Найдёна

Отец сник, опустил голову и больше не произнёс ни слова.

Варя смотрела на Тугарина через стол. Она смотрела на него и думала, что ещё никогда в жизни никого не ненавидела. Даже в детстве, даже когда мать наказывала её несправедливо. А теперь поняла, что такое ненависть: это когда хочется, чтобы человек просто перестал быть. Исчез. Чтобы его стул опустел, и тарелка опустела, и воздух в столовой стал снова чистым.

Тугарин поймал её взгляд и подмигнул.

После обеда он пожелал «осмотреть хозяйство». Отец, совсем пьяный, повёл его по дому. Варя слышала из своей комнаты, как они ходят по запертым залам, как Тугарин сдёргивает чехлы с мебели и хохочет, как стучит кулаком в стены — «гниль! всё гниль!», — как велит своему Фролу записывать. Потом они вышли в парк. Тугарин велел снести беседку над прудом — «на что эта рухлядь» — и вырубить старые липы на аллее — «тень одна, а проку никакого».

Уехал он под вечер. Перед отъездом снова потребовал невесту. Варю вывели на крыльцо, как выводят лошадь из конюшни. Тугарин стоял у коляски, раскрасневшийся от водки, и снова оглядел её с головы до ног.

— Ну, бывай, оса, — сказал он. — В субботу жду. Пришлю за вами свою карету — вашу-то, прадедовскую, на дрова пора. Нет? Своя есть? Ну, как хотите. Только не опаздывайте. Я гостей позвал — полгубернии. Покажу им, какую невесту беру. Губернатор обещался быть! — Он повернулся к матери. — Платье-то сшили? Чтоб не хуже прочих была. Мне перед людьми стыдиться не с руки.

— Сшили, Кирилл Матвеевич.

— То-то. А после смотрин — сразу помолвку. А там через месяц и венчание. Чего тянуть? Я человек немолодой, мне ждать некогда.

Он шагнул к Варе, и она не успела отшатнуться: он поймал её руку своей лапищей и поднёс к губам. Поцелуй был мокрый, долгий, и Варе показалось, что её руку облизала собака.

— Ничего, — сказал он вполголоса, только для неё, и его здоровый глаз смотрел на неё в упор, тяжело и насмешливо. — Ничего, оса. Привыкнешь. Все привыкают. А не привыкнешь — так научу. У меня в Сухом Логе для учения всё есть.

Коляска уехала, подняв пыль. На клумбе остались вмятины от его сапог, а в доме — запах водки, табака и французских духов, который не выветривался до самой ночи.

Вечером Варя пришла к матери.

Елизавета Андреевна сидела в своей спальне у туалетного столика и снимала наколку. Лицо её в свете свечи было усталым и вдруг постаревшим. Она увидела дочь в зеркале и не обернулась.

— Маменька, — сказала Варя от двери. — Вы всё видели. Вы всё слышали. Вы правда хотите отдать меня ему?

Мать долго молчала, вынимая из волос шпильки одну за другой и складывая их в фарфоровую шкатулку.

— Я ничего не хочу, Варвара, — сказала она наконец. — Я давно перестала хотеть. В двадцать лет я хотела выйти за твоего отца. Мне говорили, что он мот и игрок, а я не верила, я любила. Твоя бабушка, моя мать, прокляла меня за этот брак. И вот теперь я сижу в доме, где всё гниль, как изволил выразиться Кирилл Матвеевич, и не могу купить сыну новых сапог. — Она положила последнюю шпильку и посмотрела на дочь в зеркало. — Любовь — это роскошь, Варвара. Для богатых. Мы не богаты. Ты выйдешь за Тугарина, и твой брат будет жить. А со временем… со временем всё сглаживается. Он немолод. Он пьёт. Через десять, через пятнадцать лет ты будешь богатой вдовой и сможешь делать что хочешь.

— Через пятнадцать лет, — повторила Варя. — Маменька, вы слышали, что он сказал про своих жён? Про «учение»?

Мать отвернулась от зеркала.

— Я слышала, что он сказал, — холодно ответила она. — Мужчины многое говорят во хмелю. Иди спать, Варвара. И помолись. Молитва помогает.

Варя постояла ещё мгновение, глядя на материнскую спину, на её прямые худые плечи, — и вдруг поняла, что мать тоже боится. Боится не меньше её самой. Просто страх у неё давно превратился в камень.

— Спокойной ночи, маменька, — сказала Варя и вышла.

В коридоре её поджидала Глаша.

— Барышня, — зашептала горничная, оглядываясь, — я вот что придумала. У меня тётка в Старосельске, просвирня при Никольской церкви. Она бы вас спрятала. А потом… потом бы что-нибудь вышло. Может, в монастырь, может, к кому в услужение…

Варя покачала головой и поцеловала её в веснушчатую щёку.

— Найдут, Глашенька. Найдут у твоей тётки на третий день. Тебя высекут и сошлют, а тётку из просвирен выгонят. И меня всё равно вернут. Нет. Не надо. Я сама.

— Что — сама, барышня? — испугалась Глаша.

— Ничего. Спать иди.

Она ушла к себе, заперлась, села у окна. Ночь была светлая, июньская, почти без темноты. Над парком висела луна, и в её свете было видно, как поблёскивает за деревьями река — Лебедь, тихая, неширокая, но глубокая в омутах. Варя знала её с детства: летом её возили купаться к песчаной косе за мельницей, а зимой катали на санях по льду. Дорога в Сухой Лог шла вдоль реки вёрст пятнадцать, а потом переходила её по старому деревянному мосту у Белой Горки — Лебяжьему, как его называли, потому что весной под ним, на разливе, останавливались лебеди.

Варя смотрела на реку и думала о мосту.

Она ещё не решила. Нет, она ещё ничего не решила — уверяла она себя. Но камень на дне души будто шевельнулся и лёг поудобнее.

Глава 3. Дорога на смотрины

В субботу с утра было ясно и ветрено. Ночью прошёл дождь, прибил пыль, и воздух стоял промытый, прозрачный, пахнущий мокрой землёй и скошенным сеном — в лугах за рекой уже начали косить.

Варю одевали с семи часов. Голубое платье, сшитое старосельской портнихой, вышло нарядным, но не модным: рукава, по губернским понятиям, были слишком узкими, а лиф слишком простым. Мать сама поправила складки, сама приколола к вороту бабушкину гранатовую брошь, сама уложила дочери волосы — гладко, на прямой пробор, с тяжёлым узлом на затылке, как носили в Петербурге три года назад. Руки у матери были холодные и быстрые, и она ни разу не взглянула Варе в лицо.

— Вот так, — сказала она наконец, отступая на шаг. — Хорошо. Ты хорошо выглядишь, Варвара.

Это была первая похвала, которую Варя слышала от неё за много лет. Она почему-то не обрадовалась.

Под платьем, на тонкой цепочке, у неё был спрятан маленький золотой медальон — подарок отца на седьмые именины, ещё в те времена, когда в Ордынцеве давали балы и в зале горели двести свечей. На крышке медальона был выгравирован ордынский герб — такая же полоса и корона, как на карете, — а на обороте надпись: «Вареньке от папеньки. 1828». Внутри, под стеклом, лежала прядь её детских волос и крошечный, с ноготь, акварельный портрет — отец в молодости, в кавалергардском мундире, весёлый и красивый. Варя никогда не снимала медальона. Мать не знала, что она носит его и сегодня.

Глашу с ней не пустили. Накануне вечером мать застала горничную плачущей в людской и услышала, как та честит Тугарина «рябым боровом» и «живодёром». Глашу отослали на скотный двор, на целую неделю, и запретили показываться барышне на глаза. Варя видела из окна, как она уходит, оглядываясь, с узелком в руках, и не посмела даже помахать ей.

Тугарин сдержал слово: в девять часов к крыльцу подкатила его карета — огромная, зелёная, с золочёными колёсами, четвернёй, с форейтором и двумя лакеями. Кучер в шляпе с павлиньим пером сидел на козлах важно, как архиерей. Кирилл Матвеевич, видно, решил показать, что не скупится.

Елизавета Андреевна вышла на крыльцо, посмотрела на карету и поджала губы.

— Мы поедем в своей, — сказала она тугаринскому кучеру. — Передайте Кириллу Матвеевичу нашу благодарность.

— Никак невозможно, сударыня, — ответил кучер, не снимая шляпы. — Кирилл Матвеич строго наказали, чтоб господа в его карете прибыли. Чтоб, значит, перед гостями…

Мать побледнела от оскорбления, но сдержалась. Помолчала. Потом сказала, обращаясь к мужу, тем ровным голосом, каким говорила о самых неприятных вещах:

— Хорошо. Мы с тобой, Алексей, поедем в карете Кирилла Матвеевича. А Варвара поедет в нашей. Одна. — Она повернулась к дочери. — Ты понимаешь почему. Ты не должна приехать к жениху измятой и растрёпанной, а в этой… в этой колымаге нас трясёт всех вместе, как горох в решете. В нашей сиденья мягче. И Евсей правит осторожнее. А там — пусть видят, что у Ордынских своя карета. С гербом.

Варя поняла не всё, но главное поняла: мать не хотела, чтобы губерния видела, как Ордынские приезжают на смотрины в карете жениха, словно бедные родственники, которых подобрали по дороге. Хоть что-то своё. Хоть герб на дверце. Этот последний клочок гордости был так жалок и так понятен, что у Вари защипало в глазах.

— Хорошо, маменька, — сказала она.

Петенька провожал их на крыльце. Его не взяли — мать сочла, что ребёнку нечего делать на взрослом обеде. Он стоял на ступеньках в чистой рубашке, с умытым лицом, и держался изо всех сил, чтобы не заплакать. Варя присела перед ним, не боясь измять голубое платье, и крепко обняла.

— Ты слушайся тут Антипа, — шепнула она. — И не лазай на старую липу, она гнилая.

— Варя, — шёпотом ответил он ей в ухо, — а ты вернёшься?

Она не ответила. Только поцеловала его — в лоб, в глаза, в светлую макушку — и пошла к карете, не оглядываясь, потому что знала: если оглянется, то не сможет сделать того, что задумала.

А что она задумала — она теперь знала твёрдо.

Решение пришло к ней не сразу и не вдруг. Оно вызревало всю эту неделю, с той минуты, когда Тугарин дотронулся до её подбородка мокрыми пальцами. Оно вызревало, пока портниха подшивала подол, пока мать учила её улыбаться, пока отец пил по ночам в тёмной зале. Оно вызрело окончательно прошлой ночью, когда она лежала без сна и слушала, как тикают в коридоре старые часы. И теперь в ней не было ни страха, ни слёз — только странная пустая лёгкость, какая бывает, говорят, у тяжелобольных накануне смерти.

Если она приедет в Сухой Лог — её помолвят. Если её помолвят — через месяц обвенчают. После этого уже ничего нельзя будет изменить. Значит, в Сухой Лог она не приедет.

Дорога туда шла пятнадцать вёрст лесом, вдоль реки, а у Белой Горки, за деревней Лебяжье, переходила реку по старому мосту. Варя знала эту дорогу. Знала, что за третьей верстой начинается подъём на Ведьмину гору, где лошади всегда идут шагом, а Евсей слезает с козел и ведёт коренника под уздцы, потому что колея там глубокая и глинистая, а после дождя в ней легко засесть. Знала, что справа от дороги там густой ельник и глубокий овраг, заросший папоротником в человеческий рост. Знала, что тугаринская карета с родителями поедет впереди и что Евсей, старый и глуховатый, всё внимание отдаёт лошадям, а в окно кареты не смотрит никогда.

Она не думала дальше этого. Дальше было — овраг, лес, река. Дальше было — Лебяжий мост. Она не позволяла себе думать о мосте прямо, только краешком, как трогают языком больной зуб. Но мост был там, впереди, и она знала, что он её ждёт.

Карета тронулась. Тугаринская ехала впереди, грохоча и сверкая золочёными колёсами, их старая, прадедовская, — следом, скрипя на рессорах. Сиденья в ней и правда были мягкие, обитые выцветшим лазоревым шёлком, с кистями, с запахом пыли, старой кожи и лаванды, которую мать когда-то зашивала в подушки. Здесь Варю возили в детстве в гости и к обедне; здесь она засыпала на коленях у няньки, возвращаясь в зимних сумерках с ёлки у предводителя. Она погладила рукой потёртый шёлк, как гладят на прощание любимую собаку.

Мимо поплыли знакомые места. Пруд. Мельница. Деревня Ордынка — двадцать изб, оставшихся у Ордынских от прежних двухсот душ, — с покосившейся часовней и колодцем-журавлём. Бабы у колодца остановились, глядя на кареты, а одна, старая Матрёна, перекрестила барышню. Варя видела это в окно и тоже перекрестилась.

Потом начался лес.

Дорога пошла вдоль реки, то приближаясь к ней, то уходя в сторону. Сквозь стволы сосен поблёскивала вода — серая, рябая от ветра. Пахло хвоей и мокрым песком. В вершинах сосен шумело, и этот шум был похож на далёкий морской прибой — так, по крайней мере, думала Варя, никогда не видевшая моря. Она смотрела в окно и прощалась со всем, что видела: с соснами, с рекой, с белыми облаками в синем небе, с иван-чаем на обочине, с кукушкой, которая начала куковать где-то в чаще и вдруг смолкла, не досчитав и до пяти.

«Даже кукушка знает», — подумала Варя и почему-то улыбнулась.

На третьей версте дорога пошла в гору. Карета накренилась назад, лошади замедлили шаг. Впереди, за поворотом, тугаринская четвёрка уже тянула в подъём, и оттуда донёсся сочный голос кучера с павлиньим пером, ругающего лошадей. Потом карета остановилась, качнулась, снова тронулась — и Варя услышала, как Евсей кряхтя слезает с козел.

— Но-о, милые, — забормотал старик. — Но, родимые… Тяни, Серко, тяни… Эх, грязища-то, господи…

Карета поползла в гору — медленно, шагом, переваливаясь на ухабах. Справа за окном потянулся ельник, тёмный и густой, а за ним — край оврага, заросший папоротником.

Варя сидела неподвижно. Сердце у неё стучало так громко, что, казалось, его слышно даже снаружи.

«Сейчас, — сказала она себе. — Сейчас или никогда».

Она сняла белые лайковые перчатки, которые мать велела не снимать до самого Сухого Лога, и аккуратно положила их на сиденье. Потом отстегнула гранатовую брошь и положила рядом с перчатками. Брошь была материна, бабушкина, ордынская. Пусть останется им. Её можно продать. За неё дадут рублей двести — Петеньке на сапоги и на книжки.

Потом она достала из ридикюля маленький карандаш и клочок бумаги — она приготовила их заранее, ещё дома, — и написала, не давая себе времени задуматься:

«Маменька, папенька, простите меня. Я не могу. Не ищите. Петеньку поцелуйте. В.»

Написала — и сразу поняла, что «не ищите» ни к чему. Искать будут. Но зачёркивать не стала. Сложила записку вдвое и подсунула под брошь.

Потом сняла с плеч тонкую кружевную накидку — она могла зацепиться за ветки — и, подумав, всё же взяла с сиденья простую серую шаль, которую Глаша сунула ей утром тайком, «на случай, если продует». Шаль она набросила на голову и плечи, прикрыв голубое платье.

Карета ползла в гору. Евсей бормотал что-то лошадям, глухой голос его доносился спереди. Впереди, за поворотом, грохотала тугаринская четвёрка, и родители, конечно, не смотрели назад: из тяжёлой кареты с задёрнутыми от пыли занавесками назад не видно вовсе.

Варя взялась за ручку правой дверцы — той, что выходила на овраг, прочь от Евсея, который шёл у левого, ближнего к обочине коренника. Ручка была тугая, ржавая, — она нажала изо всех сил, и дверца с тихим скрипом подалась.

В лицо пахнуло лесом.

Внизу медленно плыла земля — мокрая глина колеи, корни, мох, а за ними, в полутора шагах, обрыв и ковёр папоротника. Карета двигалась не быстрее, чем идёт человек, но земля плыла и плыла, и Варе вдруг стало так страшно, как не было ни разу за эту неделю. Она вцепилась в дверцу и замерла.

«А если сломаю ногу? — мелькнуло в голове. — Если закричу? Если Евсей услышит?»

И тут же — спокойно и ясно, тем новым, холодным голосом, который появился в ней прошлой ночью:

«Тогда тебя посадят обратно в карету и отвезут к Тугарину. И ты будешь жить с ним. Двадцать лет. Каждый день. Каждую ночь».

Она зажмурилась и прыгнула.

Удар о землю был сильнее, чем она думала. Её подбросило, развернуло, ударило плечом о корень, и она покатилась вниз по склону, сквозь папоротник, сквозь колючий малинник, сквозь мокрые ветки, хлеставшие по лицу. Голубое платье трещало, цепляясь за сучья. Небо и земля менялись местами, и в какой-то миг она увидела над собой высокие ели, а за ними — кусочек синего неба с облаком, похожим на лебедя. Потом что-то тупо ударило её в бок, и она остановилась.

Она лежала на дне оврага, в мокрой траве, у самого ручья. Над ней смыкался папоротник — огромные зелёные веера, сквозь которые пробивалось солнце. Было очень тихо. Где-то наверху, далеко-далеко, скрипели колёса и бормотал Евсей:

— Но-о, милые… Ещё чуток… Вот так, вот так, родимые…

Скрип и бормотание удалялись. Евсей ничего не заметил. Глухой, старый Евсей, который тридцать лет возил Ордынских и ни разу не заглянул в окно кареты, потому что господам негоже, чтобы кучер на них глядел.

Варя лежала и слушала, как затихают колёса. Потом их не стало слышно совсем. Остался только шум леса, журчание ручья и стук её собственного сердца.

Она попробовала пошевелиться. Болело плечо, болел бок, саднило лицо, исцарапанное ветками, — но руки и ноги слушались. Ничего не сломано. Она села, потом, держась за ствол молодой осинки, встала. Голубое платье было порвано в трёх местах и перепачкано глиной. Волосы, которые мать укладывала целый час, рассыпались и висели мокрыми прядями. Одна туфелька пропала где-то на склоне. Серая Глашина шаль, как ни странно, уцелела — она зацепилась за куст тут же, рядом. Варя сняла её, закуталась и вдруг засмеялась — тихо, нервно, сама не понимая чему.

Она сделала это. Она выпрыгнула из кареты на ходу, как героиня тех французских романов, которые мать запрещала ей читать и которые она всё-таки читала ночами при свечке, таская из отцовского шкафа. Она свободна.

Смех оборвался так же внезапно, как начался.

Свободна — для чего?

Через полчаса, самое большее через час карета Ордынских въедет во двор Сухого Лога. Евсей откроет дверцу — и найдёт пустое сиденье, перчатки, брошь и записку. Мать закричит — нет, мать не закричит, мать никогда не кричит, — мать побелеет и сожмёт губы. Отец схватится за голову. Тугарин… Варя представила себе Тугарина — его багровое лицо, его белый глаз, его голос, как из бочки, — и её снова затрясло. Он поднимет на ноги всех. Своих лакеев, своих конюхов, своего Фрола. Губернатор, которого он позвал на обед, пошлёт исправника. К вечеру весь уезд будет знать, что дочь Ордынских сбежала от жениха. Её будут искать с собаками, как беглую крепостную. И найдут. Обязательно найдут. Куда может уйти девушка в рваном голубом платье и одной туфельке?

И тогда — позор. Позор на всю губернию. Тугарин, может быть, всё равно женится на ней — назло, чтобы проучить, — но теперь уже не как на дворянке «с кровью», а как на беглой, на опозоренной. И «учение», о котором он говорил, начнётся в первый же день. А если не женится — то предъявит векселя. И Петенька останется нищим. Из-за неё.

Варя стояла на дне оврага, кутаясь в Глашину шаль, и смотрела на ручей. Ручей бежал между камней, торопливо и весело, туда, где за деревьями поблёскивала река.

Река. Лебедь. Лебяжий мост.

Она знала, что так и будет. Знала с самого начала. Прыжок из кареты не был спасением — он был только первым шагом. Мать скажет: «Она утонула». И это будет не позор, а горе. Горе можно пережить. Над утопленницей не смеются. Её жалеют. А Тугарин… Тугарин, может быть, пожалеет хоть немного и не станет добивать семью, у которой отнял дочь. Ведь даже он, наверное, побоится греха.

А если не побоится — что ж. Её это уже не будет касаться.

Варя перекрестилась, поправила на голове шаль и, прихрамывая — одна нога в туфельке, другая в одном шёлковом чулке, — пошла вдоль ручья вниз, к реке.

Глава 4. Лебяжий мост

Ручей вывел её к реке через полверсты. Лес расступился, и Варя оказалась на высоком песчаном берегу, поросшем редкими корявыми соснами. Внизу, под обрывом, текла Лебедь — здесь широкая, спокойная, с длинными песчаными отмелями, на которых сидели кулики. На том берегу тянулись заливные луга, и по ним, как цветные точки, двигались косари. Ветер доносил оттуда обрывки песни.

Варя села на корень сосны и уставилась на воду.

Никто её не искал — пока. Было, наверное, около полудня: солнце стояло высоко и жгло сквозь шаль. Она представляла себе, что делается сейчас в Сухом Логе, и не могла остановиться. Вот карета въезжает во двор. Вот Тугарин выходит на крыльцо — в малиновом сюртуке, с гостями за спиной. Вот лакей открывает дверцу… Вот пустое сиденье. Вот мать.

Ей стало так жалко мать, что она заплакала — впервые за весь этот день. Плакала долго, уткнувшись лицом в колени, и косари на том берегу пели, и кулики перелетали с отмели на отмель, и всему этому миру не было никакого дела до девушки в рваном голубом платье.

Потом слёзы кончились, и стало пусто.

Она встала и пошла по берегу вверх по течению — туда, где, она знала, через десять вёрст будет Белая Горка и мост. Шла медленно: босая нога — туфельку с другой ноги она тоже сбросила, потому что идти в одной было ещё неудобнее, — скоро разбилась о корни и камни. Платье цеплялось за кусты. Хотелось пить, и она спустилась к воде и пила из горсти — вода была тёплая у берега, пахла тиной и солнцем.

По дороге ей встретился только один человек — мальчик-подпасок лет восьми, который сидел на пне у края леса и плёл кнут из лыка. Коровы бродили по опушке, позвякивая колокольцами. Мальчик уставился на Варю круглыми глазами, будто увидел лешачиху.

— Ты чья? — спросил он наконец.

Варя хотела ответить — и не смогла. Губы не послушались. Она только покачала головой и прошла мимо. Мальчик долго смотрел ей вслед, а потом, видно, испугавшись, перекрестился и погнал коров в другую сторону.

«Вот и всё, — подумала Варя. — Я уже не чья. Ничья».

Она не знала тогда, что эта первая минута немоты — когда язык вдруг отказался произнести её имя — станет началом всего остального.

День тянулся бесконечно. Солнце перевалило за полдень, потом стало клониться к лесу. Варя несколько раз садилась отдыхать, засыпала на минуту и просыпалась с колотящимся сердцем, потому что ей чудился лай собак. Но собак не было. Однажды издалека, с дороги, донёсся стук копыт — много лошадей, быстро, — и чей-то крик. Она забилась под куст можжевельника и лежала там, не дыша, пока стук не затих. Это могли быть люди Тугарина. Могли быть просто проезжие. Она не знала. Но после этого пошла уже не берегом, а лесом, подальше от дороги, продираясь через подлесок.

Она думала о многом в этот долгий день.

Думала об отце — каким он был раньше, когда она была маленькой. Как он учил её ездить верхом на смирной белой кобыле Ласточке и смеялся, когда она падала. Как читал ей на ночь «Руслана и Людмилу» — по новой, только что вышедшей книжке, — и изображал голоса: Черномора, Головы, Наины. Как однажды зимой, на святках, нарядился медведем и пришёл в детскую, и она визжала от страха и восторга. Где теперь этот весёлый человек? Его съели карты, как волк съедает овцу, — сначала понемногу, потом целиком.

Думала о Петеньке. Он, наверное, уже знает. Антип, или Глаша, или кто-нибудь из прибежавших из Сухого Лога сказал ему. Он, наверное, плачет. Или нет — он, наверное, не плачет, он держится, как держался сегодня утром на крыльце, сжав кулачки. «Я стану гусаром и вызову его на дуэль». Варя улыбнулась сквозь слёзы. Нет, Петенька, ты не станешь гусаром. Ты станешь кем-нибудь умным и спокойным — учёным, или доктором, или чиновником, и у тебя будет жена, и дети, и ты будешь рассказывать им про тётю Варю, которая утонула в реке, когда ты был маленьким. И они будут бояться ходить к реке.

Думала о себе — и о том, что ей восемнадцать лет и она ничего не видела в жизни. Ни Петербурга, ни моря, ни гор, ни Италии, о которой столько читала. Она ни разу не танцевала мазурку с кем-нибудь, кто ей нравился. Ни разу никто не писал ей стихов. Ни разу никто не смотрел на неё так, как смотрят герои в романах на героинь — будто во всём мире больше никого нет. Она никогда никого не любила.

И уже не полюбит.

Эта мысль была самой горькой. Горше страха, горше стыда, горше жалости к матери. Она остановилась среди леса и громко, вслух, сказала — голос её прозвучал хрипло и странно в тишине:

— Господи, ну почему? Ну почему так?

Лес не ответил. Только дятел застучал где-то в вершине сосны — сухо, деловито, будто отсчитывал время.

К вечеру она вышла к Белой Горке.

Это было высокое место над рекой, где берег поднимался известняковым обрывом — белым, потому и Горка. Внизу, под обрывом, Лебедь делала крутую излучину и разливалась широким тёмным омутом, о котором в окрестных деревнях рассказывали страшное: что дна у него нет, что там живёт водяной и что каждый год омут берёт себе одного человека. Через омут, чуть выше по течению, был перекинут мост — старый, деревянный, на высоких дубовых сваях, почерневших от времени. С моста вниз было сажени три, не меньше. Варя помнила, как в детстве, проезжая по нему в карете, всегда зажмуривалась от страха.