Качели над обрывом

И Аделина вспомнила.

Воспоминание обрушилось на неё целиком, со звуками и запахами, как волна. Отец стоит на лестнице, приставленной к дубу, с молотком в руке и гвоздями во рту. Она стоит внизу и держит лестницу — вернее, думает, что держит, а на самом деле просто цепляется за неё обеими ручонками.

«Папа, а зачем кольца?»

«Для качелей, воробейчик».

«Качели? Здесь? Но тут же обрыв!»

«В том-то и дело. — Он спускается, подхватывает её на руки, и от него пахнет стружкой и табаком. — Обычные качели летают над землёй. А эти будут летать над морем. Качнёшься вперёд — и земли под тобой нет. Только небо. Совсем как чайка. А назад — и снова дома».

«А я не упаду?»

«С моих качелей — никогда. Я сделаю их так, что они выдержат даже бурю. Придёт лето — и ты будешь летать, воробейчик. Обещаю».

Лето не пришло. То есть пришло, конечно, и не одно, целых восемь, — но уже без него. А ржавые кольца так и висели над пропастью, без верёвок, без сиденья, — невыполненное обещание, застывшее в железе.

Аделина просидела бы так весь день, глядя на кольца. Но солнце уже целиком вышло из моря, и где-то там, за стенами, сейчас должен был закашлять Брюн.

Она бежала обратно так, как не бегала никогда в жизни. Проскользнула в расщелину, заперла решётку трясущимися пальцами, неслась по коридору, согнувшись, задевая плечами мокрые стены. Сорок две ступени. Плита с чайкой — как её закрыть? Она панически шарила руками по стене лестничного колодца, пока не нащупала выступ — и плита с тем же вздохом встала на место. Часовня, залы с чехлами, лестница в западную башню...

На последнем повороте лестницы она едва не врезалась в человека.

Это была мать.

Леди Иоланта стояла у узкого окна-бойницы в ночной рубашке и наброшенном на плечи сером плаще. Волосы её, всегда туго уложенные, были распущены и лежали по спине светлой волной — Аделина никогда не видела их такими. И смотрела она в окно — на запад, на мыс, на дуб.

Они замерли обе. На мгновение Аделине показалось, что на лице матери что-то дрогнуло — как лёд на реке, когда под ним проходит течение. Взгляд скользнул по её мокрым туфлям, по подолу, к которому пристали сухие цветки вереска, по спутанным ветром волосам. Аделина перестала дышать.

Мать подняла руку. Медленно, неуверенно, будто забыла, как это делается. Пальцы её остановились в вершке от дочериной щеки, там, где прилип к коже тонкий листик дуба.

И опустились.

— Иди к себе, — сказала леди Иоланта. Голос был обычный — ровный и холодный. — И переоденься. Ты выглядишь как прачка.

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Светлые волосы качнулись за её спиной и исчезли за поворотом.

Аделина ещё долго стояла на лестнице, не понимая, что случилось. Мать видела. Мать точно видела — и мокрые туфли, и вереск, и лист. Мать слишком хорошо знала, где растёт единственный дуб на Вдовьем мысе.

Аделина ждала расплаты весь день. За завтраком, за вышивкой, за обедом она вздрагивала от каждого звука шагов. Ждала, что барон поднимет глаза от своих бумаг и скажет: «Конрад, принеси хлыст».

Но барон ничего не сказал. Ни в тот день, ни на следующий.

Мать молчала.

И на третий день, в четыре утра, Аделина снова повернула ключ в заржавелом замке часовни.

Так прошли две недели. Октябрь пришёл с дождями и туманами, и в туманные утра она оставалась дома, как велела Марта, и маялась у окна, словно у неё отняли воздух. А в ясные — сидела под дубом, прижавшись плечом к буквам «Э. и И. и Л.», и смотрела, как солнце выходит из моря. Спина заживала. Что-то внутри неё, сжатое в тугой комок давным-давно, тоже понемногу расправлялось, как лист папоротника.

А на пятнадцатое утро на мысе был кто-то ещё.

Глава 3. Человек с верёвкой

Сначала она увидела верёвку.

Толстая, серо-жёлтая, пеньковая, она была захлёстнута вокруг нижнего корня дуба — того, что уходил в скалу у самого края, — хитрым узлом и уходила вниз, в пропасть, натянутая, как струна. И чуть-чуть подрагивала.

Аделина замерла в десяти шагах от дуба. Все её инстинкты, воспитанные восемью годами жизни в Корвеле, кричали одно: беги. Беги, пока тебя не увидели. Чужой человек на земле барона — это либо браконьер, либо беглый, либо слуга барона, и все трое одинаково опасны для девушки, которая в пять утра сидит в одиночестве на краю света.

Но верёвка дрожала. И Аделина вдруг поняла, что на другом её конце, там, над шестьюдесятью саженями пустоты и камнями в пене, висит человек.

Она сама не заметила, как оказалась у края. Легла на живот на холодную мокрую траву — так было страшно стоять над пропастью — и выглянула вниз.

Он был саженях в трёх ниже неё. Стоял на узком уступе, шириной с ладонь, уперевшись ногами в скалу и откинувшись назад на верёвке, будто сидел в кресле. На плече у него висела плетёная сумка, в зубах — сухая травина. Одной рукой он держался за верёвку, а другой шарил в трещине скалы, и вид у него был такой же спокойный, как у Марты, когда она шарила в кадке с мукой.

Из трещины с возмущённым криком выпорхнула птица — бурая, пёстрая, с кривым клювом, — и забила крыльями прямо у него перед лицом. Человек отшатнулся, нога соскользнула с уступа, и он повис на одной руке, болтаясь над пустотой, как стиранная рубаха на ветру.

Аделина закричала.

Она сама не ожидала от себя такого крика — звонкого, отчаянного, на весь мыс. Восемь лет она не кричала вообще. Крик добавлял удар.

Человек поднял голову. На мгновение они встретились глазами: серые — её, расширенные от ужаса, и его — серо-зелёные, цвета моря в пасмурный день, и в них не было ни капли страха. Только чистое, бесконечное изумление.

Потом он лениво, почти нехотя, нащупал ногой уступ, выплюнул травину и сказал:

— Так только чайки кричат, когда у них рыбу отнимают. У вас кто-то отнял рыбу, сударыня?

Аделина открыла рот и закрыла его.

— Вы чуть не упали, — выдавила она наконец.

— Я? — Он посмотрел вниз, на камни, с таким видом, будто только что их заметил. — Нет. Я привязан. А вот вы, если пролезете ещё на палец вперёд, упадёте наверняка. Там дёрн нависает, под ним пусто. Отползите-ка, а? А то мне потом вас со скал соскребать, а у меня сумка маленькая.

Аделина отползла. Сидела на траве, обхватив колени, и слушала, как скрипит верёвка о корень. Сердце колотилось где-то в горле. Верёвка скрипела, скрипела — и вот из-за края показалась рука, потом вторая, потом взлохмаченная голова, и человек одним движением вымахнул наверх и встал на ноги, отряхивая ладони.

Он оказался молодым — пожалуй, лет двадцати, не больше. Высокий, худой, с длинными сильными руками и такими широкими ладонями, что казалось, они достались ему от кого-то другого, покрупнее. Тёмно-русые волосы выгорели на солнце прядями и торчали во все стороны. Лицо загорелое, обветренное, на скулах — светлая щетина. Льняная рубаха с закатанными рукавами, кожаная жилетка, старые штаны, подвязанные бечёвкой, и босые ноги — в октябре! По внутренней стороне правого предплечья тянулся старый белый шрам, ровный и длинный, как от верёвки.

Он смотрел на неё сверху вниз, наклонив голову набок, как смотрят на диковинную птицу, выброшенную штормом на берег.

— Вы кто? — спросила Аделина, стараясь, чтобы голос звучал строго, как у матери. Получилось скорее как у перепуганного воробья.

— Я? Ян. Ян Вереск, из Солёной Гавани. А вы кто?

Она начала было отвечать — и осеклась. Аделина Корвель, падчерица барона Остена. Девушка, которая сейчас должна спать в своей постели в западной башне. Девушка, о которой этот парень сегодня же расскажет в своей деревне — а в деревне есть староста, а староста боится барона больше, чем океанских штормов, и сегодня после полудня туда как раз едет Конрад за податью...

— Лина, — сказала она. — Я... с кухни. Из замка. Помогаю Марте.

Ян медленно оглядел её ещё раз. Шерстяная шаль тонкой работы. Платье, пусть и тёмное, но из добротного сукна. Туфли на кожаной подошве, уже раскисшие от росы. Тонкие белые пальцы без единой мозоли. Аделина поспешно спрятала руки под шаль.

— С кухни, — повторил он без тени улыбки. — Понятно. А я, значит, королевский адмирал. Вышел вот за яйцами для своего флота.

Аделина покраснела до корней волос.

— Я правда с кухни.

— Ну разумеется, — легко согласился он. — Вот и я правда адмирал.

Тут он вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась такой же, как руки, — слишком большая для лица, кривоватая, с одним сколотым передним зубом, и настолько заразительная, что Аделина, сама не зная почему, фыркнула. И тут же испуганно зажала рот ладонью.

— Вот так-то лучше, — сказал Ян. — А то сидите серая, как соль в бочке.

Он присел на корточки чуть поодаль, как присаживаются возле пугливого зверя, и вытряхнул на траву содержимое сумки. Там были перья. Целая гора серо-бурых, невероятно лёгких перьев, скорее даже пуха — ветер тут же подхватил пару клочков и понёс над обрывом, и Аделина проводила их глазами.

— Гагачий пух, — объяснил он. — Гаги летом выводят птенцов на уступах, а к осени улетают и оставляют гнёзда. Из них пух и берём. Заморские купцы платят за фунт столько, сколько рыбак за месяц зарабатывает. Собирать можно только поздней осенью, когда птицы уже ушли, иначе нехорошо. А она вот не улетела, старуха. Та, что мне в лицо крыльями. Осталась сторожить пустое гнездо. Такие бывают.

— Зачем?

Ян пожал плечами.

— У неё спросите. Может, ждёт кого. Может, привыкла. Птицы — они как люди: иногда остаются там, где им плохо, просто потому, что забыли, что умеют летать.

Аделина ничего не ответила. Она смотрела на море. Солнце уже поднялось на ладонь над водой, и волны горели, и всё на свете казалось вдруг невозможно простым и невозможно сложным сразу.

— Вы тоже тут не в первый раз, — сказал Ян. Это был не вопрос.

— Откуда вы знаете?

— Снизу видно. Я с лодки сети проверяю каждое утро, как рассветёт. И уже две недели на мысу под дубом — тёмное пятнышко. Сидит не шевелится. Наши на пристани начали болтать, что это призрак старого лорда вернулся. А лорд, говорят, был мужчина рослый, не вашего сложения. Вот я и решил посмотреть, что там за призрак. Заодно пуха набрать.

— И что теперь скажете на пристани? — спросила Аделина, и голос её дрогнул.

Ян посмотрел на неё долгим взглядом. Ветер трепал его всколоченные волосы и её выбившиеся из косы пряди, и в какой-то миг Аделине показалось, что он видит её насквозь — и шрамы под платьем, и цокот каблуков, и всё остальное.

— Скажу, что это была гага, — ответил он наконец. — Старая гага, которая сторожит пустое гнездо. Такие бывают.

Аделина выдохнула. И только сейчас поняла, что всё это время держала воздух в груди.

— Спасибо, — сказала она.

— За что? — удивился Ян. — Я же правду скажу. — Он сгрёб пух обратно в сумку, аккуратно, клочок за клочком, и понизил голос: — Только вот что, кухарка Лина. Вы тут сидите не в правильном месте.

— Почему?

— Корень подмывает. — Он кивнул на место между корнями, где она просиживала каждое утро. — Снизу трещина идёт под самый ствол. Не сегодня и не завтра, но лет через десять этот старик всё-таки шагнёт. А вот там, слева, за вторым корнем, — скала целая, как наковальня. И видно оттуда лучше. Солнце встаёт прямо в развилку ветвей, в самую середину — только в это время года, в октябре. Дуб вспыхивает, как фонарь. Вы завтра попробуйте.

Аделина недоверчиво смотрела на него.

— Откуда вы всё это знаете?

Что-то мелькнуло у него в лице — быстро, как тень от облака по воде.

— Отец рассказывал. Он был канатчик, лучший на побережье. Да и скалолаз тоже. Он тут каждый камень знал. — Ян помолчал. — Умер три года назад. Лихорадка.

— Мне жаль.

— Мне тоже. — Он сказал это просто, без надрыва, и Аделина почему-то подумала, что в его доме о мёртвых не молчат. В его доме о них, наверное, рассказывают за ужином и смеются. В её доме имя отца не произносили восемь лет.

Над замком колокол пробил шесть раз. Аделина вскочила, как ужаленная.

— Мне пора. Марта ждёт. Тесто... тесто надо месить.

— Само собой, — серьёзно кивнул Ян. — Тесто ждать не станет. Вот, возьмите.

Он что-то вложил ей в ладонь. Это был клочок гагачьего пуха — невесомый, серый, тёплый, как дыхание.

— Зачем?

— Затем, что у вас пальцы синие, — сказал он. — Положите в рукавицу, или в туфли, или куда хотите. Гага своих птенцов этим всю зиму греет. А вы... вы тоже похожи на птенца, которого забыли согреть.

Аделина смотрела на пух в своей ладони. В горле стоял ком, и она не понимала, откуда он взялся. Она сжала пальцы.

— Вы завтра придёте? — спросила она и тут же пришла в ужас от собственной смелости.

Ян посмотрел на неё, потом на дуб, потом на море.

— У меня там ещё три гнезда на верхнем уступе, — сказал он небрежно. — И гага-старуха не даст взять их за одно утро. Так что, пожалуй, приду.

Аделина кивнула, повернулась и побежала к расщелине. Только у самого плюща она сообразила, что теперь он знает, куда она исчезает. Она обернулась.

Ян стоял спиной к ней у края обрыва и смотрел на море — нарочно, поняла она, чтобы не видеть. Чтобы ему нечего было рассказать, даже если спросят.

От этого в горле встал такой ком, что всю дорогу по тёмному ходу она не могла его проглотить.

За завтраком она сидела, сжимая под столом в кулаке серый клочок. Барон читал письма. Мать резала яблоко на тонкие, прозрачные дольки, как всегда. Конрад — Аделина почувствовала это кожей, как сквозняк, — смотрел на неё.

Она подняла глаза. Светло-серые, почти прозрачные, ничего не выражающие глаза медленно скользнули по её лицу к волосам. Аделина не шевельнулась. Конрад чуть прищурился — и снова стал смотреть в свою тарелку.

Только вечером, расплетая косу перед зеркалом, она нашла в волосах, у самого виска, крошечное бурое пёрышко. Гагачий пух. Ветер занёс, когда Ян вытряхивал сумку.

И целый день оно там висело, у всех на виду.

Аделина сидела перед зеркалом, держа пёрышко на кончике пальца, и думала о светло-серых глазах, которые скользнули к её виску и чуть сузились. А потом — о серо-зелёных, цвета моря в пасмурный день.

Вторые почему-то всё время вытесняли первые.

Она дунула на палец. Пёрышко взлетело, покружилось в свете свечи и медленно опустилось в огонь. Коротко затрещало. И исчезло.

А серый клочок она спрятала под подушку. И в ту ночь впервые за много недель уснула сразу.

Глава 4. Служанка, которой не было

Гага-старуха оказалась тварью упрямой. Она не дала взять верхние гнёзда ни за одно утро, ни за два, ни за неделю. По крайней мере, так уверял Ян, каждое утро поднимаясь из-за края обрыва с полупустой сумкой и совершенно серьёзным лицом.

— Опять клевалась, — сообщал он, показывая руку, на которой Аделина не видела ни царапины. — Зверь, а не птица. Придётся завтра снова.

И назавтра приходил снова.

Они сидели теперь там, где он показал, — слева, за вторым корнем, на плоском выступе скалы, тёплом и сухом даже после дождя. И Ян оказался прав: отсюда солнце вставало прямо в развилку дубовых ветвей, и старое дерево вспыхивало, как маяк. Каждое утро Аделина ждала этой минуты, затаив дыхание. И каждое утро чувствовала спиной — той самой спиной, которая давно разучилась чувствовать что-либо, кроме боли, — что Ян смотрит не на дуб, а на неё.

Она не знала, что с этим делать. Никто и никогда на неё так не смотрел. На неё смотрели как на пролитое молоко, как на невышитый узор, как на растрепавшуюся косу. Марта смотрела с жалостью. А Ян смотрел так, будто в ней было что-то настолько интересное, что нельзя пропустить ни минуты.

Он рассказывал ей о Солёной Гавани. О том, как весной там засоляют селёдку — целыми бочками прямо на берегу, и девки поют, чтобы не мёрзнуть руки. О старом глухом пасторе, который на всех свадьбах читает отпевание, потому что путает страницы, и никто уже давно не обижается. О своей бабке Ведане — травнице, которую полдеревни считало ведьмой, а другая половина — святой, и обе половины бегали к ней лечить зубы.

— У неё мазь есть, — сказал он однажды, словно бы между прочим, — от которой любая ссадина за три дня затягивается. И следа не остаётся.

Аделина не ответила. Она сидела на камне с прямой, как доска, спиной, как всегда, и не прислонялась к дубу, как всегда. И не замечала, что Ян замечает и это.

Он учил её вязать узлы. Это случилось само собой: он сидел, сматывая верёвку, а она смотрела на его руки — большие, в старых мозолях и свежих царапинах, невероятно быстрые, — и он протянул ей конец.

— Это булинь. Самый верный узел. Смотрите: вот нора, вот кролик. Кролик вылезает из норы, обегает дерево и прыгает обратно. Тяните.

Она потянула. Узел расползся, как живой.

— Кролик сбежал, — сказал Ян со вздохом. — Вы его вокруг дерева не туда пустили. Ещё раз.

На третий раз узел держал. Аделина смотрела на него с таким восторгом, будто сама соткала королевский гобелен.

— Красиво, — признал Ян. — У вас ловкие пальцы. Мелкая работа, сразу видно. Вышиваете?

— Каждый день, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — То есть... когда нет работы на кухне.

— Разумеется, — сказал Ян. Это было его любимое слово, и Аделина начинала понимать, что он произносит его именно тогда, когда не верит ни единому её слову.

Однажды он принёс хлеб. Настоящий деревенский хлеб из тёмной муки, с тмином и солью, ещё тёплый, завёрнутый в тряпицу и спрятанный за пазухой. Аделина никогда в жизни не ела ничего вкуснее. Она съела половину и только потом спохватилась, что ест одна.

— Извините, — пробормотала она, протягивая ему остаток.

— Ешьте, — сказал он. — Я дома уже съел два таких. Странно, что у вас на кухне хлеба не дают. Вроде бы сама Марта печёт, лучше неё на всём берегу никто не печёт.

Аделина перестала жевать.

— Вы знаете Марту?

— Кто ж её не знает. Она за рыбой к нам сама спускается, раз в неделю, никому не доверяет. И всегда одна. — Он смотрел на море и говорил ровно, без нажима. — У неё и помощниц никогда не было. Барон не даёт. Говорит, одна справится.

Хлеб вдруг стал сухим и горьким.

Аделина положила остаток на тряпицу. Лицо у неё горело. Она ждала — чего? Что он рассмеётся? Что скажет: «Врунья»? Что встанет и уйдёт навсегда? В замке за враньё полагалось четыре удара.

Но Ян просто сидел рядом и молчал. И молчал так долго, что солнце успело пройти развилку дуба и залить светом весь мыс.

— У нас в Гавани говорят, — сказал он наконец, — что всякая птица вольна назваться как хочет. Хочет — чайкой, хочет — гагой. Морю всё равно, оно по перьям не судит.

И больше он об этом не заговаривал.

Барон Ротгер Остен не любил тратить деньги. Но ещё больше он не любил, когда вещи в его доме приходили в негодность. Поэтому, когда в конце октября во дворе замка лопнула старая цепь колодца, и ведро вместе с цепью ухнуло на дно, он велел управляющему Брюну заказать в Гавани новый канат — пеньковый, в три пальца толщиной, саженей на сорок. И чтобы привезли к пятнице.

В пятницу Аделина сидела с матерью в галерее над двором и вышивала. Галерея была любимым местом леди Иоланты — отсюда был виден весь двор, а со двора галерею почти не было видно из-за резных каменных перил. Мать любила смотреть и не любила, когда смотрят на неё.

Иголка порхала в пальцах Аделины. Узор для графини Сарен — виноградная лоза с птицами — был почти готов. Она не знала, зачем графине Сарен её вышивка. Она ни разу не видела графиню. Мать сказала только, что это подарок и что от него многое зависит.

Ворота скрипнули. Во двор вкатилась тележка, запряжённая старым серым мерином, и Аделина рассеянно взглянула вниз.

И уколола палец.

Рядом с тележкой шёл Ян. На плече у него висела огромная бухта каната, и он нес её так легко, будто это была вязанка хвороста. На нём были сапоги — видимо, парадные, для замка. И чистая рубаха. И волосы, смоченные водой, причёсанные — и всё равно торчащие со всех сторон.

Навстречу ему вышел Брюн, затем — Аделина перестала дышать — сам барон. Он любил сам принимать товар, за который платил.

— Канатчик Вереск? — спросил барон, останавливаясь в трёх шагах. Из галереи было слышно каждое слово. — Я думал, Вереск старше.

— Старший Вереск умер, ваша милость, — спокойно ответил Ян. — Три года как. Теперь я за него.

Барон наклонился, взял конец каната, покрутил в пальцах. Потянул. Понюхал — Аделина не поняла зачем.

— Смолил?

— Нет, ваша милость. Для колодца смолить нельзя — вода горчить будет. Вымочен в дубовом отваре. Прослужит лет десять.

— Посмотрим, — сказал барон. — Брюн, заплати ему половину. Остальное — если переживёт зиму.

Аделина видела, как сжались кулаки Яна. И как медленно, палец за пальцем, разжались.

— Угодно вашей милости.

Барон уже поворачивался, чтобы уйти, когда его взгляд скользнул вверх, к галерее.

— Аделина! — его голос раскатился по двору, отразился от стен. — Спустись. Пусть Вереск снимет мерку с твоих окон. В западной башне к зиме нужны ставни на верёвочных тягах, старые сгнили. И застегни наконец ворот, всегда нараспашку ходишь, как девка с рыбного рынка.

Ворот был застёгнут до самого подбородка. Барону просто нравилось это говорить.

Аделина медленно поднялась. Внизу, посреди двора, Ян Вереск стоял с бухтой каната на плече и смотрел вверх — прямо на неё. Лицо у него было совершенно непроницаемым. Наверное, так смотрят на грозовую тучу, когда лодка уже далеко от берега.

Леди Иоланта подняла глаза от книги.

— Иди, — сказала она. — И не задерживайся. Брюн пойдёт с вами.

Брюн не пошёл. У него на складе случился разговор с поставщиком солонины, и он только махнул рукой: поднимайтесь, мол, сами, не заблудитесь. И Аделина повела Яна по винтовой лестнице в западную башню, и всю дорогу они не сказали ни слова.

В её комнате он остановился на пороге. Огляделся. Холодный камин. Узкая кровать. Стул с тёмно-синим платьем на спинке. Пяльцы с недошитой лозой. Ни единой игрушки, ни книги, ни засушенного цветка — ничего, что говорило бы о том, что здесь живёт семнадцатилетняя девушка. Комната была похожа на келью.

И окно. Узкое окно на запад, в котором, как в раме, стоял старый дуб на краю мыса.

Ян подошёл к окну, достал из кармана бечёвку с узелками-отметками и начал мерить раму. Он мерил долго. Слишком долго для такого простого дела. Аделина стояла у двери и смотрела ему в спину, и ей хотелось умереть.

— Ян...

— Леди Аделина, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был совершенно чужим — вежливым и пустым. — Ставни будут готовы через неделю. Будут ли ещё какие-нибудь распоряжения?

— Ян, пожалуйста.

Он обернулся. И Аделина увидела, что на самом деле его лицо вовсе не непроницаемо. Оно было белым от ярости.

— Я не злюсь, что ты соврала, — тихо сказал он, впервые говоря ей «ты». — Я с первого утра знал, что ты не с кухни. У кухонных девок руки красные от соли. Я думал — горничная. Или бедная родственница какая, из тех, что живут за стол и кров. Я не злюсь. Я... — Он осекся и сказал совсем другим голосом: — Лина, почему ты никогда не прислоняешься спиной?

В комнате стало так тихо, что было слышно, как внизу, под скалой, дышит море.

Аделина могла бы соврать. Она научилась врать так же хорошо, как молча плакать. Она могла сказать — простуда. Или — упала с лошади. Или — так учит матушка, для осанки.

Вместо этого она повернулась к нему спиной. Подняла руки — сейчас это было уже не так больно — и расстегнула три верхние пуговицы, пришитые пониже, чтобы удобнее было расстёгивать самой. Опустила ткань с лопаток.

Она не слышала, чтобы он двигался. Она слышала только, как он дышит — тяжело, часто, как после подъёма по скале.

— Кто, — сказал он наконец. Это был не вопрос. В этом слове было что-то, от чего у неё по рукам побежали мурашки.