Найдёна

Найдёна

Глава 1. Ордынцево

В тот год липы в Ордынцеве зацвели поздно, будто и они не знали, стоит ли стараться для дома, который вот-вот уйдёт с молотка. Старый парк, разбитый ещё при прадеде, при светлейшем князе, зарос крапивой и бузиной; беседка над прудом покосилась, и на её облупленных колоннах сидели по утрам галки. Но издали, с большой дороги, усадьба всё ещё казалась такой, какой её помнили в губернии лет тридцать назад: белый дом с бельведером, флигели, оранжерея с выбитыми теперь стёклами, аллея, уходящая к реке. Издали всегда кажется лучше, чем есть на самом деле. Варвара Алексеевна Ордынская знала это лучше многих.

Ей минуло восемнадцать в апреле. Именин не праздновали: нечем было. Мать, Елизавета Андреевна, подарила ей тогда старинную брошь с гранатами — последнюю из бабушкиных вещей, что ещё не отправилась к закладчику в губернский город, — и сказала, не глядя в глаза:

— Носи. Скоро тебе понадобится выглядеть прилично.

Варя тогда не поняла, к чему это сказано. Поняла позже.

Утро, с которого начинается эта история, было тихое и душное, какие бывают в конце июня перед грозой. Варя сидела у окна в своей маленькой комнате под самой крышей — большие комнаты второго этажа давно стояли запертыми, с мебелью под холстинными чехлами, — и штопала чулок. Штопать её научила няня, покойная Аграфена, ещё лет в десять, когда в доме было двенадцать человек одной только женской прислуги и барышне никакой надобности в штопке не было. «Учись, касатка, — говорила нянька, — бог знает, что в жизни пригодится». Пригодилось.

За окном по двору бродили куры. Кучер Евсей, единственный, кроме повара, мужик, оставшийся при доме, мыл у колодца старую карету — ту самую, с гербом на дверце, в которой когда-то возили бабушку ко двору. Герб был наполовину стёрт: золотая полоса через лазоревое поле и над ней выцветшая корона. Варя смотрела, как Евсей трёт дверцу тряпкой, и думала, что карету моют неспроста. Её не мыли с Пасхи.

В дверь постучали — коротко, два раза, как стучала только Глаша.

— Барышня, — горничная просунула в щель круглое веснушчатое лицо, — вас маменька в гостиную просят. И папенька там. И… — она запнулась, — и лицо у них такое, будто кого хоронить собрались.

— Глаша! — укоризненно сказала Варя, но сердце у неё упало.

— Да я что, я ничего, — Глаша вошла, притворила дверь и зашептала: — Только вчера к папеньке опять приезжал тот, толстый, из города. Приказчик ихний. Я в буфетной была, всё слышала. Про векселя говорили. И про вас, барышня.

— Про меня?

— Про вас. Приказчик сказал: «Кирилл Матвеич ждать долее не намерены. Либо дело, либо суд». А папенька ваш ему: «Передайте, что будет дело». И голос такой, барышня… — Глаша вдруг всхлипнула. — Будто не свой.

Варя отложила чулок. Пальцы у неё стали холодными, хотя в комнате было душно.

Кирилл Матвеевич Тугарин. Это имя она слышала в доме последние два года чаще, чем молитву. Его произносили шёпотом, его произносили со злостью, его произносил отец, когда, пьяный, ходил ночами по тёмной анфиладе и бормотал что-то про пиковую даму и про то, что «не может быть, не может такого быть, чтобы трижды подряд». Тугарин был человек известный во всей губернии. Сын винного откупщика, он сам держал откупа в трёх уездах, имел полотняную фабрику, два винокуренных завода и, по слухам, больше денег, чем казна губернская. Лет пять назад он купил себе дворянство — вернее, получил его за пожертвования на богоугодные заведения и за какую-то услугу, о которой говорили неохотно, — и с тех пор стал скупать земли разорившихся помещиков. Ордынцево было следующим.

Варя видела его однажды, издали, на губернском балу три зимы назад. Её тогда впервые вывезли, и она запомнила лишь огромную фигуру у колонны, багровое лицо и то, как расступались перед ним люди — не из уважения, а как расступаются перед телегой, которая едет, не разбирая дороги.

— Иди, Глаша, — сказала она. — Скажи, что я сейчас.

Она оправила платье — серое, домашнее, в третий раз перешитое, — пригладила волосы перед тусклым зеркалом. Из зеркала на неё смотрела худенькая девушка с бледным лицом, тёмными, почти чёрными бровями и светлыми, неожиданно светлыми при тёмных бровях глазами — серыми, как вода в реке в ненастье. Мать говорила, что глаза у неё отцовские, ордынские. Отец говорил, что материны. Сама Варя не знала, чьи они, и никогда не думала, красива ли она. В Ордынцеве некому было это ей сказать.

Гостиная внизу была единственной из парадных комнат, которую ещё держали открытой — для визитов, которых почти не бывало. Здесь сохранились старые штофные обои, вытертые на углах, клавикорды, на которых Варю учила играть мать, и большой портрет прадеда в генеральском мундире. Прадед смотрел со стены сурово и чуть презрительно, будто знал, во что превратится его род.

Отец стоял у окна спиной к двери. Алексей Петрович Ордынский был ещё не стар — ему не было и пятидесяти, — но последние годы так согнули его, что он казался стариком. Он похудел, сюртук висел на нём, как на вешалке, руки дрожали по утрам. Варя любила его — той жалкой и стыдливой любовью, какой дети любят отцов, о которых в уезде говорят с усмешкой. Когда-то он был весел, щедр, пел цыганские романсы под гитару и сажал её, маленькую, на седло перед собой. Потом начались карты.

Мать сидела в кресле у остывшего камина, прямая, как свеча. Елизавета Андреевна, урождённая княжна Волконская-Задонская, из обедневшей, но гордой ветви, никогда не позволяла себе ни сгорбиться, ни заплакать при людях. Она была всё ещё хороша собой — тонкий профиль, гладко зачёсанные седеющие волосы, кружевная наколка, — но в лице её была та сухая, бесслёзная твёрдость, которой Варя боялась с детства больше, чем отцовских вспышек.

На диване, болтая ногами, сидел десятилетний Петенька, брат. Его, видно, позвали тоже — или он прибежал сам, — и мать не прогнала. Это было странно. Детей в доме при серьёзных разговорах не держали.

— Сядь, Варвара, — сказала мать.

Варя села на край стула.

Отец не обернулся. Мать сложила руки на коленях.

— Ты взрослая девушка, — начала она ровным голосом, будто читала по писаному. — Ты знаешь, в каком положении находится наше семейство. Не стану скрывать от тебя: положение это хуже, чем ты думаешь. Имение заложено в Опекунском совете, и проценты не плачены второй год. Сверх того, твой отец… — тут голос её чуть дрогнул, но сразу выпрямился, — твой отец выдал векселя на сумму, которой нам не собрать, хоть бы мы продали всё до последней ложки. Векселя эти скуплены одним человеком. Ты знаешь, каким.

— Тугариным, — выговорила Варя.

Отец у окна дёрнул плечом.

— Кириллом Матвеевичем Тугариным, — поправила мать. — Он предъявит их ко взысканию в июле. Это значит — опись. Ордынцево пойдёт с торгов. Мы окажемся на улице. Петеньку не на что будет определить ни в корпус, ни в гимназию. Отца твоего, — она сделала паузу, — могут посадить в долговую яму.

Петенька перестал болтать ногами и испуганно посмотрел на отца.

— Однако, — продолжала Елизавета Андреевна, — есть выход. Кирилл Матвеевич человек деловой, и он сделал нам предложение. Он готов уничтожить векселя, выкупить имение из залога и положить на имя Петеньки капитал, достаточный для его воспитания. На одном условии.

Варя уже знала, на каком. Она знала это с той минуты, как Глаша сказала «и про вас». Знала, может быть, ещё с апреля, с гранатовой брошки. Но когда мать произнесла это вслух, Варе показалось, что пол под стулом поехал куда-то вбок.

— Он просит твоей руки.

Стало очень тихо. Слышно было, как за окном Евсей плещет водой на карету и как жужжит на стекле муха.

— Маменька, — сказала Варя, и собственный голос показался ей чужим, — ему… ему ведь за пятьдесят.

— Пятьдесят два, — сказала мать. — Это не возраст для мужчины.

— Говорят, он двух жён похоронил.

— Говорят многое. Люди злы и завистливы. Его жёны умерли — одна родами, другая от чахотки. На всё воля божья.

— Говорят, он их бил.

— Варвара! — мать впервые повысила голос. — Довольно. Я не стану слушать кухонные сплетни.

Варя повернулась к отцу.

— Папенька…

Он наконец обернулся. Лицо у него было серое, глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от слёз. Он смотрел на дочь так, будто хотел что-то сказать и не мог. Губы у него задрожали.

— Варенька, — выговорил он хрипло. — Голубушка моя. Я… это я виноват. Всё я. Ты прости меня, если можешь. Но другого выхода нет. Я думал, искал… Нет его.

— Вы проиграли ему, — сказала Варя. Это не был вопрос.

Отец закрыл лицо руками.

— Трижды, — глухо сказал он сквозь пальцы. — Трижды подряд на пиковую даму. Не может быть такого, понимаешь, не может! Я двадцать лет играю, я знаю, как ложится карта. Не может…

— Алексей, — холодно сказала мать. — Не при детях.

Он замолчал и снова отвернулся к окну.

Варя сидела, глядя на свои руки. На указательном пальце был след от иголки — маленькая красная точка. Она смотрела на эту точку, будто от неё зависело всё на свете.

— А если я откажусь? — спросила она.

Мать ответила не сразу. Она поднялась, подошла к дивану и положила руку на светлую голову Петеньки.

— Тогда, — сказала она, — твой брат вырастет нищим. Твой отец умрёт в тюрьме. А я пойду в приживалки к кузине Задонской, которая будет каждый день напоминать мне, как я вышла замуж по любви. Ты этого хочешь?

— Маменька…

— Я спрашиваю: ты этого хочешь?

Петенька вдруг заплакал — тихо, по-детски, не понимая и всё понимая. Он смотрел на сестру мокрыми глазами, и Варя не выдержала этого взгляда.

— Нет, — прошептала она. — Не хочу.

— Вот и хорошо, — мать убрала руку с головы сына. — Тогда разговор окончен. Кирилл Матвеевич желает видеть тебя у себя в имении. Он даёт обед в честь своих именин в будущую субботу, и мы приглашены. Это будут смотрины. Он хочет — так он выразился — «поглядеть товар поближе», прежде чем объявлять помолвку.

Отец у окна застонал, как от зубной боли.

— Лиза, ради бога…

— Я лишь повторяю его слова, Алексей. Пусть она знает, с кем имеет дело. Это лучше, чем питать иллюзии. — Елизавета Андреевна снова повернулась к дочери, и на миг в её сухих глазах промелькнуло что-то похожее на жалость. Но лишь на миг. — Тебе пошьют новое платье. Я продала серебряный сервиз. Ты поедешь в голубом, с бабушкиной брошью. И ты будешь любезна. Ты поняла меня, Варвара? Любезна.

Варя встала. Ноги держали её плохо.

— Я поняла, маменька, — сказала она. — Позвольте мне уйти.

— Ступай.

Она вышла, не помня как, прошла через пустую залу с зачехлённой мебелью, через буфетную, где Глаша, всё слышавшая у двери, бросилась было к ней, — и, не остановившись, выбежала на заднее крыльцо, а оттуда в парк.

Парк встретил её запахом нагретой крапивы и стоячей воды. Она бежала по заросшей аллее, путаясь в подоле, и остановилась лишь у старой беседки над прудом. Там она опустилась на гнилую ступеньку и только тогда заплакала — без звука, как плакала всегда, с детства, чтобы мать не услышала и не сказала, что ордынские девицы не ревут, как кухарки.

Галки снялись с колонн и закружились над прудом. Вода была зелёная, затянутая ряской, и в ней отражалось белёсое, душное небо.

Сколько она просидела так, Варя не знала. Солнце сдвинулось, тень от беседки легла на воду. Наконец на аллее послышались шаги, и Глаша, запыхавшаяся, с её шалью в руках, опустилась рядом на ступеньку.

— Барышня, голубушка, — горничная накинула шаль ей на плечи, хотя было жарко, и обняла её, как обнимала, бывало, нянька. — Ну что вы, ну не надо… Ох, господи, господи, за что же это…

— Глаша, — сказала Варя, глядя на воду, — ты видела его? Тугарина?

Глаша помолчала.

— Видела, — неохотно сказала она. — Позапрошлый год, на ярмарке в Старосельске. Он с крыльца лавки мужика плетью стегал. За то, что тот ему дорогу не уступил.

Варя закрыла глаза.

— Какой он?

— Да что говорить, барышня…

— Скажи.

— Здоровый, — выдохнула Глаша. — Как боров, прости господи. Лицо рябое, красное, а один глаз белый, с бельмом — говорят, в драке ему выбили, когда он ещё по кабакам сидельцем был. Голос как из бочки. И руки… руки как лопаты, в перстнях. Ох, барышня, да не слушайте вы меня, дуру! Может, он и ничего, может, он вас любить будет, на руках носить…

Варя покачала головой.

— Он сказал «поглядеть товар», Глаша. Товар. Меня покупают, как лошадь на ярмарке. Как Петенькиного пони, которого продали в прошлом году за долги.

Глаша не нашлась, что ответить, и только крепче прижала её к себе.

Вечером Варя не вышла к ужину. Она сидела у окна в своей каморке и смотрела, как над парком собирается гроза. Небо на западе почернело, потом вспыхнуло; первые тяжёлые капли ударили по железу крыши. Она думала. Думала о том, что могла бы уйти в монастырь — но для этого нужен вклад, а вклада нет. Могла бы бежать — но куда? У неё не было ни денег, ни друзей, ни родни, которая приютила бы её против воли родителей. Кузина Задонская выдала бы её матери в тот же день. Могла бы пойти в гувернантки — но кто возьмёт в гувернантки девушку без рекомендаций, сбежавшую от жениха? Её вернут. По закону дочь принадлежит отцу, пока не принадлежит мужу. Её найдут и вернут — с полицией, с позором, — и тогда мать не станет больше говорить о любезности.

Гром ударил прямо над домом, так что задребезжали стёкла. Варя вздрогнула и вдруг подумала, совсем просто и ясно, как думают о погоде: «А можно ведь и умереть».

Мысль эта испугала её. Она перекрестилась, встала, зажгла свечу перед маленьким образком Богородицы, доставшимся от няни, и долго молилась — сбивчиво, своими словами, прося чуда, которого, она знала, не будет.

Но мысль не ушла. Она легла где-то на самом дне души, как камень на дне пруда, и Варя чувствовала её там всю неделю — пока портниха из Старосельска шила голубое платье, пока мать учила её, как держать веер и как отвечать на вопросы, пока отец, не глядя ей в глаза, бродил по дому и пил, пока Петенька ходил за ней по пятам, словно боялся, что сестра исчезнет.

Он будто чувствовал. Дети всегда чувствуют.

— Варя, — спросил он однажды вечером, забравшись к ней на кровать, — а если ты выйдешь за этого… за Тугарина, ты к нам приезжать будешь?

— Буду, Петенька.

— А он злой?

— Не знаю. Наверное.

— Я, когда вырасту, — сказал Петенька серьёзно, — стану гусаром и вызову его на дуэль. И убью. И ты тогда опять домой вернёшься.

Варя засмеялась сквозь слёзы и поцеловала его в макушку, пахнущую сеном и солнцем.

— Не надо никого убивать, глупый. Спи.

Он уснул у неё на руках, а она сидела в темноте и думала, что никогда, ни за что на свете не позволит, чтобы из-за неё брат стал нищим. И никогда, ни за что на свете не станет женой человека, который стегает мужиков плетью и называет её товаром.

Между этими двумя «никогда» не было никакого пути. Только тот камень на дне.

Глава 2. Жених

Он приехал сам, не дожидаясь субботы.

Это случилось в среду, около полудня. Варя была в саду — собирала с Петенькой смородину, ту, что ещё родилась на одичавших кустах у оранжереи, — когда на дороге за прудом поднялась пыль и послышался тяжёлый, неторопливый стук колёс. Петенька вскарабкался на ограду и закричал:

— Варя! Коляска! Четвернёй! Ой, какие кони — вороные, все четыре, как один!

Варя выпрямилась, держа в руке корзинку. У неё почему-то сразу ослабели колени.

Коляска была новая, лаковая, на английских рессорах, с кучером в бархатной безрукавке и с лакеем на запятках. Она прокатила по аллее, не сбавляя хода, распугала кур и остановилась у самого крыльца, так что передние кони едва не взошли на ступени. Лакей соскочил и откинул подножку. Коляска качнулась, просела на одну сторону — и из неё, кряхтя, выбрался человек.

Глаша не солгала. Скорее, она пожалела барышню.

Кирилл Матвеевич Тугарин был огромен — не высок, а именно огромен, широк, как дверной проём, с короткой бычьей шеей, на которой сидела крупная, коротко стриженная голова. Лицо у него было красное, изрытое оспой, с толстыми губами и тяжёлой, выдвинутой вперёд челюстью. Левый глаз — маленький, тёмный, быстрый — смотрел цепко и насмешливо; правый был мутно-белый, неподвижный, и от этого казалось, что Тугарин смотрит одновременно на тебя и куда-то сквозь, в стену. Одет он был богато и безвкусно: сюртук малинового сукна, жилет, расшитый золотом, на пальцах — по два перстня, на брюхе — толстая золотая цепь. Пахло от него — Варя почувствовала это даже с другого конца двора — табаком, потом и какими-то крепкими французскими духами, которые не столько перебивали, сколько подчёркивали первые два запаха.

Он постоял на крыльце, огляделся, сплюнул в сторону и громко, на весь двор, сказал своему лакею:

— Ну и сарай. Ну и развалина. Это за неё я, выходит, восемьдесят тысяч отдаю? Ладно, Фрол, запиши: крышу перекрыть, флигель снести. Оранжерею эту… — он махнул рукой в перстнях, — к чертям.

Потом заметил Варю.

Она стояла у кустов, с корзинкой, в старом ситцевом платье и соломенной шляпке, с руками, перепачканными смородиной. Бежать было поздно. Тугарин прищурил здоровый глаз, усмехнулся и неторопливо, вразвалку, пошёл к ней прямо по клумбе — по тем немногим флоксам, которые мать ещё сажала каждую весну.

Петенька соскочил с ограды и встал перед сестрой.

— Это ещё что за щенок? — удивился Тугарин.

— Я не щенок, — звонким от страха голосом сказал Петенька. — Я Пётр Алексеевич Ордынский. А вы ходите по маминым цветам.

Тугарин запрокинул голову и захохотал. Смех у него и вправду был как из бочки — гулкий, раскатистый, без всякого веселья.

— Ишь ты! Пётр Алексеевич! Ну, Пётр Алексеевич, ступай-ка ты, брат, к маменьке и скажи, что зять приехал. Будущий. А цветы — что цветы. Новые посадим. У меня садовник немец, он тут такие розаны разведёт — ахнешь.

Петенька не двинулся. Варя положила ему руку на плечо.

— Иди, Петя, — сказала она. — Скажи маменьке.

Мальчик оглянулся на неё, на Тугарина — и побежал к дому.

Они остались вдвоём у смородиновых кустов. Тугарин подошёл совсем близко, и Варя заставила себя не отступить. Она подняла голову и посмотрела ему в лицо — в здоровый глаз, потому что смотреть в белый было невыносимо.

— Так вот ты какая, — сказал он, разглядывая её откровенно, сверху вниз и снизу вверх, как разглядывают лошадь, — от шляпки до стоптанных башмаков. — Тощая. Бледная. Ну да ничего, откормим. Бабе мясо нужно, а то какая от неё радость. Шляпку-то сними.

Варя не пошевелилась.

— Сними, говорю.

Он протянул руку — тяжёлую, красную, с перстнями, — и сам сдёрнул с неё шляпку. Тёмные волосы, кое-как подколотые, рассыпались по плечам. Тугарин присвистнул.

— О! Вот это дело. Волосы — хороши. Глаза — ничего, хоть и злые. — Он взял её двумя пальцами за подбородок и повернул лицо к свету, сначала в одну сторону, потом в другую. Пальцы были влажные и горячие. — Зубы покажи.

Варя рванулась, высвобождая подбородок. Корзинка упала, смородина рассыпалась по траве красными каплями.

— Я не кобыла, сударь, — сказала она, и голос у неё звенел.

Тугарин посмотрел на неё с интересом, будто увидел что-то неожиданное — например, что кобыла вдруг заговорила по-французски.

— С норовом, — сказал он одобрительно. — Это ничего. Это даже хорошо. Норовистых я люблю — их объезжать интереснее. Покойница моя, Агафья, тоже по первости с норовом была. А через полгода по струнке ходила. И ты будешь.

Он нагнулся, поднял её шляпку, отряхнул о колено и нахлобучил ей на голову — криво, набок.

— Вот так. А зубы потом посмотрю. Успеется.

С крыльца уже спешила Елизавета Андреевна — в лучшем своём платье, которое успела надеть за эти несколько минут, с приветливой, натянутой улыбкой. За ней шёл отец, бледный, в наспех застёгнутом сюртуке.

— Кирилл Матвеевич! Какая неожиданность! Какая честь! — Мать протянула руку, и Тугарин, помедлив, приложился к ней толстыми губами. — Мы ждали вас только в субботу… Варвара, что же ты стоишь? Поклонись Кириллу Матвеевичу.

Варя присела в реверансе — машинально, как кукла на пружине.

— Да мы уж познакомились, — Тугарин подмигнул здоровым глазом. — Знатная у вас дочка, Елизавета Андреевна. С перцем. Я, признаться, думал, сонная муха какая, а она — оса! Ха! Ну, это ничего. Я был по делам в Старосельске, дай, думаю, заеду, погляжу, что покупаю. Дом погляжу, землю погляжу. И невесту. Чтобы, значит, в субботу без сюрпризов.

Отец сделал движение, будто хотел что-то сказать, но мать опередила его:

— Разумеется, разумеется. Прошу в дом, Кирилл Матвеевич. Вы с дороги, вам надо отдохнуть. Я велю подать закуску…

— Закуску — это можно, — согласился Тугарин. — Водочки бы. С дороги-то.

Они пошли к дому. Варя осталась одна среди рассыпанной смородины. Её трясло. На подбородке, там, где касались его пальцы, будто горело клеймо. Она вытерла лицо рукавом — раз, другой, третий, — пока кожа не заныла.

К обеду её позвали. Она пошла — мать прислала Глашу с приказанием переодеться и выйти, и в голосе Глаши, передающей приказание, было столько жалости, что Варя не стала спорить.

Обед был жалкий — всё, что смог наскрести повар Антип: щи, жареная курица, пирог с вареньем, наливка из погреба. Тугарин ел много, шумно и жадно, обсасывая куриные кости и вытирая пальцы о скатерть. Пил он ещё больше: графин водки, принесённый из его же коляски, опустел к пирогу. Пил и отец — сначала нехотя, потом всё охотнее, и к концу обеда лицо у него стало мутное, растерянное. Мать почти не ела, сидела прямо и поддерживала разговор — о погоде, об урожае, о губернаторе, — с тем мужеством, которое Варя в другое время назвала бы героическим.

Тугарин говорил о себе. О своих заводах, о своих деньгах, о том, сколько стоит его новый дом в Сухом Логе — «не дом, а дворец, сударыня, у губернатора такого нет», — о том, сколько у него десятин и душ. Говорил, не стесняясь, о покойных жёнах:

— Первая, Агафья, купеческая дочь была, из Твери. Здоровая баба, а родить не смогла — померла с ребёнком вместе. Вторая — из мелкопоместных, Настасья, Анастасия Ивановна. Ту чахотка взяла. Квёлая была, всё плакала. Я ей и доктора выписывал, и на воды хотел везти — не помогло. Слабая порода. — Он посмотрел на Варю через стол. — Мне, сударыня, теперь кровь нужна. Хорошая, старая. Чтобы дети были — дворяне не по бумаге, а по крови. Чтобы, значит, через двадцать лет никакая сволочь в собрании не смела за спиной шептать, что Тугарин из кабатчиков. Вот и выходит, что ваша Варвара Алексеевна мне в самый раз. Порода есть. Прадед — генерал, бабка — фрейлина. А что тощая — откормим.

— Кирилл Матвеевич шутит, — сказала мать с каменной улыбкой.

— Какие шутки! — Тугарин налил себе ещё. — Я, Елизавета Андреевна, человек прямой. Я покупаю — я плачу. Векселя ваши у меня, — он похлопал себя по жилету, по тому месту, где, видно, лежал бумажник, — и я их в огонь брошу в тот же день, как она мне перед алтарём «да» скажет. А до той поры — пусть лежат. Тепло им тут.

Отец вдруг поднял голову.

— Кирилл Матвеевич, — сказал он неожиданно трезвым голосом. — Позвольте спросить. Та игра, у предводителя, на Масленой… Вы помните, кто банк метал?

За столом стало тихо. Тугарин медленно повернул к нему голову, и его здоровый глаз сузился.

— Я метал, — сказал он спокойно. — А что?

— Ничего. Так… Мне всё думается — три раза подряд дама пик. Двадцать лет играю, Кирилл Матвеевич, а такого не видал.

— Не видали — так увидели, — Тугарин усмехнулся и залпом выпил рюмку. — Карта, Алексей Петрович, дура. Она не знает, кто дворянин, а кто нет. Ложится, как ей бог на душу положит. А вы, если сомневаетесь, — он поставил рюмку на стол, и стекло звякнуло о блюдце, — так можете меня к барьеру позвать. Я, правда, стреляю неважно. Зато мой Фрол стреляет хорошо. И векселя мои после вашей смерти перейдут к наследникам. То есть к Елизавете Андреевне. Ей-то будет веселее?