Качели над обрывом

— Отчим. За пролитое молоко. — Она застегнула пуговицы и повернулась. — И за разбитую тарелку. И за ложь. И за смех за столом. И за то, что я на похоронах отца плакала слишком громко — это было потом, когда он уже женился, он вспомнил. Всегда семь ударов. Или пять. Или десять. Счёт ведёт он сам.

Ян сделал шаг к двери. Не к ней — к двери. И Аделина вдруг с ужасом поняла, куда он идёт.

Она вцепилась в его рукав обеими руками, как когда-то в лестницу под дубом.

— Нет. Слышишь? Нет. У него стража, у него грамоты, у него вся ваша деревня в долгу. Он тебя повесит. Или хуже — повесит не тебя, а твою бабку. И меня потом избит за то, что я сводничаю с канатчиками. Ян, пожалуйста. Пожалуйста. У меня в жизни есть один час. Один час на рассвете. Не отнимай его у меня.

Он стоял, глядя на дверь, и Аделина чувствовала под пальцами, как каменеют его мышцы. Потом — медленно, как тогда, во дворе, с кулаками — отпускают.

— Хорошо, — сказал он хрипло. — Хорошо. Но ты мне обещаешь одну вещь.

— Какую?

— Завтра утром ты придёшь на мыс, — сказал Ян. — И послезавтра. И каждое утро, пока нет тумана. И каждое утро ты будешь говорить мне правду — бил он тебя или нет. Никакой больше кухни. Никаких «разумеется». И ещё.

— Что?

Он посмотрел на неё сверху вниз — и вдруг что-то в его лице сломалось и стало мягче.

— И позволишь мне принести бабкину мазь.

Аделина закрыла глаза. Потом кивнула.

Уже в дверях он обернулся.

— А как тебя теперь звать? Аделина? Леди?

— Лина, — сказала она. — Меня так звал отец. Восемь лет меня никто так не звал. А потом пришёл ты. Так что это не совсем была ложь.

Ян кивнул. И ушёл вниз по лестнице, и Аделина слушала, как стихают его шаги, непривычно тяжёлые в парадных сапогах.

Внизу, на повороте, шаги вдруг стихли. Послышались голоса — низкий голос Яна и другой, ровный, спокойный, от которого у Аделины всегда холодело в животе. Слов было не разобрать.

Потом шаги застучали снова — два набора шагов, в разные стороны.

Аделина подошла к окну, чтобы увидеть, как Ян выйдет из ворот. Но окно смотрело на мыс, а не на ворота. На мысу стоял дуб и медленно терял листья.

А вечером Конрад за ужином сказал, не поднимая глаз:

— У нового канатчика на руке шрам. Длинный, как от верёвки. Я видел такой однажды у человека, который спускался по скале. Давно.

Барон не ответил. Но нож, которым он резал мясо, на мгновение замер над тарелкой.

Аделина этого не заметила. Заметила леди Иоланта.

Глава 5. Мечта о качелях

Мазь бабки Веданы пахла не так, как Мартина. В ней не было гусиного жира — был воск, была какая-то смола, тепло и горько пахнувшая сосной, и что-то ещё, от чего кожу сначала холодило, а потом по телу растекалось медленное доброе тепло, как от глотка горячего вина.

Ян принёс её на следующее утро, как обещал, в маленьком роговом футляре с деревянной пробкой. И протянул ей, не глядя.

— Бабка сказала — тонким слоем, на ночь. И не тереть. И чтобы тот, кто мажет, сначала руки вымыл в горячей воде с дубовой корой.

— У меня Марта мажет.

— Я знаю. — Он помолчал. — Бабка спрашивала, для кого. Я сказал — для девушки с мыса. Она долго на меня смотрела, потом полезла в сундук, достала оттуда вот этот футляр, сдула пыль и сказала: «Мазь в старом футляре настоится лучше». А потом добавила: «Этот футляр мне девять лет назад вернули. Пусть опять в замок сходит».

Аделина повертела футляр в пальцах. На его боку была вырезана маленькая чайка над волной.

— Это же герб Корвелей.

— Я заметил. — Ян пожал плечами. — Бабка не сказала, кто ей его прислал. Сказала только, что в замке когда-то были люди, которые лечились у неё. А потом перестали.

Девять лет назад. Аделина считала на пальцах, и сердце у неё билось чаще с каждым пальцем. За год до смерти отца. В тот год, когда мать ещё смеялась на весь двор.

Вечером она отдала футляр Марте. Старуха взяла его, посмотрела на чайку — и вдруг села на край кровати, тяжело, как будто у неё подкосились ноги.

— Откуда у тебя это?

Аделина рассказала. Всё — про мыс, про гагачий пух, про хлеб с тмином, про то, как Ян стоял с белым от ярости лицом в её комнате. Марта слушала молча, и с каждым словом лицо её становилось всё старше и старше.

— Ох, птичка, — сказала она наконец. — Ох, птичка моя. Ты понимаешь, что делаешь?

— Нет, — честно сказала Аделина. — Но я не могу перестать. Там я живая, Марта. А здесь — нет.

Марта ничего не ответила. Она открыла футляр, вымыла руки в горячей воде с дубовой корой, как было велено, и стала мазать. А наставлений в тот вечер больше не было.

Через неделю от старых шрамов остались только тонкие белые ниточки. Марта разглядывала их при свече и качала головой. «Ведьма, — бормотала она. — Как есть ведьма. Ничего за девять лет не растеряла».

Ноябрь пришёл сухим и морозным. Туманы кончились. Каждое утро над морем стояло чистое, звенящее небо, и солнце выходило из воды всё позже и позже — и всё левее, уже не в развилку дуба, а за его ствол. Аделине пришлось выходить позже и возвращаться бегом, и однажды она едва успела задвинуть плиту с чайкой, когда на дворе уже закашлял Брюн.

Но тут случилось странное.

За завтраком леди Иоланта, не поднимая глаз от своего яблока, сказала барону:

— Я распорядилась, чтобы Аделина до восьми часов читала у себя молитвенник. В одиночестве. Девице перед замужеством полезно смирение. Горничным я запретила её беспокоить. Завтракать она будет позже, со мной.

Барон пожал плечами. У него были свои заботы — в столице снова вздули цены на соль, и его счетовод присылал письмо за письмом. Аделина же сидела не дыша.

Перед замужеством.

И ещё — до восьми. До восьми, а не до семи. Лишний час. Ровно тот час, которого ей не хватало, чтобы встречать ноябрьские рассветы.

Она посмотрела на мать. Леди Иоланта резала яблоко на прозрачные дольки и ни разу не подняла глаз.

Но вечером, когда Аделина поднималась к себе, на лестнице её догнал Конрад.

Он не остановил её, не схватил за руку. Просто пошёл рядом, ступенька в ступеньку, как тень. Аделина не смотрела на него. С детства она знала: если Конрад идёт рядом — жди беды. Он никогда не бил её сам. Он просто приносил хлыст.

— У тебя сапоги в глине, — сказал он тихо, без выражения. — У границы подошвы. Красная глина. Такая есть только на Вдовьем мысу. И ещё в расщелине за стеной, где плющ.

Аделина остановилась. Сердце стучало так, что, ей казалось, его слышно на всю лестницу.

— Откуда ты знаешь про расщелину?

Бледные глаза Конрада что-то выразили — впервые на её памяти. Аделина не сразу поняла что. А когда поняла, не поверила.

Это был страх.

— Вытри сапоги, — сказал Конрад и прошёл мимо, наверх, к себе. И уже с верхней площадки, не оборачиваясь, добавил: — Отец смотрит на ноги. Всегда. Ты разве не замечала?

Хлопнула дверь. Аделина осталась стоять на лестнице и долго смотрела на свои туфли. На краю подошвы — и правда — алела тонкая рыже-красная полоска.

В ту ночь она долго тёрла их мокрой тряпкой при свече. И думала о том, что слово «расщелина» прозвучало из уст Конрада так, будто он сам там бывал. Не раз и не два.

— Расскажи мне про кольца, — сказал Ян.

Было восемнадцатое ноября, и впервые за все эти недели на мысе выпал снег. Ненастоящий, тонкий, как сахарная пудра на пироге, — он таял прямо под ногами, но вереск стоял белый, и дуб стоял белый, и абсолютно чёрные, отчётливые, как чернильные кляксы, висели над пропастью два ржавых кольца.

Ян принёс с собой овчину и сидел рядом с ней, завернув их обоих в неё — осторожно, так, чтобы не касаться её спины. Овчина пахла дымом, рыбой и тем самым деревенским хлебом с тмином. Аделина поняла, что теперь так для неё пахнет счастье.

— Про какие кольца? — спросила она.

— Про те, на которые ты смотришь каждое утро, когда солнце уже встало. Сначала смотришь на солнце, потом на кольца. И у тебя делается такое лицо...

— Какое?

Ян подумал.

— Как у мальчишек у нас на пристани, когда они смотрят на большие корабли. Которые уходят в тёплые моря. И знают, что никогда на них не попадут.

Аделина помедлила — и рассказала.

Она рассказала ему всё. Про лестницу, приставленную к дубу. Про запах стружки и табака. Про гвозди во рту и про то, как отец говорил сквозь них, и получалось смешно, и она смеялась, а он делал страшные глаза. Про качели, которые будут летать над морем. Про «качнёшься вперёд — и земли под тобой нет, только небо, совсем как чайка». Про «а назад — и снова дома». Про обещание. Про лето, которое не пришло.

Она не плакала, когда рассказывала. Она даже улыбалась. Это было самое странное — восемь лет она не могла думать об отце без стиснутых зубов, а сейчас, под овчиной, рядом с Яном, воспоминания возвращались к ней тёплыми. Как старые вещи, которые долго лежали в сыром подвале, а потом их вынесли на солнце, и они оказались целы.

Ян слушал, не перебивая. А когда она замолчала, сказал:

— У него был хороший глаз.

— Что?

— У твоего отца. — Ян кивнул на ветвь. — Я эти кольца сто раз снизу видел и всё думал — зачем они там? А они вбиты в самую крепкую часть ветви, там, где она ещё не истончается. И ровно так, чтобы качели на взмахе вперёд уходили за край на сажень, а на взмахе назад возвращались на твёрдую землю. Я недавно считал. Хороший глаз. Он знал, что делал.

Аделина посмотрела на него.

— Ты считал?

— Ну... — Ян вдруг смутился, и Аделина впервые увидела, как у него розовеют уши. — Я же канатчик. Мне интересно. Какая длина, какая нагрузка, какой узел — там же булинь не пойдёт, там надо страховочный с двойным обнесением, и верёвку не пеньковую, пенька на солёном ветру за два года сгниёт, а манильскую, её заморские корабли возят, у нас один купец держит немного на складе, и сиденье из ясеня, дуб тяжело, а сосна треснет на морозе, и ещё надо на кольца надеть медные втулки, чтобы верёвку не тёрло о ржавчину, и...

Он осекся.

Аделина смотрела на него так, будто он только что заговорил на языке ангелов.

— Ты уже всё придумал, — прошептала она.

Ян смотрел в сторону моря, и уши у него были уже не розовые, а пунцовые.

— Ты каждое утро на них смотришь, — сказал он. — Уже месяц. Что мне ещё оставалось делать? Все гнёзда на скале я давно собрал.

— Давно? — Аделина моргнула. — А гага-старуха?

— Улетела в начале октября, — сказал Ян. — Сразу после того, как мы встретились.

Аделина открыла рот. Закрыла. И вдруг рассмеялась — громко, на весь мыс, так, что с ветки дуба сорвалась и улетела перепуганная ворона. Она смеялась и не могла остановиться, и не хотела останавливаться, и слёзы текли у неё по щекам, и ветер сдувал их на виски.

Хлыст бы за такой смех не успел сосчитать удары.

— Ты врал, — выдавила она сквозь смех. — Целый месяц врал. Про птицу.

— Ну да, — сказал Ян, и уголок его рта дрогнул. — Мы оба хороши. Адмирал и кухарка.

Когда она наконец отсмеялась, он стал серьёзным.

— Я могу их сделать, Лина, — сказал он. — Качели. Так, как он хотел. Чтобы выдержали бурю. Я не знаю, хорошая это мысль или нет. Бабка говорит — плохая. Говорит, над Вдовьим мысом нельзя ничего строить, море обидится. Говорит, оно там уже взяло одного, кто строил. — Он помолчал. — Но бабка много чего говорит. Она ещё говорит, что если человек чего-то очень хочет и не делает, у него внутри трава не растёт. А у тебя внутри восемь лет ничего не растёт. Я же вижу.

Аделина смотрела на кольца. Чёрные на белом. Ржавые на седом. Обещание, застывшее в железе.

— Если он узнает...

— Он не узнает. Из замка дуб виден только из твоего окна. Я проверял, пока мерил раму. Из восточного крыла его загораживает башня. А с дороги — скала. Видно только с моря. А на море — наши. Наши не скажут.

— Ты и это проверял.

— Я много чего проверял.

Аделина повернулась к нему. Их лица были совсем рядом под овчиной, и она видела каждую веснушку на его носу, каждую снежинку, застрявшую в его ресницах, и серо-зелёные глаза, в которых вдруг не осталось ни следа насмешки.