал, сударыня?
— Наша гувернантка, — ответила та сухо. — Дочь покойного Тихонова.
Вейде повернулся к Варваре, стоявшей у двери, и посмотрел на неё с откровенным изумлением.
— Вы, мадемуазель? Вы сами вскрыли нагноение?
— Отец меня учил, — сказала Варвара.
— Отец ваш, должно быть, был превосходный учитель. — Вейде покачал головой. — Если бы не вы, сударыня, — это он снова сказал Елизавете Аркадьевне, — вашего сына, вероятнее всего, уже не было бы в живых. Антонов огонь развивается быстро. Теперь же… теперь, я думаю, мы его вытащим. Если, конечно, мадемуазель согласится мне помогать. Я не могу оставаться здесь постоянно. А уход ему нужен опытный.
Елизавета Аркадьевна молчала долго. Так долго, что Вейде, кажется, смутился.
— Варвара Лаврентьевна будет помогать, — сказала она наконец. — Разумеется. Под моим присмотром.
Присмотр, однако, длился недолго. Уже к вечеру четвёртого дня у Елизаветы Аркадьевны разыгралась мигрень — тяжёлая, с рвотой, с сильнейшей болью, от которой она не могла поднять голову с подушки. Она слегла в своей спальне за задёрнутыми шторами, и при молодом барине остались Варвара, старая няня Агафья, дремавшая в углу в кресле, и Глаша на побегушках.
Варвара почти не уходила из его комнаты.

