Читать книгу Пока стекло горячее (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz
Пока стекло горячее
Пока стекло горячее
Оценить:

5

Полная версия:

Пока стекло горячее

Рина Манова

Пока стекло горячее

Глава 1. Б/у

Телефон утонул в чашке с кофе во вторник, в половине восьмого утра, и Майя Гордеева успела подумать только одно: хорошо, что не в ванне.

Она выловила его двумя пальцами, как дохлую рыбку, потрясла, подула в разъём для зарядки, зачем-то положила в пакет с рисом, хотя риса там было на донышке, ещё с лета, когда она пыталась варить плов для Зои и сожгла кастрюлю. Шпатель, рыжий кот с белым пятном на носу, сел рядом и стал смотреть на пакет с таким видом, будто в нём что-то шевелилось.

— Не смотри так, — сказала ему Майя. — Сама знаю.

К обеду телефон не ожил. К вечеру тоже. На экране иногда вспыхивала белая полоса, как сигнал из космоса, и гасла. В телефоне было всё: заказ от издательства «Ласточка» на двадцать разворотов про ежа, который боялся темноты, переписка с редактором Ниной Аркадьевной, которая отвечала только голосовыми по четыре минуты, номер мастера, обещавшего починить кран ещё в сентябре, и мамины сообщения из Дзержинска, все до одного начинавшиеся словами «Майечка, ты только не волнуйся».

В среду утром она поехала на Мытный рынок к Зое.

Зоя держала там точку размером с примерочную: «Ремонт телефонов, планшетов, ноутбуков. Продажа б/у. Чехлы». Чехлы висели на стене, как шкурки, и среди них, под стеклом, лежали чужие телефоны с приклеенными бумажками: «Самс. А52, 9500», «Айф 11, батар. 84%, 14000», «Сяоми, как новый, торг». Сама Зоя сидела за прилавком с паяльником, в очках с увеличительными стёклами на лбу, и была похожа на хирурга, у которого пациенты не жалуются.

— Давай, — сказала она, не поднимая головы, и протянула руку.

Майя положила в ладонь свой телефон. Зоя посмотрела на него сквозь очки, понюхала разъём и вздохнула.

— С сахаром?

— С сахаром и с молоком.

— Ну ты, мать, извращенка. Кто ж телефон с молоком топит. Плата, скорее всего, всё. Могу попробовать вытащить память, но не обещаю. Дня три. А пока бери вот.

Она отодвинула стекло и выложила на прилавок чёрный телефон без чехла, гладкий и тяжёлый, с маленькой царапиной у камеры.

— Это чей?

— Теперь твой, если семь тысяч дашь. Вчера сдали. Мужик какой-то, нет, девушка, секретарша, наверное. Сказала, начальник новый купил, а старый ему не нужен. Батарея нормальная, экран родной. Я его сбросила, вроде. Ну, почти. Не успела проверить, в обед мужик с ноутбуком пришёл, у него там вся бухгалтерия, сама понимаешь.

— Что значит «почти»?

— Значит, приходи вечером, досброшу. Или сама. Там всё просто: настройки, сброс, подтверждаешь. Симку вставляй, пользуйся.

Семь тысяч Майя отдала с тяжёлым сердцем. Еж, который боялся темноты, должен был принести ей сорок, но только в декабре. До декабря надо было ещё дожить.

Она вставила симку прямо у прилавка. Телефон проснулся, показал заставку — какое-то синее, похожее на воду, — и попросил пароль.

— Зоя.

— Шесть единиц, — сказала Зоя, не отрываясь от паяльника. — Девушка сказала. Я ж говорю, почти сбросила.

Дома Майя первым делом покормила Шпателя, вторым поставила чайник, третьим села на подоконник с телефоном. Подоконник в её квартире был широкий, старый, на нём можно было лежать, если подогнуть ноги, и с него было видно, как Ильинская уходит вниз, к Рождественской, к реке. Дом был купеческий, кирпичный, с лепниной, которая отваливалась кусками и которую никто не приклеивал обратно. Квартира досталась ей от бабушки, и в ней всё было немного не так: дверь в ванную не закрывалась, если не приподнять её за ручку, батарея в спальне грела только верхней половиной, а паркет скрипел в двух местах, и Майя обходила эти места, как лужи.

Телефон был почти пустой. Почти. Галерея чистая, контакты чистые, почты нет. Майя уже открыла настройки, чтобы найти этот самый сброс, когда сверху выпало уведомление.

«Лёва, ты где? Папа спрашивал».

Она моргнула. Уведомление исчезло. Через секунду пришло следующее, из того же синего мессенджера, иконки которого на экране не было:

«Ладно, сама скажу ему, что ты на совещании. Перезвони».

Майя полезла искать, откуда это. Нашла не сразу: мессенджер был спрятан в папке «Разное» вместе с калькулятором и компасом. Открыла. Он открылся сразу, без пароля, без кода, без всякого «подтвердите, что это вы». Как будто она просто взяла чужую куртку с вешалки, сунула руку в карман, а там ключи, записки, мелочь и ещё тёплая перчатка.

Чатов было много. Сверху — «Тётя Ира», та, которая искала Лёву. Ниже — «Полина работа». «Митька Кольцов». «Гранин В.С.». «Вероника». «Юрист Пахомов». «Отец», с последним сообщением трёхмесячной давности: голосовое на одиннадцать секунд. «Кручинин О.П.». «Цех 3 мастер». «Гостиница Бор». Дальше она не посмотрела, потому что поняла, что сидит, затаив дыхание, и что чайник уже давно свистит.

Она выключила чайник, вернулась и положила телефон экраном вниз на подоконник.

— Надо сбросить, — сказала она Шпателю.

Шпатель сидел на кухонном столе, куда ему было нельзя, и вылизывал лапу.

— Это чужое, — сказала Майя. — Ты бы стал читать чужие письма?

Шпатель стал бы. Шпатель однажды съел её черновик с бобрами.

Она снова взяла телефон. Решила так: найдёт этого Лёву, напишет ему с этого же аккаунта, что его телефон продали вместе со всем содержимым, пусть он сам выйдет отовсюду, а потом она сбросит. Так честнее. Так правильно. Только для этого надо понять, кто такой Лёва.

Профиль: Лев Ланской. Фотографии нет, вместо неё — серый кружок с буквами ЛЛ.

Фамилию она узнала раньше, чем поняла, что узнала. Так бывает, когда ступенька в темноте оказывается выше, чем ждёшь, и ты уже споткнулся, а голова ещё думает, что идёшь ровно.

Ланской.

Стекольный завод Ланских стоял на том берегу Волги, в Бору, сто пятьдесят лет без малого. Там делали посуду, бутылки, аптечные пузырьки, а когда-то давно, ещё до революции, и витражи для церквей. На том заводе тридцать лет проработал стеклодувом её отец, Николай Гордеев. И там же, пятнадцать лет назад, в ноябре, он погиб, когда на третьей печи прорвало стекломассу.

Майе тогда было четырнадцать. Она помнила этот день плохо, урывками, как сон, который пытаешься пересказать утром: мамино лицо, белое, с какими-то чужими губами; соседку тётю Галю, которая зачем-то мыла у них на кухне пол; гроб, закрытый, обитый красным; и человека в тёмном пальто на кладбище, который стоял в стороне и не подошёл. Ещё она помнила, что после похорон мама долго разговаривала по телефону с кем-то с завода и потом сказала: «Несчастный случай. Нарушение техники безопасности. Сам виноват». И заплакала так, как не плакала даже на кладбище.

Потом были какие-то деньги «от профсоюза», мама на них сделала ремонт и поставила памятник. Потом Майя поступила в художественное училище, потом в Строгановку, на книжную графику, потом вернулась. Про завод она старалась не думать. Мост через Волгу на Бор был виден с её подоконника, если высунуться, и она не высовывалась.

Она сидела с телефоном в руке и смотрела на серый кружок с буквами ЛЛ.

Может, однофамилец. Ланских, конечно, мало, но мало ли.

Она открыла чат «Отец». Голосовое на одиннадцать секунд. Под ним — её собственный, то есть Лёвин, ответ: «Пап, я выезжаю, буду через пять часов. Держись». Дата — четырнадцатое июля. Выше — ничего, пусто: видимо, старую переписку он когда-то удалил. А может, они просто мало писали друг другу.

Голосовое она не включила.

Открыла «Кручинин О.П.». Олег Петрович Кручинин. Эту фамилию она тоже знала. Пятнадцать лет назад он был главным инженером завода и именно он, кажется, говорил с мамой по телефону. Сейчас, судя по переписке, он был кем-то вроде заместителя директора. Сообщения были деловые, сухие, с вложенными файлами: «Лев Аркадьевич, направляю график ремонта печей на четвёртый квартал». «Лев Аркадьевич, по поставщику кварцевого песка вопрос решён». «Лев Аркадьевич, Гранин ждёт ответа по договору до пятницы».

Не однофамилец.

Майя положила телефон и пошла мыть посуду, хотя посуды было две чашки и тарелка. Мыла долго. Потом протёрла плиту. Потом пересадила алоэ, которое не нуждалось в пересадке. Шпатель ходил за ней следом и смотрел с подозрением.

В одиннадцать вечера телефон звякнул.

Она не хотела смотреть. Она посмотрела.

«Вероника: Завтра в семь в "Безухове", не забудь. Папа хочет обсудить список гостей. И надень что-нибудь, кроме свитера».

И следом, через минуту:

«Вероника: Лев, я серьёзно. Нам обоим это не нравится, но давай хотя бы не позориться».

Майя перечитала второе сообщение трижды. Потом, уже не уговаривая себя, открыла чат «Вероника» и стала листать вверх.

Переписка с Вероникой была короткой и началась в августе.

Первое сообщение: «Добрый день, Лев Аркадьевич. Это Вероника Гранина. Папа дал ваш номер. Он считает, что нам стоит встретиться. Когда вам удобно?»

Ответ: «Добрый день. Мне неудобно никогда, но, видимо, придётся. Четверг, кофейня у Кремля, в пять?»

Дальше — всё на «вы», потом, где-то с середины сентября, на «ты», но холоднее, чем на «вы». Обсуждали даты. Ресторан. Фотографа. Вероника присылала скриншоты платьев с одним словом «это?», Лев отвечал «как хочешь». Вероника написала однажды: «Ты мог бы хотя бы делать вид». Лев ответил: «Я делаю вид при твоём отце. Тебе я врать не хочу». Она поставила под этим сообщением сердечко. Не красное — серое, усталое, какое ставят, когда соглашаются, но говорить не о чем.

Дата свадьбы стояла в одном из сообщений без всяких смайликов: двадцатое декабря.

Майя отложила телефон и посмотрела в окно. Внизу, по Ильинской, проехала поливальная машина, хотя был октябрь и поливать было нечего. Где-то за домами, за рекой, светились огни Бора. Если высунуться.

Она не высунулась.

Она открыла чат «Гранин В.С.».

Гранин писал редко и коротко, и каждое его сообщение было как кирпич, положенный аккуратно и на раствор. «Лев, банк готов подписать при условии, о котором мы говорили». «Условие не обсуждается». «Я не продаю дочь, я обеспечиваю гарантии. Семья — лучшая гарантия. Ваш отец это понимал». «Двадцатое декабря. Подписание кредитного договора — двадцать первое. Не наоборот».

И ниже, самое длинное, что Гранин написал за всё время:

«Лев, вы инженер, вы любите цифры. Вот цифры. Долг завода — девятьсот сорок миллионов. Кредитные линии закрыты. Ваш отец после инсульта не может подписать даже открытку. Если завод уйдёт в банкротство, на его земле через три года будет жилой комплекс, а восемьсот человек пойдут на биржу труда. Я предлагаю вам другой вариант. Да, он вам не нравится. Мне многое не нравится. Подумайте до понедельника».

Лев ответил на это через два дня. Одним словом: «Согласен».

Майя сидела и смотрела на это «Согласен», и внутри у неё было странное чувство, как будто она подсмотрела в чужое окно и увидела там не то, что ожидала, — не скандал, не измену, не что-то стыдное, а человека, который сидит за столом один, обхватив голову руками.

Она совсем не знала этого Льва Ланского. Она, если подумать, должна была его ненавидеть: он был сыном того человека, чей завод убил её отца. Ну, может, не убил. Может, отец действительно сам виноват. Мама так и не сказала, что именно там случилось, а Майя так и не спросила.

Но ненавидеть почему-то не получалось.

— Я сейчас его сброшу, — сказала она вслух.

Шпатель спал на её подушке, свернувшись в рыжий бублик.

Она нашла в настройках «Сброс». Палец завис над кнопкой «Стереть все данные». Экран светился в темноте, и в этом свете был виден её ноготь с остатками голубой гуаши.

Телефон звякнул снова.

«Митька Кольцов: Лёв, ты дурак. Я тебе это говорю как друг двадцать лет. Ты не обязан. Приезжай обратно в Йену, место твоё ещё держат».

И через пять минут — ответ. Не на этом телефоне. Ответ Льва пришёл в чат сам, синей облачкой справа, потому что аккаунт был один и тот же, а Лев сейчас, где-то там, за рекой или в центре, сидел с новым телефоном и печатал:

«Не могу, Мить. Там восемьсот человек. И отец. Он, когда я в больнице был, взял меня за руку и сказал одно слово. Я весь вечер думал, какое. Потом понял: "завод". Не "сын", не "прости". "Завод". Ну и вот».

Майя убрала палец с кнопки.

Она читала дальше, и ей было стыдно, и она понимала, что сейчас происходит что-то, о чём потом придётся долго думать, но остановиться не могла. Митька написал: «А если встретишь кого-то? Нормального. Своего». Лев ответил: «Не встречу. Я на заводе с семи до одиннадцати, там из нормальных только печи». Митька прислал смеющийся смайлик, потом серьёзный: «Лёв». Лев написал: «Спать иди. У вас уже ночь».

У них тоже была ночь. Майя сидела на подоконнике, обхватив колени, и телефон лежал у неё на ладони, тёплый, чужой, живой.

Она не стала его сбрасывать.

Не потому что решила подглядывать дальше. Она так себе и сказала: не поэтому. Просто сейчас половина двенадцатого, и она устала, и завтра надо рисовать ежа, а сбросить можно и утром. Утром она всё сделает правильно.

Она положила телефон на тумбочку экраном вниз, легла рядом со Шпателем и долго смотрела в потолок, где от уличного фонаря лежало жёлтое пятно в форме неровного окна.

Телефон больше не звенел. Но она всё равно не могла заснуть, потому что в голове крутилась одна фраза, и это была даже не фраза Льва и не фраза Гранина. Это была фраза Вероники, будущей жены, которая не хотела выходить замуж:

«Нам обоим это не нравится».

Обоим. Значит, есть двое людей, которые идут туда, куда идти не хотят. И есть один человек — она, Майя Гордеева, двадцать девять лет, иллюстратор, кот, долги за коммуналку, — который об этом знает.

Заснула она около трёх. Ей снился отец. Он стоял у печи, в своём брезентовом фартуке, и выдувал на конце длинной трубки стеклянный шар, огненный, оранжевый, и шар всё рос и рос, а отец смотрел на неё через этот шар и что-то говорил, но она не слышала что, потому что печь гудела.

Утром она проснулась от того, что Шпатель сидел у неё на груди и требовал завтрак. Телефон на тумбочке молчал.

Она взяла его, открыла настройки, нашла «Сброс». И закрыла.

Глава 2. Чужая жизнь

Её собственный телефон Зоя так и не воскресила.

— Коротыш по питанию, — сказала она в пятницу и положила на прилавок маленькую пластинку в пакетике, как улику. — Память вытащила, фотки все скинула тебе на флешку, контакты в облаке были. А сам аппарат — всё. Можешь повесить на ёлку.

— Ничего, — сказала Майя. — Я новым пользуюсь.

Зоя подняла на неё глаза поверх очков.

— Сбросила?

— Сброшу.

— Майка.

— Сброшу, говорю. У меня еж.

Зоя дружила с ней с первого класса и понимала с полуслова, даже когда Майе очень хотелось, чтобы её не поняли. Сейчас был именно такой случай.

— Там что-то есть, — сказала Зоя. — У тебя уши красные.

— У меня уши красные, потому что на улице ветер.

— На улице ветер, а ты в шапке. Рассказывай.

Майя стянула шапку, помяла её в руках и сказала только:

— Та девушка, которая сдала телефон. Она не говорила, откуда?

Зоя полезла в ящик, порылась в стопке квитанций и вытащила одну.

— Вот. Я ж не дура, я паспорт спрашиваю, а то потом окажется, что краденый. Рожкова Полина Сергеевна. И ещё она спрашивала, можно ли счёт на организацию выписать, я сказала — нет, у меня самозанятость. А она мне: жаль, у нас бухгалтерия любит счета. И визитку оставила, на случай, если мы захотим праздничные бокалы на рынок заказать. Такая, знаешь, деловая. На каблучках по нашей луже.

На визитке был нарисован стеклянный шар в кружке и стояло тиснёными литерами: «Стекольный завод Ланских. С 1876 года». Ниже мелко: «Помощник директора».

Майя долго смотрела на нарисованный шар. Отец когда-то приносил домой такие шары, настоящие, елочные, с браком: пузырёк внутри, стенка толще с одного бока. Брак разрешали забирать. У них была целая ёлка бракованных шаров, и Майя считала, что они красивее магазинных, потому что у каждого было лицо.

— Можно я возьму? — спросила она.

— Бери, мне-то что. — Зоя сняла очки. — Май, ты что задумала?

— Ничего. Правда ничего. Я просто хочу вернуть человеку его вещи.

И это даже не было враньём. Пока не было.

Еж сидел на листе бумаги посреди тёмного леса и смотрел на Майю с укором. Лес вышел слишком тёмным. Нина Аркадьевна в очередном голосовом на четыре минуты объяснила, что дети должны бояться темноты вместе с ежом, а не вместо него, и что темнота должна быть «немножечко сиреневая, как вечером за дачей». Майя развела сиреневый, попробовала на черновике и поняла, что слушает не ежа, а телефон.

Он лежал на краю стола, рядом с банкой с кистями. Раз в час или раз в полчаса он вздрагивал, и Майя вздрагивала вместе с ним.

За три дня она узнала о Льве Ланском больше, чем о своём последнем парне за полгода. Он вставал в шесть: в шесть десять он уже писал мастеру третьего цеха: «Свод второй печи, цифры?». Мастер отвечал цифрами, тысяча четыреста с чем-то, и Майя, которая помнила отцовские слова, знала, что это градусы и что это много. В восемь он писал сиделке отца, той самой тёте Ире: «Как ночь?». Тётя Ира отвечала подробно, с сердечками и молитвенно сложенными ручками: спал, проснулся в три, искал что-то на тумбочке, сердился, что не может сказать, что именно, потом уснул. Лев писал: «Спасибо. Вечером заеду». И заезжал: в одиннадцать вечера тётя Ира писала ему «спасибо, Лёвочка, он после тебя всегда спокойнее».

Один раз он написал ей: «Ирина Васильевна, а что он искал на тумбочке? Может, очки?». И через час: «Или ключ. У него был маленький ключ от сейфа на заводе, он его всегда в кармане носил. Посмотрите, пожалуйста, в пиджаке». Тётя Ира не нашла.

В девять начиналась работа, и там Майя тонула. Шихта, фритта, доломит. Лещадь, на которой разбили паллету с бутылкой для сиропов. Поставщик кварцевого песка из Ардатова, который вез песок дороже и хуже, чем раньше, но с ним почему-то продлили договор. «Олег Петрович, почему мы продлили "Стеклоресурс"?» — «Лев Аркадьевич, другие поставщики не дают отсрочку, а у нас, сами знаете, с деньгами…» — «Понял». Майя заметила, что слово «понял» Лев писал часто и что оно никогда не означало, что он понял. Оно означало «я запомнил и вернусь».

И ещё был чат «Избранное».

В «Избранном» Лев писал сам себе. Майя сначала не поняла, что это, — какие-то обрывки, списки, ссылки на немецкие статьи про теплоизоляцию свода. Потом стало понятно: это была его карманная тетрадка.

«Печь 2: свод. До весны не дотянет».

«Купить отцу грушевый сок. Не яблочный, яблочный он выплёвывает».

«Вероника — размер кольца 16,5».

«Посмотреть архив 2011».

«Не думать».

Последнее было написано в два часа сорок ночи, пять дней назад. Два слова и точка. Майя смотрела на них, и ей вдруг захотелось взять карандаш и нарисовать человека, который в два часа сорок ночи пишет самому себе «не думать». Она не знала, как он выглядит. Нарисовала спину, сгорбленную над столом, и лампу. Потом разозлилась на себя и закрасила спину сиреневым, и получилась сиреневая темнота, как вечером за дачей. Нине Аркадьевне бы понравилось.

«Архив 2011» она перечитала ещё раз. Отец погиб в ноябре одиннадцатого. Это ничего не значило. За год на большом заводе происходит тысяча вещей, и в архив попадают все. Она сказала себе это вслух, и Шпатель с ней согласился, потому что спал.

В субботу пришло письмо от юриста Пахомова.

Пахомов был человеком старой школы и писал сообщения как письма: «Уважаемый Лев Аркадьевич!», с новой строки, и в конце «С уважением, А.В. Пахомов». К сообщению был приложен файл: «Брачный_договор_ред_09_10.pdf».

«Уважаемый Лев Аркадьевич! Направляю окончательную редакцию, согласованную со стороной В.С. Гранина. Все обсуждавшиеся правки внесены. Обращаю внимание, что документ стандартный и рисков для вас не несёт. Подписание у нотариуса предлагаю назначить на пятницу. С уважением, А.В. Пахомов».

Лев ответил через десять минут: «Спасибо, Анатолий Викторович. Пятница подходит».

Не прочитал, поняла Майя. За десять минут сорок страниц не прочитаешь, тем более в субботу, когда у тебя на заводе опять что-то течёт.

Она открыла файл.

В юридических бумагах Майя понимала ровно столько, сколько нужно, чтобы подписать договор с издательством и не отдать ему права на ежа навечно. Этому её научила жизнь и одно московское издательство, которое пять лет печатало её бобров на кружках и не заплатило ни рубля. С тех пор она читала всё, до последней строчки, и особенно внимательно — те пункты, где много слов «в случае» и «переходит».

Пункт 7.3 был именно таким.

В случае расторжения брака в течение пяти лет с момента его заключения — по любой причине, по инициативе любой из сторон — доля Супруга в уставном капитале ООО «Стекольный завод Ланских», полученная им в течение брака, в том числе в порядке наследования или дарения, переходит в собственность Супруги в качестве компенсации…

Она перечитала ещё раз. Потом второй абзац, про то, что «стороны договорились» считать супругу «лицом, действующим в интересах семьи» и что та может передать свои права третьим лицам без согласия супруга. Отцу, например.

Аркадий Ланской после инсульта не мог подписать даже открытку. Значит, всё его наследство рано или поздно перейдёт к Льву. А от Льва — к Веронике, стоит только ей подать на развод. А от Вероники — к кому угодно. К тому, например, кто написал про жилой комплекс.

Майя не была юристом. Может, она что-то не так понимала. Может, такие пункты всегда пишут и они ничего не значат. Она позвонила не кому-нибудь, а Свете Старостиной, с которой когда-то снимала комнату в общежитии. Света теперь работала в адвокатской конторе на Большой Покровской и разводила людей с таким аппетитом, что однокурсники звали её Светлана Расторжениевна.

— Свет, скажи чисто теоретически. Если в брачном договоре написано…

Света выслушала, хмыкнула и спросила:

— Ты замуж собралась?

— Я рисую ежа.

— Тогда передай ежу, — сказала Света, — что тот, кто такое подпишет, отдаст всё имущество за одно заявление в ЗАГС. Это не брачный договор, это купля-продажа с отсрочкой. Пусть еж бежит. И скажи мне, что это не ты.

— Это не я.

— Ну слава богу. А то у тебя голос какой-то… Давай, я в суд.

В субботу в суд Света не ехала. Света ехала на ботокс. Но Майя её поняла.

Уже вечерело, когда она снова оказалась у Зои. Рынок закрывался, торговцы опускали рольставни, и грохот стоял такой, что приходилось кричать.

— Мне нужна симка! — крикнула Майя. — Не на меня!

Зоя перестала опускать свою рольставню на высоте полуметра от земли.

— Чего?

— Симка. Чтобы написать одно сообщение. Одно, Зоя. И всё.

Зоя посмотрела на неё так, как смотрела на телефоны, утонувшие в чём-то сладком. Потом нырнула под рольставню, чем-то пошуршала в темноте и вынырнула с карточкой.

— Эта на меня. Старая, я с неё когда-то на Авито торговала. Баланс положишь сама. Майка, если ты влипнешь во что-то и придут ко мне, я скажу, что ты её украла.

— Справедливо.

— И скажи честно. Ты влюбилась в человека по его переписке?

— Нет, — сказала Майя и сама удивилась, как уверенно это прозвучало. — Я даже не знаю, как он выглядит.

— Ага, — сказала Зоя и с грохотом опустила рольставню до конца. — Это хуже всего.

Новый номер Льва нашёлся в чате с Митькой Кольцовым: «Запиши новый, старый Полина уже куда-то сбыла». Майя сидела на кухне с двумя телефонами: слева чёрный, чужой, справа мамин старый кнопочный, который валялся в тумбочке на случай войны. В кнопочном теперь сидела Зоина симка.

Она набирала сообщение долго, потому что на кнопочном телефоне буква «я» находилась через четыре нажатия, а «щ» вообще неизвестно где. Стирала и начинала заново. Первый вариант был длинный, с объяснением, с извинениями и признанием, что она читает его переписку. Второй — без признания. Третий — без извинений. Четвёртый она отправила.

«Не подписывайте брачный договор в редакции от 9 октября. Прочитайте пункт 7.3 сами, не со слов юриста».

Кнопочный телефон пискнул: «Сообщение доставлено». Майя положила его на стол, как горячую сковородку, и отодвинулась вместе со стулом.

Ответ пришёл через семь минут. За эти семь минут она успела представить, как он открывает файл, листает до седьмого раздела, читает, и где-то там, за рекой, у него темнеет лицо, которого она не видела.

«Кто это?»

Она не ответила. Через минуту:

«Вы от Гранина? Это проверка?»

И ещё через минуту:

«Откуда вы знаете про договор?»

Майя набрала, стёрла, набрала снова:

«Неважно. Я не от Гранина. Я ни от кого. Просто прочитайте».

bannerbanner