Читать книгу Проверка на верность (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz
Проверка на верность
Проверка на верность
Оценить:

5

Полная версия:

Проверка на верность

Проверка на верность

Глава 1. Наживка

Мужчины клюют на одно и то же. Даша Ковалёва знала это так же твёрдо, как таблицу умножения, и почти так же давно.

Они клюют не на грудь, не на ноги и не на платье, хотя платье, конечно, помогает. Они клюют на внимание. На то, что кто-то смотрит на них так, будто они ещё способны удивить. Жена смотрит иначе: она знает, как он храпит, сколько раз за вечер проверяет почту и что он на самом деле думает о её маме. А незнакомка в баре смотрит так, будто перед ней не уставший сорокалетний человек с ипотекой, а загадка.

На загадку клюют все. Почти все.

— Вы ведь не местная, — сказал Игорь Валентинович Ляхов, наклоняясь к ней через стойку так, что запах его парфюма — тяжёлого, дорогого, выбранного явно не им самим — накрыл её с головой. — У нас в Москве так не улыбаются.

— А как у вас улыбаются? — спросила Даша и улыбнулась ещё раз, чуть шире, чуть медленнее.

— Вежливо. А вы — по-настоящему.

В сумочке, лежавшей на соседнем табурете, работал диктофон. В брошке на лацкане жакета — крошечная камера, купленная в агентстве за сумму, на которую можно было бы месяц снимать однушку в Химках. Даша сидела вполоборота, чтобы объектив смотрел ровно на Ляхова, и думала о том, что у его жены, Светланы Ляховой, очень красивый почерк. Светлана написала свою анкету от руки, хотя её никто не просил. Три страницы мелким наклонным почерком отличницы. «Мы вместе девятнадцать лет. Он стал задерживаться. Он поставил пароль на телефон. Я не хочу устраивать сцен, я просто хочу знать».

Все они хотели просто знать.

— Я из Петербурга, — соврала Даша. — Приехала на конференцию.

— О, конференция! А по какой теме?

— Логистика. Очень скучно.

— Вот уж не поверю, что рядом с вами может быть скучно.

Он заказал ей второй бокал — она не просила. На третьем он положил ладонь ей на колено — она не отодвинулась, но и не придвинулась. Это было важно. Даша никогда не делала первого шага за них. Её кодекс был короткий, как молитва, и она повторяла его про себя перед каждой встречей.

Не предлагать. Не трогать первой. Не лгать в отчёте. Если не клюнул — значит, не клюнул.

Ляхов клюнул.

— Слушайте, — сказал он, понизив голос, и большой палец его руки совершил на её колене медленный круг. — А что, если нам продолжить где-нибудь поспокойнее? Я знаю тут недалеко один отель, там прекрасный бар на крыше...

— А ваша жена не будет против? — спросила Даша. Это был обязательный вопрос. Последний шанс.

Ляхов посмотрел на обручальное кольцо так, будто видел его впервые, и рассмеялся.

— Моя жена, — сказал он, — давно ничего не замечает.

Даша выключила внутри себя что-то тёплое и маленькое — то, что каждый раз надеялось, что сегодня будет иначе.

— Мне нужно в дамскую комнату, — сказала она. — Подождите меня пять минут.

Она не вернулась. Ляхов ждал её сорок минут — она видела это через стеклянную витрину из такси, которое так и стояло у обочины с включённым счётчиком. Ждал, проверял телефон, заказал ещё виски, снова проверял телефон. Потом расплатился и ушёл, сутулясь, и Даше на секунду стало его жаль. Как всегда. Как всегда — ровно на секунду.

Светлана Ляхова пришла в агентство на следующий день, в одиннадцать утра, в бежевом пальто и с таким прямым позвоночником, что Даша сразу поняла: она всё уже знает. Они почти всегда знают заранее. Им нужно не знание, им нужно доказательство — чтобы перестать сомневаться в себе.

Офис агентства «Лакмус» занимал половину этажа старого особняка на Покровке: высокие потолки, лепнина, мягкие кресла цвета топлёного молока и ни одной таблички на двери. Клиентки приходили по рекомендации. Через подругу, через косметолога, через психотерапевта, который «вообще-то такое не советует, но если вам нужно...». Сюда не попадали случайно.

— Вы уверены, что хотите посмотреть видео? — спросила Даша. — Я могу просто рассказать.

— Я хочу посмотреть.

Даша развернула к ней ноутбук. Светлана смотрела молча, не моргая. На моменте с рукой на колене у неё дрогнул уголок рта. На словах «моя жена давно ничего не замечает» она закрыла глаза.

— Спасибо, — сказала она, когда видео кончилось. — Вы очень... профессиональны.

— Мне жаль.

— Не надо. — Светлана открыла глаза, и они были сухими. — Знаете, что самое смешное? Я всё замечала. Я замечала, когда он перестал целовать меня утром. Когда начал покупать новые рубашки. Я замечала всё девятнадцать лет. Он просто думал, что раз я молчу — значит, не вижу.

Она расплатилась наличными, аккуратно положив купюры на край стола, и ушла, не попрощавшись. Даша долго смотрела на закрывшуюся дверь.

— Опять переживаешь? — Лера Шмидт вошла без стука, с двумя стаканами кофе, один из которых тут же поставила перед Дашей. Лера была на год старше, на голову выше и на целую жизнь циничнее. Рыжая, с веснушками, которые она замазывала тональным кремом на работе и выставляла напоказ по выходным. — Я тебе сколько раз говорила: ты не виновата, что они изменяют. Ты как градусник. Градусник не виноват, что у человека температура.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. У тебя на лице написано: «Ах, бедный мужик, а вдруг у него был плохой день».

— У него был плохой день, — сказала Даша. — У него девятнадцать лет был плохой день. Просто она об этом не знала.

Лера фыркнула и отпила кофе.

— Философ. Вика тебя ищет, кстати. Сказала зайти, как освободишься. У неё для тебя что-то особенное.

— Особенное?

— Так и сказала. «Скажи Даше, у меня для неё особенный». — Лера помолчала. — Мне она таких не даёт.

В голосе её было что-то, чего Даша не смогла распознать, — не зависть, нет, что-то другое. Усталость? Облегчение? Но Лера уже улыбалась своей обычной кривоватой улыбкой и уходила, помахивая стаканом.

Виктория Сергеевна Лунёва никогда не сидела за столом. У неё в кабинете стола не было вовсе — только низкий диван, два кресла и журнальный столик из цельного куска оникса, на котором всегда стояла ваза с белыми пионами. Зимой и летом. Даша однажды спросила, где она берёт пионы в январе. Виктория улыбнулась и сказала: «Там же, где и всё остальное, — у тех, кто мне должен».

Ей было пятьдесят два года, и выглядела она на сорок, но не потому, что прятала возраст, а потому, что носила его как дорогое украшение — с достоинством и без суеты. Короткая серебристая стрижка, светлые глаза, привычка смотреть на собеседника чуть дольше, чем принято. Даша работала на неё шесть лет и до сих пор иногда чувствовала себя под этим взглядом семиклассницей у доски.

Виктория нашла её, когда Даше был двадцать один год. Она тогда работала официанткой в ресторане на Патриарших, где Виктория ужинала по четвергам, и однажды, принося десерт, увидела за соседним столиком своего отца. С женщиной, которая не была её матерью. С женщиной и с мальчиком лет восьми, который называл его папой.

Даша тогда уронила поднос. Крем-брюле разлетелось по паркету, и отец обернулся на звон, и посмотрел на неё — и не узнал. Или сделал вид. Она до сих пор не знала, что хуже.

На следующий четверг Виктория оставила ей на чай визитку. На визитке не было ничего, кроме имени и номера телефона. А на обороте, ручкой: «Вы умеете замечать. Это редкость».

Мама узнала про вторую семью отца только через три года, когда он умер от инфаркта и на похороны пришли двое вдов. Мама прожила после этого ещё два года и всё время повторяла одно и то же: «Если бы я знала раньше. Если бы я знала раньше, я бы прожила другую жизнь». Даша слышала эти слова каждый раз, когда садилась напротив очередного Ляхова.

Если бы я знала раньше.

Вот зачем она делала эту работу. Не из-за денег, хотя деньги были хорошие. Не из-за азарта, хотя азарт тоже был. А потому, что какая-то женщина где-то сейчас сидела на кухне и думала: «Наверное, я себе всё придумываю». А Даша могла сказать ей: нет. Не придумываешь. Ты не сумасшедшая. Ты просто видишь.

Или — что случалось реже, но случалось — могла сказать: успокойся. Он чист. Он тебя любит. Он просто устал на работе.

За шесть лет у неё было сто сорок три проверки. Двадцать семь мужчин не клюнули. Даша помнила каждого из этих двадцати семи по имени — и любила их тихой, благодарной любовью, как любят редкие солнечные дни в ноябре.

— Садись, — сказала Виктория, указав на кресло. — Как Ляхова?

— Держится.

— Они всегда держатся. Это потом, дома, начинается. — Виктория взяла с ониксового столика тонкую папку и протянула Даше. — У меня для тебя новое дело. Особенное.

— Лера сказала.

— Лера много говорит. — Виктория чуть заметно поджала губы. — Открой.

В папке лежала фотография. Мужчина лет тридцати пяти, снятый, судя по всему, издалека, на телефон: он выходил из машины у какого-то бизнес-центра, придерживая дверь локтем, в руках — тубус для чертежей и бумажный стакан. Тёмные волосы, коротко стриженные, но небрежно, как будто последний раз он был у парикмахера месяца два назад и с тех пор не находил времени. Резкий профиль. Сосредоточенный, чуть нахмуренный взгляд человека, который в голове что-то считает.

Он не был красивым в том смысле, в каком бывают красивы мужчины на рекламе часов. Он был — Даша поискала слово — собранным. Как будто в нём ничего не болталось.

— Антон Андреевич Северов, — сказала Виктория. — Тридцать четыре года. Инженер-конструктор, мосты и путепроводы. Своё проектное бюро, небольшое, человек двадцать. Не пьёт, почти не курит — бросает третий год. Живёт один, в Хамовниках. Через два месяца свадьба.

— Заказчица — невеста?

— Кира Белова. Двадцать девять лет, работает в event-агентстве. Пришла по рекомендации, три дня назад.

Даша перевернула страницу. Анкета Киры была напечатана на компьютере, коротко и деловито.

«Мы вместе полтора года. Он идеален. Именно поэтому я ему не верю. Мне нужно знать, что он такой на самом деле, до того, как я подпишу документы».

— Интересно, — сказала Даша.

— Что именно?

— Обычно пишут, что что-то изменилось. Он стал поздно приходить, прячет телефон. А тут — он идеален, поэтому я не верю. — Даша подняла глаза. — Это не ревность. Это страх.

— Это деньги, — мягко поправила Виктория. — У Северова неплохие активы. Бюро, квартира, участок в Подмосковье. Девочка хочет понять, не придётся ли ей через пять лет делить всё это в суде. Брачный договор — штука такая. Его лучше подписывать с открытыми глазами.

— Он знает про брачный договор?

— Это он его и предложил.

Даша снова посмотрела на фотографию. На руку, придерживающую дверь машины. На бумажный стакан.

— А почему «особенное»? — спросила она. — Обычный заказ.

Виктория откинулась на спинку дивана и сложила руки на колене. Её светлые глаза стали ещё светлее — так бывало, когда она говорила что-то важное.

— Потому что он не клюнет, — сказала она. — Я навела справки. У него не было ни одной случайной истории за последние пять лет. Ни одной. Он не ходит в бары. Не знакомится в интернете. Не флиртует с секретаршами — у него, кстати, секретарь — мужчина пятидесяти восьми лет. Он работает, ездит к брату и иногда ходит на скалодром. Всё.

— Тогда я так и напишу. Чист.

— Через неделю? — Виктория чуть приподняла бровь. — Клиентка платит за полный цикл. Шесть недель. Тройной тариф.

Даша присвистнула. Тройной тариф за шесть недель — это была сумма, которую она зарабатывала за полгода.

— За что тройной?

— За гарантию, — сказала Виктория. — Кира Белова хочет быть уверена. Не просто «он не ответил на флирт в баре». А «он не ответил ни на что, что бы с ним ни делали». Она хочет, чтобы его проверили по-настоящему. И я решила, что по-настоящему его можешь проверить только ты.

— Почему я?

— Потому что ты умная. — Виктория улыбнулась. — А такие, как он, клюют только на умных. Если вообще клюют.

Даша закрыла папку. В голове у неё уже начинало складываться — как всегда в начале: точки пересечения, привычки, маршруты. Скалодром. Кофейня возле бюро. Брат. Нужно будет узнать про брата.

— Есть ещё одно, — сказала Виктория, когда Даша уже поднималась. — Кира просила об одном условии. Она хочет иногда получать промежуточные отчёты. Не раз в неделю, как обычно, а чаще. Иногда — сразу после встречи.

— Нервничает?

— Видимо. Я согласилась. Отчёты будут идти через меня, как обычно. Ты пишешь мне, я пересылаю ей.

— Хорошо.

Даша уже взялась за ручку двери, когда Виктория окликнула её снова:

— Даша.

— Да?

— Не влюбись в него.

Даша рассмеялась.

— За шесть лет ни разу не влюблялась.

— Я знаю. — Виктория смотрела на неё своим долгим, светлым взглядом. — Поэтому и говорю.

Вечером Даша сидела на подоконнике своей квартиры на Соколе — маленькой, с огромным окном и видом на крыши, — с ногами на батарее и ноутбуком на коленях, и изучала Антона Северова.

Он был в соцсетях так, как бывают в них люди, которые зарегистрировались один раз по требованию работы и больше туда не заглядывали. Страница бюро: проекты, грамоты, фотографии мостов. Мост через какую-то речку в Тверской области, тонкий, как струна. Путепровод на развязке МКАД. Пешеходный мост в парке, изогнутый, как лук. Подпись: «Мост — это обещание, которое берег даёт другому берегу». Даша хмыкнула. Неплохо для инженера.

Личная страница: три фотографии за пять лет. Одна с горы — он в шапке, обветренный, улыбается кому-то за кадром. Одна с ребёнком на плечах — мальчик лет пяти, белобрысый, хохочущий. Подпись: «Племянник Тёма и его новое транспортное средство». Третья — двое мужчин на рыбалке, у костра. Один — Антон. Второй — постарше, похожий на него, но шире, мягче, с открытым смешливым лицом. Подпись: «С братом. Лучший день лета».

Фотография была трёхлетней давности. После неё — ничего.

Даша нашла брата. Глеб Андреевич Северов, тридцать девять лет. Совладелец строительной компании «Северкон». Точнее — бывший совладелец: в прошлом году он продал свою долю. Даша открыла его страницу. Последняя публикация — полтора года назад. Фотография пустой детской комнаты, без подписи. Под ней — сорок два комментария. «Глеб, держись». «Брат, мы с тобой». «Позвони мне, пожалуйста». «Глеб, ты где?? Не берёшь трубку».

Она закрыла страницу, и ей стало неуютно, будто она подсмотрела в чужое окно не то, что следовало.

Ну и что, сказала она себе. У людей бывает горе. Это не моё дело. Моё дело — Антон.

Она снова открыла фотографию с рыбалки и долго смотрела на Антона у костра. Он не улыбался в камеру. Он смотрел на брата, и в этом взгляде было что-то такое — внимательное, беспокойное, нежное, — что Даша почувствовала странный укол где-то под рёбрами.

Так смотрят люди, которые умеют любить. Которые помнят, как ты храпишь, и всё равно смотрят так.

Не влюбись в него, сказала Виктория.

— Да ну, — вслух сказала Даша пустой кухне и захлопнула ноутбук. — Глупости.

Но в ту ночь она долго не могла уснуть, и в темноте, под стук дождя по жестяному карнизу, ей почему-то представлялся мост — тонкий, как струна, — и человек, который стоит на его середине и не может решить, к какому берегу идти.

Утром, ровно в восемь тридцать, Даша сидела в кофейне напротив бизнес-центра «Озёрный» на Пречистенской набережной, где на шестом этаже располагалось проектное бюро «Северов и партнёры». Перед ней стоял нетронутый капучино и лежала раскрытая книга, которую она не читала.

В восемь сорок две у входа остановился тёмно-серый «Вольво». Антон Северов вышел из машины, придерживая дверь локтем — ровно как на фотографии, — с тубусом в одной руке и телефоном в другой. Он говорил с кем-то, хмурился, коротко кивал. На нём было тёмное пальто нараспашку, под ним серый свитер. Ни галстука, ни портфеля.

Он прошёл в трёх метрах от окна кофейни, за которым сидела Даша, и не посмотрел в её сторону.

А потом остановился. Сказал что-то в телефон, убрал его в карман. Развернулся — и вошёл в кофейню.

Даша опустила глаза в книгу так быстро, что почувствовала, как кровь прилила к щекам. Это было непрофессионально. За шесть лет она ни разу не краснела на первом наблюдении.

Он подошёл к стойке, заказал двойной эспрессо — голос был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой человека, который мало спал, — расплатился, поблагодарил бариста по имени. Спасибо, Оля. Он знал, как зовут бариста. Даша отметила это машинально, как отмечала всё.

Потом он взял свой эспрессо, развернулся к выходу — и на секунду его взгляд скользнул по залу. По пустым столикам, по мужчине с ноутбуком у стены, по окну. По ней.

Секунда. Может, меньше.

Он не задержался на ней. Не улыбнулся, не кивнул. Просто посмотрел — так, как смотрят на погоду за окном, — и вышел.

Даша выдохнула. Пальцы, лежащие на книге, чуть подрагивали.

Он не клюнет, сказала Виктория.

Даша посмотрела ему вслед — на широкую спину в тёмном пальто, на то, как он поднимается по ступенькам бизнес-центра, перешагивая через одну.

— Посмотрим, — сказала она тихо, и в груди у неё зажглось то самое чувство, которого она не испытывала уже очень давно. Азарт. Чистый, звонкий, как удар по хрустальному бокалу.

Она ещё не знала, что Антон Северов, поднявшись на шестой этаж, подошёл к окну своего кабинета, отодвинул край жалюзи и долго, очень долго смотрел на кофейню напротив. На окно. На девушку с книгой, которая так и не перевернула ни одной страницы.

А потом достал телефон и написал короткое сообщение:

«Кажется, началось».

Глава 2. Брат

Антон Северов не верил в случайности. Это была профессиональная деформация, и он её за собой знал. Мост не падает случайно. Он падает потому, что кто-то ошибся в расчётах нагрузки, или сэкономил на арматуре, или пропустил трещину в опоре, потому что торопился домой. За каждой катастрофой стоит человек. Иногда — несколько.

За катастрофой, случившейся с его братом, тоже кто-то стоял. Антон понял это не сразу. Понадобился год.

В пятницу вечером он, как всегда, поехал на Сокольники. Там, в панельной девятиэтажке, в однокомнатной квартире, которую Антон снимал для него, жил теперь Глеб. Раньше Глеб жил в доме на Новорижском шоссе, с садом, качелями и собакой по кличке Бармалей. Раньше у Глеба были жена Марина, сын Тёма и дочка Соня, которой сейчас должно было исполниться три. Раньше у Глеба была половина строительной компании, которую он поднимал с нуля пятнадцать лет.

Теперь у Глеба была однокомнатная квартира на Сокольниках, телевизор и привычка пить коньяк из чайной чашки, чтобы самому себе казаться, будто пьёшь чай.

Антон открыл дверь своим ключом. В квартире пахло пылью, несвежим бельём и коньяком. Телевизор работал без звука. Глеб спал на диване в джинсах и свитере, обняв диванную подушку, как ребёнок. На столе стояла нетронутая коробка с пиццей и почти пустая бутылка.

Антон постоял, глядя на брата. Глеб был старше на пять лет, и всю жизнь — всю жизнь! — был тем, кто защищал. Когда Антону было семь, Глеб подрался с тремя семиклассниками, отнявшими у него велосипед, и пришёл домой с разбитой губой и велосипедом. Когда Антону было пятнадцать и умер отец, Глеб бросил институт и пошёл работать прорабом, чтобы мама не взяла третью работу. Когда Антон поступал в МИИТ, именно Глеб сидел с ним ночами над задачами по сопромату, хотя сам ничего в них не понимал, — просто сидел рядом, варил кофе и рассказывал дурацкие анекдоты, когда Антон начинал сдаваться.

Глеб был самым сильным человеком, которого Антон знал.

И вот он лежал здесь, обняв подушку, с седой щетиной на щеках, которой год назад не было.

Антон убрал бутылку в шкаф, выкинул пиццу, открыл форточку. Холодный октябрьский воздух ворвался в комнату, и Глеб заворочался, замотал головой, открыл глаза.

— Тошка, — сказал он хрипло. Тошкой Антона не называл никто, кроме брата и покойной мамы. — А что, уже пятница?

— Пятница.

— Чёрт. — Глеб сел, потёр лицо ладонями. — А я думал, среда.

— Ты ел?

— Ел.

— Что?

Глеб подумал. Признаться, что не помнит, было хуже, чем солгать, и он просто махнул рукой. Антон прошёл на кухню, поставил на плиту сковороду и разбил в неё четыре яйца из привезённого с собой пакета. Он всегда привозил с собой пакет. Яйца, хлеб, кефир, яблоки. Иногда на следующей неделе находил яблоки нетронутыми и морщинистыми, как стариковские щёки, и привозил новые.

Глеб стоял в дверях кухни и смотрел, как он готовит.

— Марина звонила, — сказал он наконец.

Антон замер с лопаткой в руке.

— И?

— У Соньки в воскресенье день рождения. Три года. — Глеб усмехнулся, и усмешка вышла кривая, чужая. — Она сказала, что мне не нужно приезжать. Что Соня меня уже не помнит и нечего её путать. Что у садика её забирает дедушка и всех это устраивает. Звонила сказать, чтобы я не приезжал. Вот так.

Яйца шкворчали на сковороде. Антон положил лопатку.

— Глеб...

— Не надо. — Глеб поднял ладонь. — Только не надо опять про то, что я ни в чём не виноват. Я сам знаю, что не виноват. Но она видела фотографии, Тошка. Она видела видео. Там был я. Я себя сам видел. И как я ей докажу, что это не было тем, чем кажется, если я сам не помню, что там было?

Антон знал эту историю наизусть. Он слышал её от Глеба раз сто — пьяного и трезвого, плачущего и окаменевшего. История была простая, как все подлости.

Полтора года назад у «Северкона» шли переговоры о большом контракте. Жилой квартал под Красногорском, миллиарды, десять лет работы. Глеб и его партнёр, Борис Кречетов, каждый вечер встречались с кем-то из заказчиков. Однажды вечером, после такой встречи в ресторане на Тверской, к Глебу подсела девушка. Рыжая, весёлая, очень красивая. Она спросила, не знает ли он, где тут поблизости аптека, у неё разболелась голова. Глеб предложил ей таблетку из своей аптечки — Марина всегда клала ему в портфель аптечку. Они разговорились. Она смеялась. Он выпил ещё один бокал.

И дальше он не помнил ничего.

Утром он проснулся в своей машине на парковке у ресторана, с чудовищной головной болью и расстёгнутой рубашкой. В кармане нашёл чек из гостиницы «Маринс Парк» — номер на одну ночь, оплачено его картой. А через три дня Марина положила перед ним на кухонный стол планшет.

Там были фотографии. Глеб и рыжая девушка целуются у стойки. Глеб и рыжая девушка входят в лифт гостиницы, его рука у неё на талии. Глеб в номере, на кровати, без рубашки, и она сидит на нём верхом, спиной к камере, и её рыжие волосы рассыпаны по голой спине.

И ещё был договор. Договор об оказании услуг между Мариной Владимировной Северовой и агентством «Лакмус». «Консультационные услуги в сфере семейных отношений».

— Я сама не хотела, — сказала тогда Марина, и голос у неё был мёртвый. — Мне подруга посоветовала. Сказала, чтобы я успокоилась. Что ты пройдёшь, и я буду спать спокойно. Я была уверена, что ты пройдёшь. Глеб. Я была уверена.

Через месяц она подала на развод. Через два — уехала с детьми к родителям в Вологду. Глеб пил три месяца без перерыва. Контракт под Красногорском был подписан без него — Кречетов справился сам. А ещё через два месяца Кречетов приехал к Глебу с папкой документов и сочувственным лицом.

— Ты же сам понимаешь, старик, — сказал он. — Ты сейчас не в форме. А бизнес не ждёт. Давай я выкуплю твою долю. По честной цене. Ты отдохнёшь, придёшь в себя, а потом, если захочешь, вернёшься назад.

«Честная цена» оказалась в четыре раза ниже рыночной. Глеб подписал, не читая. Он тогда ничего не читал.

Антон узнал об этом слишком поздно. Он был тогда в Хабаровске, на объекте, мост через Амур — самый большой проект в его жизни, девять месяцев вдали от Москвы, и Глеб по телефону говорил ему бодрым голосом: «Всё нормально, Тошка, у нас с Маринкой просто кризис, разберёмся». Антон поверил. Он всегда верил Глебу.

bannerbanner