Читать книгу Пока стекло горячее (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Пока стекло горячее
Пока стекло горячее
Оценить:

5

Полная версия:

Пока стекло горячее

Теперь ответ пришёл не сразу. Майя успела покормить кота, поставить чайник и снять его с плиты до того, как он засвистит, — впервые за месяц.

«Прочитал. Спасибо».

И следом:

«Вы понимаете, что я всё равно узнаю, кто вы?»

«Не узнаете», — написала Майя и тут же пожалела, потому что это прозвучало как вызов, а вызовов она бросать не собиралась.

«Узнаю. Но пока — спасибо. Честно. Я бы это подписал».

И потом, спустя долгую паузу, когда она уже решила, что всё:

«Почему вам не всё равно?»

На этот вопрос у Майи не было ответа, который можно было бы набрать на кнопочном телефоне. Она выключила его и сунула обратно в тумбочку, к старым батарейкам и бабушкиным очкам.

А чёрный телефон на столе тихо мигнул.

Не сообщение. Просто обновились контакты. Они синхронизировались через то же облако, о котором Зоя сказала «почти», и Майя открыла их, сама не зная зачем.

В самом верху списка, среди Анатолиев Викторовичей и мастеров третьего цеха, появился новый контакт. Номер Зоиной симки. И подпись, которую Лев Ланской только что, минуту назад, набрал на своём новом телефоне для человека без имени:

«Совесть».

Глава 3. Ланской

В ресторане «Безухов» подавали судака по-волжски и просили за него столько, сколько стоила смена стеклодува на заводе Ланских. Лев знал это точно, потому что вчера подписывал ведомость, и судак не лез в горло.

Виктор Семёнович Гранин ел с аппетитом. Он вообще всё делал с аппетитом: разговаривал, слушал, покупал землю. Невысокий, плотный, с аккуратной седой бородой и маленькими красивыми руками, он походил на доброго дедушку из рекламы кефира, и Лев давно заметил, что люди, первый раз видящие Гранина, начинают ему улыбаться раньше, чем он откроет рот. Когда откроет, улыбаться обычно уже поздно.

— По гостям, — сказал Гранин и промокнул губы салфеткой. — Со своей стороны я дал сто двадцать. Губернатор вряд ли приедет, но зам будет точно. А с вашей, Лев?

— С моей — тётя Ира. И отец, если врачи разрешат.

— А друзья? Коллеги?

— Друзья в Германии. Коллеги в цеху. Их я на свадьбу звать не буду, иначе они спросят, почему невеста ест, а зарплату задерживают.

Вероника подняла глаза от тарелки. У неё были светлые, почти прозрачные глаза, как вода в мелкой речке, и сейчас в них мелькнуло что-то вроде уважения. Она всегда начинала его немного уважать, когда он грубил её отцу.

Гранин не обиделся. Гранин никогда не обижался, он записывал.

— Зарплата будет двадцать первого декабря, — мягко сказал он. — Как и всё остальное. Вы же знаете, Лев, я человек простой. Сначала семья, потом деньги. У меня так всю жизнь.

Лев подумал, что у Гранина всю жизнь было наоборот и что именно поэтому сейчас он сидит напротив и покупает себе зятя вместе с девятью гектарами волжского берега. Но сказал другое:

— Я помню.

И стал смотреть в окно. В окне была набережная, фонари, чёрная вода, а за водой, далеко, низкий борский берег с редкими огнями. Один из этих огней, жёлтый и мигающий, был трубой второй печи. Лев узнал бы его с космической орбиты.

— Папа, — сказала Вероника, — можно мы сегодня не будем про деньги?

— Можно, крошка. Давайте про торт.

И они стали про торт. Вероника хотела лимонный, без крема, в три яруса. Гранин хотел в пять и с фигурками. Лев не хотел торта, но его никто не спрашивал, и он был за это благодарен.

На парковке, когда Гранин уже уселся в свой чёрный внедорожник с водителем, Вероника задержалась у его машины. Она была высокая, почти с него ростом на каблуках, с гладко зачёсанными светлыми волосами, и в осеннем свете фонарей походила на фотографию самой себя.

— Ты сегодня был почти человек, — сказала она.

— Я надел не свитер.

— Я заметила. — Она помолчала. — Лев, ты же понимаешь, что я тоже не очень…

— Понимаю.

— У меня есть… — Она быстро оглянулась на отцовскую машину. — Неважно. Просто знай, что я не злодейка из сериала. Я просто дочь своего отца. Это тоже диагноз.

— Сочувствую, — сказал Лев и почти улыбнулся. — У меня тот же.

Она коснулась его рукава, совсем легко, и ушла. Её каблуки чётко стучали по асфальту, как метроном.

В субботу вечером Лев сидел в отцовском кабинете в Бору, в доме, где вырос, и уже в пятый раз читал пункт 7.3.

Дом стоял в сотне метров от заводской стены, деревянный, двухэтажный, с резными наличниками, которые прадед заказал в Городце ещё при царе. Из окна кабинета была видна труба. В детстве Лев засыпал под её гул — печь нельзя останавливать, она гудела день и ночь, зимой и летом, и тишина для него навсегда осталась чем-то тревожным. В Йене он первые полгода спал с включённым вентилятором.

Отец был в соседней комнате. Там раньше была гостиная с роялем, на котором никто не играл со смерти мамы. Теперь рояль сдвинули к стене и поставили больничную кровать с пультом, и Аркадий Николаевич Ланской, который сорок лет держал завод в кулаке, теперь держал в кулаке пульт и не всегда помнил, зачем.

Инсульт случился в июле, прямо в кабинете на заводе, во время разговора с Кручининым. Лев прилетел через сутки и нашёл отца в реанимации областной больницы: маленького, серого, с перекошенным ртом. Правая рука не двигалась. Речь не вернулась. Врачи говорили — может вернуться, частично, через полгода, через год, если заниматься. Занимались. Пока у Аркадия Николаевича было в запасе слов семь, и он расходовал их экономно, как настоящий директор: «да», «нет», «Ира», «Лёва», «пить», «завод» и «блин».

А в августе выяснилось про долги.

Лев не был финансистом. Он был технологом-стекловаром, и хорошим: в Йене, на заводе, где делали оптическое стекло для телескопов, у него была своя лаборатория и два патента. Шесть лет он жил там, в маленькой квартире с видом на Рейнеровскую церковь, ездил на велосипеде, пил пиво с Митькой Кольцовым, который писал там программы для автомобильных датчиков, и почти не думал про Бор. Отец не просил. Отец всегда говорил: «Живи своей жизнью, завод сам разберётся». И врал, как оказалось. Завод тонул уже три года. Заказчики уходили к китайцам, кредиты перекредитовывались другими кредитами, печи старели, а Аркадий Николаевич по телефону говорил сыну «всё нормально» и спрашивал про погоду в Тюрингии.

Лев отложил телефон с пунктом 7.3 и потёр лицо. На тыльной стороне левой ладони у него был старый ожог, гладкий, белёсый, в форме вытянутой капли. Ему было семнадцать, он проходил летнюю практику в третьем цеху и полез править то, что не надо было править. Старый стеклодув, который его учил, сунул его руку в ведро с водой и сказал: «Стекло, Лёва, не любит, когда с ним спорят. С ним надо договариваться». Имени старого стеклодува Лев уже не помнил. Помнил только, что тот насвистывал за работой «На сопках Маньчжурии» и приносил в цех бутерброды с салом, завёрнутые в детский рисунок — каждый раз в новый.

Сейчас он с удовольствием договорился бы со стеклом. Со стеклом всё было понятно: температура, состав, вязкость, время. С людьми было хуже.

До сегодняшнего вечера он открывал брачный договор дважды: в августе, когда Пахомов прислал первый вариант, и в сентябре, со вторым. И оба раза читал не дальше первой страницы, потому что там были слова «Супруг» и «Супруга» с большой буквы, и от этих слов его начинало мутить. Пахомов вёл дела семьи двадцать лет. Пахомов сказал «стандартный». Лев поверил.

А сегодня ему написал человек без имени с номера, который ничего не говорил. И оказался прав.

Лев посмотрел на часы. Десять сорок. Поздно для звонка пожилому юристу. Он позвонил.

Пахомов взял трубку на шестом гудке, и голос у него был бодрый, слишком бодрый для человека, которого разбудили.

— Лев Аркадьевич! Случилось что?

— Анатолий Викторович, пункт семь три.

Пауза в трубке была короткой, но Лев её услышал. Так бывает, когда стекло на выдувке вдруг на долю секунды теряет натяжение: ещё не лопнуло, но уже понятно, что лопнет.

— А что с ним?

— Вы мне скажите.

— Лев Аркадьевич, ну это… это обычная формулировка, защитная. Виктор Семёнович настаивал, чтобы интересы дочери… Вы же понимаете, он вкладывает такие суммы… Я, честно говоря, не придал значения. Ведь вы же не собираетесь разводиться.

— А Вероника?

— Что — Вероника?

— Вероника собирается?

На этот раз пауза была длиннее.

— Лев Аркадьевич, если вы хотите, я переделаю. Давайте в понедельник, спокойно, при свете…

— Пятницу отмените, — сказал Лев. — И пришлите мне все документы по заводу, которые вы готовили с июля. Все. До понедельника.

— Лев Аркадьевич, там триста страниц…

— Ничего. Я научился читать.

Он положил трубку и понял, что у него дрожат руки. Не от страха. От чего-то другого, от чего он отвык за последние месяцы, — от злости, с которой можно что-то сделать.

Из соседней комнаты донёсся стук. Лев пошёл туда.

Отец не спал. Он лежал, приподнятый на подушках, и левой, здоровой рукой стучал пультом по перилу кровати. Тётя Ира уже ушла домой, на ночь с отцом оставался Лев.

— Пап, ты чего? Пить?

— Нет.

Серые глаза отца смотрели на него пристально. В последние недели Лев научился понимать отца по глазам лучше, чем за всю предыдущую жизнь по словам. Сейчас глаза говорили: ты что-то узнал.

Лев сел на край кровати.

— Пап, мне сегодня написал кто-то. Не знаю кто. Сказал, чтобы я не подписывал брачный договор. И был прав. Там такое… Гранин бы всё забрал. Всё, пап. И Пахомов это видел.

Отец смотрел. Левая рука с пультом лежала на одеяле, и пальцы сжимались и разжимались.

— Ты знал? — спросил Лев.

— Нет, — сказал отец. И сразу: — Да.

— Так нет или да?

Отец закрыл глаза, и на секунду Леву показалось, что он уснул. Но отец не спал. Он искал. Лев видел, как двигаются его губы, как он перебирает те немногие слова, что у него были, и не находит нужного. Это было страшнее, чем реанимация.

— Гор… — сказал отец.

— Горе?

Отец мотнул головой, сердито, по-старому.

— Гор… Гор… Блин.

— Город? Гора? Горелка?

На слове «горелка» отец посмотрел на него так, что Лев почти рассмеялся. Но смех застрял в горле, потому что у отца в углу глаза набралась слеза.

— Ладно, пап. Ладно. Потом. Разберёмся.

Он поправил отцу одеяло, выключил верхний свет и оставил только ночник. Отец проводил его взглядом до двери, и в этом взгляде было столько несказанного, что Лев поскорее закрыл дверь.

Митьке он написал в полночь, когда в Йене было одиннадцать и Митька ещё не спал, потому что Митька вообще не спал до двух.

«Мить, ты можешь узнать, чей номер? Российский».

«Могу. А зачем?»

Лев рассказал. Митька некоторое время молчал, потом прислал длинное голосовое, в котором три минуты из четырёх ругался по-русски и по-немецки, а в последнюю минуту сказал: «Давай номер».

Через сорок минут пришёл ответ.

«Оформлен на физлицо. Белова Зоя Андреевна, семьдесят четвёртый года рождения или девяносто седьмого, тут криво. ИП, ремонт электроники. Адрес точки — Нижний, Мытный рынок. Лёв, это ничего не значит, симки левые половина страны покупает. Мне копать дальше?»

Лев посмотрел на имя. Белова Зоя Андреевна. Оно ему ничего не говорило. Мытный рынок говорил что-то смутное, но он не понял что и не стал вспоминать.

Он долго сидел с телефоном в руке. Проще всего было бы поехать завтра на рынок, найти эту Зою Андреевну и спросить. Он даже представил, как это будет: тесная точка, провода, чехлы, и женщина за прилавком смотрит на него с испугом или с досадой.

Но человек с этого номера не хотел, чтобы его находили. И при этом спас его от самой большой глупости в жизни. А людей, которые делают тебе добро и не хотят, чтобы их благодарили, за шиворот не вытаскивают. Так делает только Гранин.

«Не надо, — написал Лев. — Пусть пока будет как есть».

«Ты странный».

«Я в Бору. Тут все странные».

Потом он открыл переписку с «Совестью» и перечитал всё с начала. Имя он придумал сам, не думая, и теперь немного стеснялся его, как стесняются пафосной надписи на подарке. Но переименовывать не стал.

«Вы спите?» — написал он.

Сообщение не доставилось. Одна серая галочка. Телефон на той стороне был выключен.

Лев улыбнулся, сам не зная чему. Вероятно, тому, что где-то там, за рекой, человек по имени Совесть спит, и ему всё равно, что он спит. Он своё сделал.

В понедельник в девять утра в кабинет директора завода постучала Полина Рожкова. В руках у неё была папка, на папке — стикер с котиком, и котик, как и Полина, выглядел чрезвычайно деловым.

— Лев Аркадьевич, по юбилею. До пятнадцатого декабря два месяца, а у нас ничего не готово.

Лев посмотрел на неё с таким видом, будто она напомнила ему про день рождения дальнего родственника. Он просидел над документами Пахомова все выходные и нашёл там ещё два пункта, похожих на 7.3, — в кредитном договоре и в договоре залога. Пункты были написаны так, что читать их было скучно. Скука, как оказалось, тоже бывает инструментом.

— Полина, придумайте что-нибудь. Вы же умеете.

— Я придумала. — Полина открыла папку. — Роспись. На стене старого гутного корпуса, той, что выходит к реке. Она всё равно серая и облезлая, её с теплоходов видно и с моста. История завода за сто пятьдесят лет. Стеклодувы, печи, витражи. Объявим открытый конкурс для художников, дадим в группы и в газету. Денег нужно немного, краски и гонорар. Пресса любит такое. А у нас сейчас… ну, вы понимаете, нам нужна хорошая пресса.

Лев подумал о серой стене. В детстве она была красной, с белыми буквами «Слава труду», потом буквы стерлись, краска облезла, и теперь стена походила на руку старика. В неё были вмурованы бронзовые доски с именами людей, погибших на заводе, — и в войну, и после. Последнюю доску отец повесил пятнадцать лет назад. Лев тогда уже учился в Москве и не приезжал, и сейчас вдруг понял, что даже не знает, чье там имя.

— Делайте, — сказал он. — Только доски не трогать.

— Какие доски?

— Памятные. Они на той стене висят. Художник пусть их обойдёт. Или пусть сделает так, чтобы они были частью. Я не знаю. Я не художник.

Полина записала в блокнот: «Доски — частью». И уже у двери обернулась:

— И ещё, Лев Аркадьевич. Звонил Виктор Семёнович. Просил передать, что не понимает, почему перенесли нотариуса. И спрашивал… — она заглянула в блокнот, — «кто именно посоветовал Льву Аркадьевичу внимательнее прочитать документы». Я сказала, что не знаю.

— Правильно сказали.

Когда дверь за Полиной закрылась, Лев долго сидел неподвижно. Откуда Гранин узнал, что ему кто-то посоветовал? От Пахомова, конечно. Пахомов позвонил Гранину ещё в субботу, сразу после разговора. Лев сказал одно лишнее слово, и слово уже улетело на другой берег.

Он достал телефон и написал в чат с «Совестью»:

«Нотариуса я отменил. В кредитном договоре нашёл ещё два похожих пункта. Не знаю, кто вы, но будьте осторожны. Гранин уже спрашивает, кто мне подсказал».

Одна серая галочка. Потом, через час, когда он стоял в третьем цеху и смотрел сквозь синее стекло защитных очков на огонь в смотровом окне второй печи, телефон в кармане вздрогнул.

Две синие галочки. И ответ, одно слово, то самое, которое сам Лев писал чаще всего и которое у него никогда не значило, что он понял:

«Поняла».

Лев смотрел на экран, и в гуле печи ему казалось, что он слышит, как стучит его собственное сердце.

Поняла. Женщина.

Глава 4. Заказ

Объявление появилось в среду, в группе «Художники Нижнего», между продажей мольберта и спором о том, можно ли называть искусством картины, нарисованные нейросетью. Майя увидела его не там. Она увидела его на день раньше, в чате «Полина работа», куда Полина скинула текст на согласование с пометкой «Лев Аркадьевич, просмотрите, пожалуйста, до обеда», а Лев ответил «нормально, только уберите "великое наследие", стыдно».

«Великое наследие» Полина убрала. В итоге получилось так:

«Стекольный завод Ланских (г. Бор) к 150-летию предприятия объявляет открытый конкурс на роспись торцевой стены старого гутного корпуса (площадь 340 кв. м, вид на Волгу). Тема — история завода и людей, работавших на нём. В стену вмурованы памятные доски; они должны стать частью композиции. Эскизы принимаются до 25 октября».

Они должны стать частью.

Майя прочла это и почувствовала, как стянулась кожа на затылке. На одной из этих досок было имя её отца. Она знала это точно, хотя никогда её не видела: весной двенадцатого года мама ездила на открытие и вернулась с гвоздиками и с полицетиленовым пакетом, в котором были конфеты и платок. Платок мама потом никогда не носила. Майя с ней не поехала. Сказала, что у неё контрольная по алгебре. Контрольной не было.

Вечером она позвонила Зое.

— Я не пойду, — сказала она вместо здравствуй.

— Куда?

Майя рассказала. Зоя слушала молча, только в трубке что-то булькало — Зоя варила пельмени.

— Май, — сказала она наконец. — Ты про отца сколько лет не говоришь? Пятнадцать? И на тот берег не ездишь. Я помню, как ты на выпускном отказалась на теплоход плыть, потому что он мимо Бора идёт.

— При чём тут теплоход.

— При том, что ты пятнадцать лет обходишь одно место, как лужу. А теперь тебе предлагают его зарисовать. В цвете. За деньги. Ты всегда говорила, что хочешь сделать что-то большое. Не ежа.

— Еж — это нормально.

— Еж — это прекрасно. А стена в триста сорок метров с видом на Волгу — это стена. — Зоя помолчала. — И ещё ты хочешь на него посмотреть. Не ври.

— На кого?

— Майка. На него.

Майя положила трубку и сидела с горящими щеками. Потом достала из шкафа большой лист акварельной бумаги, которую берегла два года неизвестно для чего, и расправила его на полу, придавив углы книгами. Шпатель немедленно лёг на середину.

— Уйди, — сказала Майя. — На тебе стену не распишешь.

Кот не ушёл. Она начала рисовать вокруг него.

Эскиз она делала десять дней, и все десять дней чёрный телефон лежал в ящике стола. Она приняла решение: если она будет участвовать в конкурсе, то честно. Без подглядывания. Без того, чтобы знать, что там думает жюри. Решение продержалось три дня. На четвёртый она достала телефон, чтобы только проверить, не случилось ли чего. Случилось: ардатовский песок опять пришёл с железом, и целая партия бутылок для минералки вышла зеленоватой. Лев написал Кручинину такое, что Майя аж присвистнула. Кручинин ответил коротко и нехорошо: «Будет сделано».

И ничего сделано не было.

А в «Избранном» появилась новая запись: «Почему Кручинин держится за Стеклоресурс? Посмотреть учредителей».

И в чате с «Совестью» — ничего. После её «поняла» Лев больше не писал. Майя проклинала себя за это «поняла» всю неделю. Зачем было отвечать? А если уж отвечать, зачем в женском роде? Можно было написать «ясно», «принято», «ок». Но тогда, в ту секунду, ей почему-то захотелось, чтобы он знал хотя бы это.

Эскиз получился не сразу. Первые три варианта она выбросила: в них были богатырские рабочие с советских плакатов и купцы в цилиндрах, и всё это было правильно и мертво. Четвёртый появился ночью, когда она сидела на полу и вертела в пальцах принесённый из кладовки ёлочный шар с пузырём внутри. Один из тех самых, отцовских.

В центре стены был стеклодув. Не богатырь — обычный человек, чуть сутулый, в брезентовом фартуке, со стеклодувной трубкой у губ. И из трубки рос шар — огромный, на полстены, прозрачный, а внутри шара, как в стеклянном колоколе, была вся история завода: и первый Ланской с сыновьями у деревянной печи, и церковные витражи, и женщины в ватниках с ампулами для фронта, и бутылки на конвейере, и Волга. А памятные доски Майя сделала каплями: от шара вниз, по стене, стекали капли расплавленного стекла, оранжевые, золотые, и в каждую каплю была вписана бронзовая доска, как пузырёк воздуха. Брак, который разрешали забирать домой.

Стеклодуву она не стала рисовать лицо. Только силуэт в жарком свете. Но она знала, чей это силуэт, и когда закончила, ей пришлось выйти на балкон и постоять на холоде в одной футболке, пока не перестали дрожать руки.

С балкона была видна Волга. И Бор, если высунуться.

Она высунулась.

Из двадцати семи заявок в финал вышли три. Об этом Майе сообщила Полина Рожкова по почте, и Полина же встретила её на проходной в первых числах ноября, на тех самых каблучках, про которые говорила Зоя. Каблучки были тёмно-вишнёвые и настолько неуместные среди заводской грязи, что вызывали уважение.

— Майя Николаевна? Проходите, пропуск готов. Каску возьмите, у нас на территории без каски нельзя.

Каска была белая и велика. Майя надела её поверх своего пучка, и каска села криво, как корона на пьяной королеве. Карандаш, торчавший из пучка, пришлось вынуть и сунуть в карман.

Завод был больше, чем она помнила. Или она просто ничего не помнила: отец брал её сюда раз или два, в детстве, на новогоднюю ёлку для детей работников, и в памяти остались только стеклянные сосульки на ели и Дед Мороз с настоящим запахом табака. Теперь вокруг были кирпичные корпуса с арочными окнами, ржавые цистерны, горы чего-то белого под навесами, погрузчики, люди в синих куртках. И над всем этим стоял гул, низкий, ровный, словно завод дышал через стиснутые зубы.

Майя вдруг вспомнила этот гул. Он сидел у неё внутри все пятнадцать лет, как мелодия, которую не можешь вспомнить, пока не услышишь первые такты.

— Вам нехорошо? — спросила Полина.

— Нет. Хорошо. Просто… громко.

— Это печи. Их нельзя выключать. Привыкнете.

Комиссия сидела в актовом зале заводоуправления, под люстрой из старого стекла, зелёного, похожего на лёд с пузырьками. За столом были: Полина, женщина из районного отдела культуры в берете, старик-стеклодув с висячими усами и мужчина лет пятидесяти пяти в дорогом сером костюме, с лицом таким аккуратным и гладким, будто его каждое утро протирали влажной салфеткой.

— Олег Петрович Кручинин, заместитель генерального директора, — представила Полина. — Лев Аркадьевич подойдёт, он в цеху.

Майя раскладывала на столе листы. У неё были холодные пальцы и сухо во рту, и она рассказывала про шар и про капли, и сама слышала, что говорит слишком быстро. Старик-стеклодув наклонился над эскизом, долго смотрел и сказал сипло:

— Трубку он правильно держит. Выше локтя. Сейчас так никто не держит. Кто вас учил?

— Никто, — сказала Майя. — Я видела когда-то.

Кручинин листал её заявку. На второй странице он остановился.

— Гордеева, — сказал он, не поднимая глаз. И потом поднял. Глаза у него были светло-карие, спокойные и очень внимательные, как у старого окуня в аквариуме. — У нас на заводе работал стеклодув Гордеев. Николай. Вы не родственница?

Майя почувствовала, как старик с усами на неё посмотрел. И ещё почувствовала, что сейчас, в эту секунду, решается что-то важное, и решается не ею, а кем-то другим, и она не совсем понимает кем. Мамин голос сказал в голове: «Сам виноват». И ещё вспомнился человек в тёмном пальто на кладбище, который стоял в стороне и не подошёл. Она не помнила его лица. Но помнила, что пальто было серое и очень аккуратное.

— Нет, — сказала она. — Однофамилица. Гордеевых много.

— Много, — согласился Кручинин и улыбнулся. Улыбка была такая же аккуратная, как лицо. — Отчество только совпадает. Николаевна.

— Николаевых тоже много.

— И это правда.

Он закрыл заявку и отодвинул её к Полине. Старик-стеклодув продолжал смотреть на Майю, и она не решалась встретиться с ним взглядом.

И в этот момент дверь актового зала открылась.

Она знала о нём почти всё. Что он встаёт в шесть. Что покупает отцу грушевый сок, а не яблочный. Что в два часа сорок ночи пишет себе «не думать». Что размер кольца его невесты — шестнадцать с половиной. Она не знала только, как он выглядит. И все эти недели, не признаваясь себе, дорисовывала: сухого человека в очках, с ранней лысиной, с нервными пальцами инженера. Так было безопаснее.

Он был высокий. Сильно выше, чем нужно, чтобы чувствовать себя спокойно, стоя рядом. В синей рабочей куртке нараспашку, под курткой — белая рубашка с закатанными рукавами, на правом рукаве след сажи. Волосы пепельно-русые, взъерошенные — наверное, только что снял каску. Серо-голубые глаза с красными от жара веками, дневная щетина, и лицо такое, что из него получился бы хороший северный князь для сказки, если бы он хоть раз улыбнулся. Он не улыбнулся.

— Извините, — сказал он всем сразу. — У нас на второй печи… Неважно. Здравствуйте.

И протянул ей руку. Левую, потому что правая была в саже, и Майя увидела на тыльной стороне ладони белёсый шрам, гладкий, как капля. Она пожала руку. Рука была горячая, как будто он держал её над огнём, а потом сразу сюда.

— Ланской.

— Гордеева.

Он чуть кивнул, выпустил её руку и перевёл взгляд на стол. И вот тут с ним что-то произошло. Он наклонился над эскизом, как десять минут назад наклонялся старик-стеклодув, опершись о стол обеими руками, сажей и чистой, и смотрел так долго, что женщина из отдела культуры кашлянула.

bannerbanner