Читать книгу Пока стекло горячее (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Пока стекло горячее
Пока стекло горячее
Оценить:

5

Полная версия:

Пока стекло горячее

— Доски — каплями, — сказал он тихо, не вопросом, а будто проверял на слух, как это звучит.

— Да. Как… брак. В хорошем смысле. Когда в шаре пузырёк, его нельзя продать, но можно забрать домой. И у каждого такого шара получается… лицо.

Он поднял на неё глаза. Она поняла, что сказала слишком много. Такое мог знать только тот, у кого такие шары висели на ёлке.

— Ваш отец тоже брак носил? — спросил он с неожиданной теплотой. — Мой носил. У нас до сих пор на ёлку вешают кривые.

И вот тут, в эту секунду, сумка у неё на плече вздрогнула.

Она забыла. Она совершенно забыла, что утром бросила чёрный телефон в сумку вместе со своим новым, чтобы по дороге заехать к Зое и наконец, наконец его сбросить. Не заехала — опаздывала. И вибрацию не выключила. Майя прижала сумку локтем к боку, и телефон вздрогнул снова, и снова, короткими толчками, как второе сердце.

Лев стоял напротив неё. В левой руке у него был телефон, и он что-то быстро набирал большим пальцем, не глядя, — привычка человека, который пишет сообщения на ходу в цехе.

— Извините, — сказал он, не поднимая глаз. — Мастеру цифры… Секунду.

Набрал. Отправил. Сумка на плече у Майи вздрогнула точно в ту же секунду.

В актовом зале было тихо, только через стёкла гудели печи, и Майе казалось, что жужание её сумки слышно на весь зал, на весь завод, на весь Бор. Она смотрела на его левую руку со шрамом и не дышала.

— У вас звонит, — сказала Полина с вежливым любопытством.

— Это… — Майя сглотнула. — Это издательство. У меня сдача. Извините.

Она сунула руку в сумку, нащупала чёрный телефон и, не доставая, зажала кнопку сбоку. Держала, пока он не дрогнул в последний раз и не затих.

Лев убрал свой телефон в карман куртки и снова посмотрел на неё. В его взгляде не было подозрения. Только усталость, и вежливость, и что-то ещё, чего она не поняла.

— У меня вопросов нет, — сказал он комиссии. — Олег Петрович?

— У нас ещё два финалиста, — мягко напомнил Кручинин. — Из Москвы и из Казани. С опытом монументальной живописи. А у Майи Николаевны, насколько я понимаю, в основном… — он заглянул в заявку, — детские книжки. Бобры.

— И ежи, — сказала Майя.

Лев повернулся к Кручинину. И Майя, которая читала их переписку целый месяц, вдруг увидела её вживую: вежливый холод одного и аккуратное сопротивление другого, как трещину в стекле, которую видно только на свет.

— В Москве и в Казани нарисовали печь, — сказал Лев. — Очень хорошую печь. А доски они обвели рамочками. Как дипломы в кабинете зубного. А тут… — он показал на эскиз, — тут они часть. Я просил, чтобы они были частью. Это единственный эскиз, где они часть.

— А стеклодув трубку правильно держит, — сипло добавил старик с усами. — Выше локтя.

Кручинин улыбнулся и развёл руками: сдаюсь, мол, как скажете.

Потом были какие-то слова женщины из отдела культуры, и договор, и поздравления, и Полина говорила про сроки — до пятнадцатого декабря, там леса, тепловые пушки, краски для наружных работ, мастерская на территории, в старой столярке. Майя кивала и ничего не слышала. Лев ушёл первым, кивнув ей от двери, и на секунду — только на секунду — ей показалось, что угол его рта дрогнул.

В автобусе до Нижнего она достала чёрный телефон и включила. Прочитала то, что так напугало её в актовом зале.

«Лев Цех 3 мастер: Свод держите на 1380, не выше. До моего прихода ничего не трогать».

«Лев Полина работа: Гордеева. Без вариантов. Кручинину скажите, что это моё решение».

Это было написано в 11:42. В тот самый момент, когда он стоял перед ней и говорил «извините, мастеру цифры». Цифры мастеру он отправил первым. А второе сообщение — сразу после, до того, как Кручинин заговорил о Москве и Казани. До того, как она сказала про ежей.

Автобус въехал на мост. Внизу лежала Волга, серая, ноябрьская, и ветер гнал по ней мелкую чешую. Майя обернулась. На борском берегу, низком и длинном, стояла серая стена старого гутного корпуса. С моста её было хорошо видно. Полина была права.

Вечером, когда она сидела на подоконнике с кружкой чая, кнопочный телефон в тумбочке пискнул. Она включала его теперь каждый вечер на час, сама не зная зачем. На случай.

«Сегодня выбрали художницу для стены на заводе. У неё стеклодув держит трубку выше локтя, как держали старики. И она рисует ежей. Отец бы одобрил. Не знаю, зачем я вам это пишу».

Майя прочла это и поставила кружку на подоконник, потому что руки вдруг перестали слушаться. Ей было стыдно до слёз, и в то же время внутри что-то раскрывалось, горячее, как стекло на конце трубки.

Она набрала: «Затем, что больше некому». Стёрла.

Набрала: «Я рада». Стёрла.

Набрала и отправила:

«Выше локтя — это важно. Пусть пишет стену».

И выключила телефон, пока он не успел ответить.

Глава 5. Цех

Старая столярка оказалась длинным кирпичным сараем на самом краю заводской территории, у забора, за которым начинался обрыв к Волге. Внутри пахло деревом, мышами и чем-то сладковатым, вроде старого столярного клея. Станки давно вывезли, остался только длинный верстак, исцарапанный ножами до серебра, и печка-буржуйка с коленчатой трубой. Зато окна были огромные, арочные, как в церкви, и света было столько, что Майя в первую же минуту решила: остаётся.

— Тут холодно, — сказала Полина, стараясь не касаться ничего руками. — Но мы поставим обогреватель. И чайник. И лампу. И мышеловку, наверное.

— Мышеловку не надо.

— Почему?

— Я их рисую, — сказала Майя. — Неудобно.

Полина посмотрела на неё с тем же вежливым любопытством, с каким смотрела на вибрирующую сумку, и записала в блокнот «без мышеловки».

Леса у стены поставили за три дня. Майя ходила вдоль них по грязи в резиновых сапогах, купленных на том же Мытном рынке у знакомой Зои, и смотрела на стену снизу вверх, словно на животное, которое надо приручить. Стена была высотой в четыре этажа, из красного кирпича под серой штукатуркой, и штукатурка местами осыпалась, как старая белила на печке, открывая тёплый кирпич под ней. На уровне второго этажа в стену были вделаны доски. Восемь штук. Тёмная бронза, позеленевшая по краям.

Она не поднималась к ним. Два дня делала вид, что их там нет: размечала стену сеткой, зачищала нижний край, спорила с прорабом про грунтовку. Прораб был маленький, жилистый, по фамилии Харитонов, и считал всю эту затею баловством, но работал на совесть, потому что «аркадьич лично сказал». Аркадьичем здесь называли Льва. Отца называли Николаичем, и про Николаича говорили в прошедшем времени, как про покойника, хотя он был жив.

На третий день Харитонов сказал:

— Аркадьич велел тебя в горячий цех сводить. Чтоб ты, значит, посмотрела, как оно на самом деле. А то рисуешь, а не видала.

— Я видала.

— На картинке видала. Одевай куртку, там искры.

Горячий цех был тем самым местом, откуда шёл гул.

Майя задержалась в дверях. Она знала, что увидит внутри. И всё равно оказалась не готова. Цех был огромный, полутёмный, с закопчённым стеклянным потолком, и в глубине его, как сердце в грудной клетке, стояла печь. Не печка — печь, с дом, обложенная огнеупорным кирпичом, опоясанная железными стяжками, и в её боку светились рабочие окна, круглые, бело-оранжевые, такие яркие, что смотреть на них было больно. Возле окон двигались люди. Их было немного, семь или восемь, и они двигались неторопливо и точно, как в танце, который репетировали тридцать лет: один набирал из окна на конец длинной трубки каплю света, передавал другому, тот катал её по чугунной плите, третий дул. И капля росла.

Стекло на конце трубки притягивало взгляд, как огонь в костре. Оно было живое. Оно свешивалось, ленилось, текло, и стеклодув поворачивал трубку, не давая ему упасть, и в этом было что-то невыносимо нежное, как в том, как держат голову младенца.

И жар. Майя стояла в двадцати метрах от печи и чувствовала, как жар кладёт ей ладони на щёки.

— Дальше не ходите.

Она обернулась. Лев стоял рядом с ней — когда он подошёл, она не слышала, в таком гуле ничего нельзя было услышать. На нём была серая брезентовая роба, на лбу — защитные очки с синими стёклами. Ещё одни такие же он протягивал ей.

— Наденьте. Иначе вечером будет казаться, что в глазах песок.

Она надела. Мир стал синим, как ночью зимой, и окна печи из белых стали нежно-розовыми, и теперь в них можно было смотреть. Внутри двигалось что-то тяжёлое, медленное, сияющее.

— Это вторая печь, — сказал Лев ей почти в ухо, иначе было не слышно. — Стекломасса там тысяча четыреста градусов. Она работает с восемьдесят девятого года и ни разу не останавливалась. Если её остановить, стекло застынет внутри, и печь придётся ломать.

— А третья? — спросила она и тут же пожалела.

Он помолчал.

— Третью закрыли давно. Там была авария. — И потом, не дав ей ничего сказать: — Хотите попробовать?

— Что?

— Дуть.

Она посмотрела на него сквозь синие очки. В синем свете у него было совсем другое лицо, моложе, и в углах глаз сидело что-то мальчишеское. Майя подумала, что такого Льва в его переписке не было ни разу. И ей вдруг стало так стыдно за эту мысль, что она сказала «да», лишь бы не думать.

У печи он взял у одного из стеклодувов трубку — железную, длинную, с деревянной обмоткой посередине — и сам набрал стекло. Сделал это так просто, как другие набирают в ложку мёд: опустил конец в сияние, повернул, вынул, и на конце трубки висела капля солнца. Он прокатил её по плите, несколько раз, и повернулся к ней.

— Вот сюда, — он показал на мундштук, чистый, блестящий. — Не сильно. Как в трубочку, когда мыльные пузыри дуешь. А я буду крутить.

И она дунула. Трубка была тёплой, и её вес держал не она, а Лев, и где-то там, далеко, на конце, её дыхание входило в огонь. Капля дрогнула. Потом чуть распухла. Потом внутри неё появился пузырь, прозрачный, точный, как вдох.

— Ещё, — сказал Лев. Он стоял сзади, накрыв её руки своими на трубке, и поворачивал её медленно и ровно. Майя чувствовала лопатками, как он дышит. — Ещё. Хорошо. Теперь хватит.

Шар был размером с апельсин, светящийся изнутри, кривоватый, с одного бока толще. А в стенке, у самого дна, застыл маленький пузырёк воздуха.

— Брак, — сказала Майя и сама услышала, как дрогнул голос.

— Брак, — согласился Лев. — Значит, можно забрать домой. Только завтра. Ему надо остыть в отжиге, иначе лопнет.

Он отдал трубку стеклодуву и отступил на шаг. И вдруг стало холодно спине, несмотря на печь, как будто из цеха разом ушло всё тепло.

— Спасибо, — сказала она.

— Это вам спасибо. — Он снял очки, и лицо снова стало старше и усталее. — У меня сегодня был очень плохой день. А теперь не очень.

Он ушёл к печи разговаривать с мастером, и Майя долго стояла, глядя, как он слушает, наклонив голову, как показывает что-то рукой на свод, как мастер кивает. Она знала, о чём они говорят. Она читала это в телефоне сегодня утром. «Свод до весны не дотянет». И сегодня же утром Кручинин написал ему: «Лев Аркадьевич, на ремонт свода денег нет и не будет до подписания с банком. Рекомендую держать температуру и не паниковать».

Из-за плеча неожиданно раздался сиплый голос:

— Выше локтя, видала?

Старик с висячими усами стоял рядом, в такой же серой робе, и смотрел не на печь, а на неё.

— Ухов Юрий Семёнович, — сказал он. — Семёныч по-нашему. Сорок два года у этой печи. В тот раз, на комиссии, не представился, извиняй.

— Очень приятно, — сказала Майя.

— Приятно, — согласился старик. Помолчал и добавил, совсем тихо, так, чтобы не услышал никто, кроме неё: — Коля тоже выше локтя держал. Я его сам учил.

Майя не повернула головы.

— Я тебя на ёлке видал, — сказал Семёныч. — В девяносто седьмом, что ли. Ты была в белке. У тебя хвост отвалился, и Коля его тебе булавкой пристёгивал. Не бойся, я никому.

В синих очках всё плыло. Майя думала, что это от жара.

— Почему? — спросила она. — Почему никому?

Семёныч пожевал ус.

— Потому что ты ему сказала «однофамилица». — Он не сказал кому. Он просто чуть повёл головой в сторону заводоуправления. — Значит, есть причина. А если есть причина, значит, ты умная. Коля тоже был умный. Только умный вслух. А вслух не надо.

— Что он говорил вслух?

Семёныч посмотрел на неё. Без очков его глаза были слезящими, воспалёнными — сорок два года у печи.

— Что третья печь плохая, — сказал он. — Что кладка в стенке бассейна пошла трещиной. Что её надо гасить и перекладывать, а не план давать. Он докладную писал. Две. А потом её прорвало. Вот и всё. Иди рисуй свою стену, дочка. И не плачь тут. Тут на лице слёзы сразу сохнут, соль остаётся. Кожа потом трескается.

Он ушёл к печи. Майя не плакала. Она просто стояла и смотрела на огонь сквозь синее стекло, и огонь был розовым и спокойным, и печь гудела ровно, как пятнадцать лет назад.

К доскам она поднялась в тот же день, в сумерках, когда Харитонов со своими ребятами уже ушёл.

Леса раскачивались под ногами и поскрипывали. С реки дул ветер, сырой, со снежной крупой, и он забирался под куртку, под свитер, до самой кожи. Майя шла по доскам настила вдоль стены, от первой таблички к последней, и читала.

«Рабочим завода, погибшим на фронтах Великой Отечественной войны». Список из сорока имён, стёртых ветром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner