Найдёна

Дорога спускалась к мосту с горки, петляя между берёз. На той стороне, за мостом, начинались чужие земли — она не помнила чьи. Кажется, Вельских. Кажется, там жила какая-то вдова с детьми, которые выросли и разъехались. Она никогда у них не бывала.

Солнце уже садилось. Небо на западе было малиновым и золотым, а вода в омуте — почти чёрной, с длинными алыми полосами отражений. Над рекой поднимался туман, и в тумане кричала какая-то птица — тонко, жалобно, как ребёнок.

На дороге никого не было.

Варя вышла на мост. Доски были тёплые от дневного солнца, шершавые, с щелями, сквозь которые виднелась вода. Перила — простые жерди на столбиках — доходили ей до пояса. Она дошла до середины, туда, где мост был выше всего над омутом, и остановилась.

Внизу медленно, почти незаметно кружилась тёмная вода. Туман стелился над ней белыми прядями. Пахло сыростью и речной травой.

Варя взялась руками за перила и посмотрела вниз.

Она думала, что ей будет страшно. Ей и было страшно — так страшно, что подгибались колени и стучали зубы. Но под страхом была та же пустая лёгкость, что и утром в карете. И ещё — ужасная, нечеловеческая усталость. Она устала. Устала бояться, устала от бедности, от стыда, от отцовского пьянства и материнского молчания, от Тугарина, от его мокрых пальцев, от его белого глаза, от его «оса» и «товар». Ей хотелось только одного — чтобы всё это кончилось. Чтобы стало тихо.

Она сняла с головы Глашину шаль и аккуратно повесила её на перила. Пусть найдут. Пусть знают. Потом подумала — и сняла с шеи медальон. Подержала в руке, тёплый, с гербом и надписью «Вареньке от папеньки». Хотела повесить рядом с шалью. И не смогла. Медальон был единственное, что у неё осталось от того весёлого человека, который читал ей «Руслана». Она надела его обратно и спрятала под платье.

Потом перекрестилась. Губы её шевелились, но она сама не знала, что шепчет: молитву, или прощание, или просто имена — маменька, папенька, Петенька, Глаша, няня…

Она подобрала подол и перелезла через перила.

Теперь она стояла на краю моста, на узком выступе бревна, держась за жердь за спиной. Внизу был омут. Над омутом — туман. Над туманом — малиновое небо и первая звезда, крошечная, дрожащая, над самым лесом.

«Господи, прости меня, — подумала Варя. — Ты видишь, я не могу. Прости».

И в эту минуту, где-то далеко, на горке, за берёзами, она услышала стук копыт.

Один всадник. Быстро — галопом. Ближе. Ближе.

Если бы она обернулась, она увидела бы, как из-за берёз на дорогу вылетает высокий гнедой конь и человек на нём — без шляпы, в расстёгнутом сюртуке, — и как человек этот, увидев на краю моста светлую фигурку в голубом, привстаёт на стременах и что-то кричит.

Но она не обернулась. Ей было всё равно. Стук копыт был из другого мира — из того, с которым она уже простилась.

Она разжала пальцы.

Падение было коротким и бесконечным. Воздух свистнул в ушах. Туман расступился. Чёрная вода с алыми полосами бросилась ей навстречу — и ударила, как стена.

Холод. Ледяной, обжигающий холод — откуда в июне такой холод? — сжал её со всех сторон, выбил из груди дыхание. Вода хлынула в рот, в нос, в уши. Мокрое платье облепило ноги, потащило вниз, вниз, в темноту, где не было ни неба, ни звезды, ни малиновых полос, — только чёрное, тяжёлое, холодное.

И тут — она сама не поняла как — тело её, вопреки всему, что она решила, вопреки всей её усталости и пустоте, начало бороться. Руки забились, рванулись вверх. Ноги задёргались в путах подола. Горло сжалось, не пуская воду. Что-то древнее, сильнее её, сильнее Тугарина и векселей, сильнее всех её восемнадцати лет, кричало в ней: «Жить! Жить! Жить!»

Она вынырнула на мгновение — увидела небо, мост, чёрный силуэт на мосту, — глотнула воздуха пополам с водой — и снова ушла вниз. Подол тянул, как камень. Руки слабели.

Последнее, что она почувствовала, прежде чем темнота сомкнулась над ней окончательно, — это сильный удар воды рядом, будто в омут упало что-то большое, и чья-то рука, схватившая её за волосы.

Потом не было ничего.

Глава 5. Всадник

Андрей Николаевич Вельский возвращался из Старосельска в таком дурном расположении духа, в каком не бывал, пожалуй, с той осенней ночи под Ахульго, когда пуля чеченского стрелка раздробила ему левое плечо и он два часа пролежал на камнях, глядя в чужое звёздное небо и думая, что умирает.

Тогда он не умер. Полковой лекарь, пьяный и гениальный немец, вынул пулю и собрал кости, и через полгода Андрей уже снова сидел в седле, хотя левая рука так и не стала прежней и к перемене погоды ныла, как старая собака. Но служить он больше не мог — по крайней мере, так решила медицинская комиссия, — и в марте тридцать девятого года ротмистр Вельский вышел в отставку и вернулся домой. Вернулся как раз вовремя, чтобы похоронить отца.

Отец, Николай Андреевич, был человеком добрым, мечтательным и совершенно непрактичным. Всю жизнь он писал историю своего уезда, собирал старинные грамоты, разводил редкие яблони и переписывался с московскими профессорами. Хозяйством занимался управляющий. Управляющий воровал. Когда же управляющего наконец выгнали, выяснилось, что Вельское заложено, перезаложено и что долг составляет сорок тысяч ассигнациями — сумма, которую имение не могло бы принести и за двадцать лет. Закладную держал Опекунский совет. А весной, за месяц до смерти отца, Опекунский совет переуступил её частному лицу.

Частным лицом был Кирилл Матвеевич Тугарин.

Всё это Андрей узнал в первые же недели после похорон, разбирая отцовские бумаги, и с тех пор жил в постоянном, глухом, раздражённом беспокойстве. Он ничего не понимал в хозяйстве. Он умел командовать эскадроном, рубить шашкой, держаться в седле под огнём, ночевать в снегу и пить спирт из фляги, — но не умел считать оброк, торговаться с купцами и разбираться в закладных. Он учился. Учился упрямо и зло, ночами просиживая над конторскими книгами, а днём объезжая поля. Он выгнал второго управляющего, тоже вора, и стал управлять сам. Он продал своих верховых лошадей, кроме одного Буяна. Он почти перестал бывать у соседей. Он сделал всё, что мог, — и этого было мало.

Сегодня он ездил в Старосельск, к нотариусу, в надежде отсрочить платёж по процентам. Нотариус, тощий и угодливый человечек, принял его с поклонами — и вдруг, разведя руками, сообщил, что отсрочка невозможна: Кирилл Матвеевич Тугарин изволили на днях прислать распоряжение не предоставлять господину Вельскому никаких льгот. Более того: Кирилл Матвеевич изволили намекнуть, что охотно купили бы Вельское целиком, с землёй и с людьми, за сумму долга, и что господину Вельскому было бы разумно на это согласиться, пока не дошло до торгов, на которых он выручит ещё меньше.

— Передайте Кириллу Матвеевичу, — сказал Андрей, вставая и чувствуя, как у него темнеет в глазах от бешенства, — что Вельские жили на этой земле двести лет. И что я скорее сожгу дом, чем продам его кабатчику.

Нотариус побледнел и забормотал что-то, но Андрей уже вышел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Он сел на Буяна и погнал его из города в карьер — так, что мещане на улицах шарахались к заборам, а куры с кудахтаньем разлетались из-под копыт. Ему хотелось скакать, скакать без остановки, пока ветер не выдует из головы всё — нотариуса, Тугарина, закладную, сорок тысяч, пустую отцовскую библиотеку, бледное лицо матери, которой он ещё не решался сказать всей правды. Буян, высокий гнедой донец, привезённый с Кавказа, будто понимал хозяина: он летел по дороге, распластавшись, как борзая, и только комья земли летели из-под копыт.

До Вельского было двадцать вёрст. Андрей проскакал их меньше чем за два часа и, когда солнце уже садилось за лес, вылетел на Белую Горку, к Лебяжьему мосту. Здесь дорога сворачивала вниз, к реке, между берёзами. Он придержал коня — спуск был крутой, — и вдруг увидел внизу, на мосту, человека.

Сначала ему показалось, что это призрак. Над рекой уже поднимался туман, и в малиновом закатном свете тонкая светлая фигура на середине моста казалась сотканной из этого тумана. Потом он понял, что это женщина — девушка, в светлом платье, с распущенными тёмными волосами. И что она стоит не на мосту, а за перилами, на самом краю, над омутом.

Он не думал. Он никогда потом не мог вспомнить, что думал в эту минуту. Тело сделало всё само, как делало в бою.

— Стой! — закричал он, привстав на стременах. — Стой! Не смей!

И дал Буяну шпоры.

Конь рванулся вниз по крутой дороге, едва не падая на задние ноги. Берёзы мелькнули по сторонам. Копыта загремели по доскам моста. И в этот самый миг — Андрей видел это ясно, до мелочей, как во сне, — девушка разжала руки и молча, без крика, упала вниз, в туман.

Он осадил Буяна у перил так, что конь встал на дыбы. Соскочил на ходу. Сорвал с себя сюртук, на бегу стянул сапоги — один, другой, — и, не глядя, не примериваясь, перемахнул через перила.

Вода ударила его, как удар кулаком в грудь. Омут был ледяной — родники на дне, вспомнил он, мальчишки говорили, — и такой тёмный, что под водой ничего не было видно. Он вынырнул, глотнул воздуха и закрутил головой. Туман. Чёрная вода. Круги на воде — вон там, чуть ниже по течению.

Там что-то мелькнуло — бледная рука, тёмная прядь волос — и пропало.

Он поплыл туда изо всех сил, загребая здоровой правой рукой и больной левой, которая сразу заныла от холода. Нырнул — и не нашёл ничего. Вынырнул. Снова нырнул, глубже, шаря руками в чёрной воде. Пальцы его скользнули по чему-то мягкому, шелковистому — волосы! — и он вцепился в них, рванул к себе, нащупал плечо, обхватил тело и, отталкиваясь ногами от темноты, пошёл вверх.

Они вынырнули вместе. Андрей хрипел и кашлял. Девушка у него в руках не двигалась — голова её запрокинулась, глаза были закрыты, лицо в сумерках казалось белым, как бумага.

«Не дышит, — подумал он. — Опоздал».

Но он не позволил себе остановиться на этой мысли. Перевернувшись на спину, он положил её голову себе на грудь и поплыл к берегу — к низкому, песчаному, где под мостом была отмель. Течение тянуло их вниз, мокрое платье девушки было тяжёлым, как свинец, левая рука отказывала, — но он плыл, считая гребки, как когда-то, мальчиком, считал их на этой же самой реке, споря с деревенскими ребятами, кто дальше заплывёт.

Ноги коснулись дна. Он встал, шатаясь, поднял девушку на руки и вынес на песок.

Она была лёгкая — легче, чем он думал. Он положил её на песок и склонился над ней. Губы у неё были синие, лицо исцарапано, мокрые волосы облепили щёки. На шее, на тонкой цепочке, что-то блеснуло — медальон, наверное. Андрей не думал о медальоне. Он вспоминал, что делал полковой лекарь, когда вытащили из Терека утопленника-казака.

Он перевернул её на живот, на своё колено, головой вниз, и с силой надавил на спину. Раз. Другой. Третий. Изо рта у неё хлынула вода. Он снова надавил — и снова вода. Потом перевернул на спину, приподнял, прижал ухо к груди.

Тишина. Потом — слабо, едва-едва, — удар сердца. И ещё один.

— Ну! — сказал он вслух, сквозь стиснутые зубы. — Ну же! Дыши! Дыши, слышишь!

Он снова перевернул её и снова надавил на спину, и вдруг тело её дёрнулось, судорожно, всё целиком, — и она закашлялась. Страшно, мучительно, с хрипом, выталкивая из себя воду. Кашляла долго, а он держал её, поддерживая голову, и бормотал что-то бессмысленное, ласковое, как бормочут испуганной лошади:

— Ну вот… Ну вот и хорошо… Вот так… Тише, тише… Всё, всё уже… Всё кончилось…

Наконец кашель стих. Она лежала у него на руках и дышала — часто, неглубоко, с присвистом. Потом медленно открыла глаза.

Глаза были серые. Светлые, неожиданно светлые при тёмных бровях — серые, как вода в реке в ненастье. Они смотрели на него, не понимая, мутно и бессмысленно, как смотрят новорождённые. Потом в них появилось что-то — испуг? удивление? отчаяние? — и они наполнились слезами.

— Кто вы? — спросил Андрей. — Как вас зовут? Откуда вы?

Она не ответила. Только смотрела на него, и слёзы текли по её исцарапанным щекам, смешиваясь с речной водой.

Потом глаза её закрылись, и голова бессильно упала ему на плечо.

Он испугался, что она снова перестала дышать, — но нет, дышала. Просто потеряла сознание. Она вся дрожала — мелкой, частой, неудержимой дрожью, — и руки у неё были холодные, как лёд.

Андрей огляделся. Сумерки сгущались. Над рекой висел туман. На мосту, у перил, стоял Буян — умница, не убежал, — и тревожно ржал, перебирая ногами. На песке, у самой воды, лежали Андреевы сапоги — он сбросил их с моста, они упали вниз. А сюртук остался там, наверху.

До Вельского было пять вёрст. До ближайшей деревни, Лебяжьего, — три, но назад, через мост, на другом берегу. Он мог бы отвезти её туда, в избу к старосте. Но что дальше? В Лебяжьем не было ни лекаря, ни даже знахарки. А девушка была в таком состоянии, что ей нужен был тёплый дом, сухая постель, горячее питьё и доктор — немедленно.

Он решил за мгновение. Как в бою.

Подхватив девушку на руки, он поднялся по откосу на мост, к Буяну. Положил её на перила, придерживая, натянул кое-как мокрые сапоги, накинул на неё свой сюртук — сухой, тёплый, пахнущий табаком и конским потом — и закутал её в него, как ребёнка. Потом с трудом, морщась от боли в плече, вскочил в седло и принял её к себе на руки. Голова её легла ему на грудь, мокрые волосы рассыпались по его рубашке.

На перилах моста, в двух шагах, висела серая шерстяная шаль. Андрей не заметил её в сумерках. Если бы заметил — может быть, вся эта история пошла бы по-другому. Но он не заметил.

— Шагом, Буян, — тихо сказал он. — Шагом, брат. Не растряси.

Конь осторожно тронулся с места.

Они ехали через лес, в сгущающихся сумерках, по знакомой дороге. Девушка не приходила в себя. Иногда она начинала дрожать сильнее, и тогда Андрей крепче прижимал её к себе, стараясь согреть. Иногда что-то шептала — неразборчиво, без слов. Один раз, когда Буян споткнулся о корень, она вскрикнула и вцепилась пальцами в его рубашку, — и не отпускала до самого дома.

Андрей смотрел на её лицо в последнем сумеречном свете. Она была очень молода — лет восемнадцать, не больше. Лицо тонкое, бледное, с тёмными, будто нарисованными бровями. На скуле — свежая царапина, на виске — синяк. Руки маленькие, с узкими пальцами, без колец, но мягкие и белые — не крестьянские руки. Платье — дорогое когда-то, голубого шёлка, но разорванное в клочья, перепачканное глиной и тиной. Ни туфель, ни чулок — то есть, один чулок, шёлковый, весь в дырах. Ноги изранены, в крови.

Кто она? Откуда? Барышня? Горничная, сбежавшая от барыни? Гувернантка, обманутая каким-нибудь соблазнителем? Почему она хотела умереть?

Он не знал. Но, глядя на её лицо, он чувствовал странное — то, чего не чувствовал никогда, ни в Петербурге, где был несколько раз влюблён в хорошеньких актрис, ни на Кавказе, где влюбляться было некогда, — ощущение, что держит в руках что-то бесконечно хрупкое и бесконечно драгоценное. И что не отдаст его никому.