Качели над обрывом

Рина Манова

Качели над обрывом

Глава 1. Хлыст и соль

В замке Корвель время узнавали по звукам.

В пять утра скрипел засов на кухне — это старая Марта шла растапливать печи. В шесть по каменным галереям прокатывался кашель управляющего Брюна, который никак не мог избавиться от простуды с прошлой зимы. В семь звенел колокольчик в покоях леди Иоланты, и две горничные бежали наверх с горячей водой и щипцами для волос. А в восемь, ровно в восемь, в большом зале раздавались шаги барона Ротгера Остена — тяжёлые, мерные, с лёгким цокотом подкованных каблуков. И тогда весь замок замирал, как замирает лес, когда над ним проходит ястреб.

Аделина знала эти звуки лучше, чем молитвы. Ей было семнадцать, и восемь из этих лет она прожила под цокот подкованных каблуков.

В то утро она проснулась раньше Марты. Её разбудило море. Оно билось внизу, под Вдовьим мысом, с таким упорством, будто хотело достучаться до самой постели. Аделина лежала, слушая этот глухой гул, и смотрела, как в узком окне светлеет небо — не голубым, а серым, как застиранное полотно. В комнате было холодно. Камин здесь разрешали топить только с ноября, а на дворе стоял конец сентября, и барон считал, что дрова, сожжённые раньше срока, — это деньги, выброшенные в трубу.

Она встала, ступила босыми ногами на ледяной пол и поморщилась. Платье висело на спинке стула — тёмно-синее, с высоким воротником. Леди Иоланта не терпела светлых цветов на дочери. «Светлое носят невесты и дурочки, — говорила она. — Ты пока ни то, ни другое».

За завтраком полагалось молчать. Длинный дубовый стол на двенадцать персон, а сидели за ним четверо: барон во главе, леди Иоланта по правую руку от него, Конрад — сын барона от первого брака — по левую, и Аделина в самом конце, у дверей, откуда тянуло сквозняком. Так распорядился отчим ещё в первый год своей жизни в Корвеле. «Дочь покойного должна помнить, что сидит за моим столом из милости», — сказал он тогда, и мать не возразила. Мать вообще никогда не возражала.

Аделина ела овсянку и старалась не стучать ложкой о фарфор. Тарелки были старые, корвельские, с синей каймой и гербом — чайкой над волной. Отец когда-то рассказывал, что прадед заказал их у заморских мастеров, и что каждая стоила как хорошая лошадь. Теперь их осталось девять. Остальные бились — иногда случайно, иногда нет.

— Конрад, — произнёс барон, не поднимая глаз от бумаг, разложенных возле тарелки. — Ты съездишь в Солёную Гавань после полудня. Староста опять тянет с податью.

— Да, отец.

— Возьми с собой Гуго и Сайласа. Если будут жаловаться на улов — напомни им, что море принадлежит Корвелю, а не рыбакам.

— Да, отец.

Конрад был на два года старше Аделины — высокий, светловолосый, с отцовской широкой челюстью и совсем не отцовскими глазами: светло-серыми, почти прозрачными, в которых никогда ничего нельзя было прочесть. Он говорил «да, отец» тем же ровным голосом, каким Аделина говорила «да, матушка». Иногда ей казалось, что это единственное, что у них есть общего.

Леди Иоланта отпила чаю. Она была красива той красотой, которая не согревает, — высокий лоб, тонкий нос, светлые волосы, уложенные так туго, что виски казались натянутыми, как кожа на барабане. Ей было тридцать девять, и она выглядела моложе, потому что почти никогда не улыбалась и не хмурилась. Лицо её было похоже на хорошо закрытую шкатулку.

— Аделина, — сказала она, — после завтрака ты займёшься вышивкой для графини Сарен. Узор должен быть готов к четвергу.

— Да, матушка.

— И убери волосы. Ты выглядишь как прачка.

Аделина машинально коснулась пряди, выбившейся из косы. Волосы у неё были отцовские — тёмные, тяжёлые, непослушные, они никак не хотели лежать гладко, сколько их ни смачивай водой. Она заправила прядь за ухо и потянулась за кувшином с молоком.

Всё случилось за одно мгновение. Кувшин был полон до краёв, ручка скользкая от влажного воздуха, и пальцы у неё замёрзли ещё с утра. Кувшин дрогнул, наклонился — и белая волна плеснула через стол, прямо на бумаги барона.

В зале стало так тихо, что Аделина услышала, как молоко капает с края стола на пол. Кап. Кап. Кап.

Барон медленно поднял голову. Он посмотрел на мокрые листы, на расплывающиеся чернила, потом на падчерицу. Лицо у него было спокойное — почти доброе. Когда барон кричал, можно было надеяться, что крик выйдет из него, как пар из котла. Когда он был спокоен, надеяться было не на что.

— Это, — сказал он, поднимая двумя пальцами мокрый лист, — опись долговых расписок. Над ней мой счетовод работал три дня.

— Простите, — прошептала Аделина. — Я не нарочно. Я перепишу. У меня хороший почерк, вы же знаете, я...

— Встань.

Она встала. Колени у неё дрожали, и она прижала их друг к другу, чтобы не было заметно. Она посмотрела на мать. Леди Иоланта аккуратно промокнула губы салфеткой и отвела взгляд к окну, где по стеклу ползли первые капли дождя.

— Конрад, принеси хлыст.

Конрад поднялся без единого слова. Аделина видела, как напряглась его спина, когда он проходил мимо неё, — но, может быть, ей это только показалось.

Хлыст висел в кабинете барона над камином, рядом с охотничьими рогами и чучелом лисы. Короткий, из плетёной бычьей кожи, с костяной рукоятью. Барон называл его «учителем». «У каждого в этом доме был хороший учитель», — любил повторять он. Аделина познакомилась с «учителем» через полгода после того, как Ротгер Остен женился на её матери. Ей было девять. Она тогда разбила одну из корвельских тарелок — уронила, когда несла на кухню. С тех пор тарелок становилось меньше, а шрамов на её спине — больше.

Конрад вернулся и протянул хлыст отцу. Рукоятью вперёд, как полагается.

— К стене, — сказал барон.

Она знала, что делать, и от этого становилось только тяжелее. Повернуться лицом к холодному камню, где когда-то висел гобелен с корвельской чайкой, а теперь остался только светлый прямоугольник на стене. Расстегнуть три верхних пуговицы на спине — их было удобно расстёгивать самой, потому что мать приказала пришить их пониже, когда Аделине исполнилось двенадцать. Опустить ткань. Упереться ладонями в камень. Не кричать. Крик добавлял удар.

— Пять, — сказал барон. — За небрежность. И ещё два — за то, что перебивала меня, предлагая переписать. Мне не нужен твой почерк, Аделина. Мне нужно, чтобы ты научилась держать руки при себе.

Первый удар всегда был самым страшным, потому что его ждёшь. Он обрушился на лопатки огненной полосой, и Аделина прикусила губу так, что почувствовала вкус соли. Второй лёг ниже. Третий — наискось, по старому шраму, и от этого в глазах побелело. Она считала про себя, медленно, как учила когда-то Марта: «Считай, девочка, считай и думай о чём-нибудь далёком. О море. О птицах. О том, чего у них нельзя отнять».

Четыре.

Она думала о море. О том, как оно выглядело однажды, когда отец посадил её к себе на плечи на самом краю мыса и сказал: «Смотри, Лина. Вот здесь кончается земля. А дальше — всё, что угодно».

Пять.

Ей было тогда восемь. Через месяц отца не стало.

Шесть.

Он сорвался с того самого обрыва. Так сказали. Поехал на охоту, конь испугался, понёс... Его не нашли — море не отдаёт тех, кого забрало у Вдовьего мыса. Хоронили пустой гроб.

Семь.

Барон опустил хлыст. Аделина стояла, уткнувшись лбом в стену, и чувствовала, как по спине под расстёгнутым платьем медленно ползёт что-то тёплое. Не много. Он умел бить так, чтобы не было много крови. Он говорил, что настоящий мастер не портит кожу, а только учит её.

— Застегнись, — сказал он, и голос его был таким же спокойным. — И ступай. Сегодня ты обедаешь у себя. Марта принесёт хлеб и воду.

— Да, отчим.

Она застегнула пуговицы. Это было самое трудное — поднять руки за спину. Пальцы не слушались. Никто ей не помог. Конрад смотрел в тарелку. Мать смотрела в окно. Барон уже снова разглядывал свои бумаги, будто в зале никого не было.

Аделина вышла, держа спину прямо. Она дошла до конца галереи, свернула за угол, туда, где начиналась винтовая лестница в западную башню, — и только там позволила себе прислониться к стене и заплакать. Беззвучно. Этому она тоже научилась.

Марта пришла через час. Старая кормилица была единственным человеком в замке, который помнил Аделину младенцем, и единственным, кого барон не выгнал, — потому что Марта лучше всех на побережье пекла хлеб и солила рыбу, а барон ценил полезные вещи. Она вошла, неся поднос с ломтем хлеба и кружкой воды, а под передником — ещё кое-что: глиняную баночку, завёрнутую в тряпицу, и половину пирога с треской.

— Ну-ка, — сказала она, ставя поднос на стол. — Ложись на живот, птичка моя. Ложись.

Аделина послушно легла. Марта расстегнула платье, охнула и что-то пробормотала себе под нос — то ли молитву, то ли проклятие. Потом открыла баночку, и комнату наполнил запах тысячелистника и гусиного жира.

— Седьмой раз за лето, — сказала Марта, осторожно нанося мазь. — Седьмой. Я считаю.

— Я тоже считаю.

— Ему дай волю, он бы тебя... — Марта осеклась. — Ладно. Что толку. Ешь пирог, пока горячий. Я его у Брюна из-под носа утащила, он думает, это кот.

Аделина улыбнулась сквозь слёзы. Марта всегда умела это — сделать так, чтобы она улыбнулась. Даже в ту ночь, восемь лет назад, когда в замок принесли весть о гибели отца, именно Марта пришла к ней в детскую, села на краешек кровати и до утра рассказывала сказки — про морских дев, про кораблик из ореховой скорлупы, про девочку, которая умела летать. Аделина почти не помнила самих сказок. Она помнила только голос.

— Марта, — спросила она, когда мазь начала холодить и жжение понемногу утихло. — А мама... она ведь не всегда была такой?

Руки Марты на мгновение замерли.

— Не всегда, — сказала она наконец. — Когда твой отец был жив, она смеялась. Громко так смеялась, на весь двор. Он её, бывало, на руках носил по лестнице, а она отбивалась и хохотала, и шпильки из волос во все стороны летели. Я их потом по всему замку собирала.

Аделина попыталась представить мать хохочущей — и не смогла. Будто кто-то говорил ей, что камень умеет петь.

— А потом?

— А потом его не стало, — тихо сказала Марта. — А через полгода приехал барон. С бумагами. Твой отец, видишь ли, задолжал. Много задолжал. Всё было заложено — и замок, и земли, и даже море, говорят. А барон купил долги. И сказал леди Иоланте: или вы выходите за меня, или вы с девочкой идёте на улицу. Вот она и вышла.

— Отец не мог задолжать, — упрямо сказала Аделина. — Он не был таким. Он всегда говорил, что Корвель — это не камни, а люди, и что людей нельзя закладывать.

— Так и я говорю, — вздохнула Марта. — Да кто меня спрашивает? Я старая баба при кухне.

Она закончила с мазью, положила сверху чистую льняную тряпицу и помогла Аделине натянуть сорочку.

— Ешь. И спи. Вечером принесу ещё.

Когда она ушла, Аделина ещё долго лежала, глядя в стену. Дождь кончился. За окном орали чайки, и где-то далеко внизу, в Солёной Гавани, звонил колокол — звали рыбаков на берег разгружать вечерний улов. Жизнь шла своим чередом там, за стенами, а здесь, в западной башне, время будто застыло, как муха в смоле.

Спина горела. Мысли путались. И почему-то в голове всё вертелась одна фраза, сказанная отцом в тот последний месяц: «Вот здесь кончается земля. А дальше — всё, что угодно».

Ночью ей не спалось. Она ворочалась, но лежать на спине было невозможно, а на боку затекала рука. Около четырёх, когда за окном стояла самая глухая, самая густая темнота, Аделина встала, накинула на плечи шерстяную шаль и подошла к окну.

Окно её комнаты выходило на запад — на мыс. Отсюда он был виден весь: узкий каменный язык, вытянутый в море, поросший жёсткой травой и вереском, а на самом конце — старый кривой дуб, который рос там, сколько она себя помнила, и, наверное, задолго до неё. Дуб был согнут ветрами почти пополам, его ветви тянулись над пропастью, будто он всю жизнь хотел шагнуть с обрыва и всё никак не решался.

Под дубом начинался обрыв. Шестьдесят саженей отвесной скалы, а внизу — камни и пена. Там погиб отец.

Аделина смотрела на дуб, и вдруг заметила, что небо за ним — на востоке, над морем, — меняется. Темнота там стала не чёрной, а густо-синей, потом лиловой, а у самой кромки воды проступила тонкая полоска цвета разбавленного вина. Она никогда раньше не видела рассвета с этой стороны. Окна её прежней детской выходили во двор, а в западную башню её переселили только весной — барон решил, что взрослой девице не пристало жить рядом с покоями родителей.

Полоска ширилась. Розовое стало золотым. И вдруг солнце — не всё, только самый краешек, раскалённый, как монета в кузнечном горне, — вынырнуло из моря и брызнуло светом прямо в её окно. Дуб на краю обрыва вспыхнул, каждый его лист стал медным, и тень от него легла на траву длинной тёмной дорогой.

Аделина стояла, вцепившись в подоконник, и не могла вздохнуть. Это было так красиво, что больно. Больнее, чем спина.

Она не знала, сколько простояла так. Солнце поднималось, тени укорачивались, внизу заскрипел кухонный засов — Марта пошла растапливать печи. Пять часов. Через час закашляет Брюн, через два зазвенит колокольчик матери, через три — цокот подкованных каблуков.

Но до тех пор, подумала Аделина, у неё есть час. Целый час, который никому в этом замке не нужен. Час, когда барон спит, мать спит, Конрад спит, а стражники у ворот клюют носами, потому что знают: в такую рань никто не приходит и никто не уходит.

Целый час, который может принадлежать только ей.

Она ещё не знала, как туда выбраться. Она не знала, что будет, если её поймают. Она знала только одно — завтра на рассвете она будет стоять под тем дубом. Даже если за это придётся заплатить ещё семью ударами.

Потому что есть вещи, которых у тебя нельзя отнять. Марта была права. Надо только найти их — и держаться крепко.

Глава 2. Тайный ход

Из замка Корвель вели трое ворот, и все трое охранялись.

Главные, с подъёмным мостом, смотрели на окружную дорогу, и там день и ночь дежурили двое стражников с алебардами. Хозяйственные ворота выходили на тропу к Солёной Гавани — их отпирали на рассвете для рыбных телег, и стоял там старый Густав, глухой на одно ухо, но зоркий, как чайка. А третьи, маленькие, почти калитка в стене кухонного двора, с прихода барона были заколочены наглухо. Барон не любил, когда в его доме были двери, о которых он не знал.

Аделина провела два дня, придумывая планы один безумнее другого. Спуститься по связанным простыням из окна — но под окном башни было сорок локтей гладкой стены, а простыней у неё было две. Уйти с рыбными телегами, спрятавшись под рогожей, — но телеги выезжали пустыми и возвращались к полудню, а к завтраку она должна была сидеть у дверей в синем платье с высоким воротником. Подкупить стражу — но чем? У неё не было ни монеты. Украшения, которые остались от бабушки, мать держала под замком и выдавала только по праздникам.

На третий день она сдалась и пошла к Марте.

Старуха сидела у очага и чистила селёдку. Руки у неё были серебряные от чешуи до самых локтей. На кухне было тепло, пахло дымом, укропом и кислым тестом, и Аделина вдруг поняла, что это единственное место в замке, где ей хоть иногда бывало тепло по-настоящему.

— Марта, — сказала она, присаживаясь на край лавки, — ты помнишь, как отец водил меня на мыс?

Нож в руке Марты не остановился.

— Помню.

— Мы никогда не выходили через ворота. Я только сейчас это поняла. Мы спускались куда-то вниз, и там было темно, и отец нёс фонарь, а я боялась летучих мышей. А потом сразу — трава и ветер. У самого дуба.

Марта отложила селёдку и вытерла руки о фартук. Долго смотрела на Аделину своими выцветшими синими глазами, в которых было столько морщин, что казалось, будто она всегда щурится от солнца.

— Зачем тебе это, птичка?

Аделина могла бы соврать. Она научилась врать так же хорошо, как молча плакать. Но Марте она не врала никогда.

— Я хочу видеть рассвет, — сказала она. — Оттуда. Из окна я его видела, и это... Марта, это единственное, что в моей жизни не принадлежит ему. Ни ему, ни матери. Солнце всё равно встаёт, что бы он ни делал. Я хочу хотя бы час в день быть там, где всё не принадлежит ему.

Марта долго молчала. В очаге треснуло полено. Где-то над ними, в гостиной, прозвучали шаги, и обе машинально замерли — но шаги были лёгкие, женские, горничной или самой леди Иоланты, и сердце снова пошло ровнее.

— В старую часовню ты заходила? — спросила наконец кормилица совсем тихо.

— Она закрыта. Барон велел закрыть, ещё когда приехал. Сказал, что не собирается платить за свечи для чужих покойников.

— Закрыта, — согласилась Марта. И вдруг сунула руку за ворот рубахи и вытащила шнурок, на котором висели два ключа — один большой, чёрный, с витой головкой, другой маленький, позеленевший от времени. — А вот ключ от неё есть не только у барона.

Аделина смотрела на ключи, боясь прикоснуться.

— Твой отец мне их отдал, — сказала Марта. — За неделю до того... до того самого. Пришёл на кухню ночью, вот как ты сейчас, сел на эту самую лавку и говорит: «Марта, спрячь. Если со мной что-нибудь случится — отдашь Лине, когда она сама спросит. Не раньше». Я ещё посмеялась: что с вами, милорд, случится, вы вон какой здоровый. А он не засмеялся.

В кухне стало очень тихо.

— Он знал? — шёпотом спросила Аделина. — Он знал, что что-то случится?

— Не знаю, птичка. И тебе не советую гадать. От таких догадок в этом доме люди не спят по ночам. — Марта надела шнурок ей на шею и сама спрятала ключи под высокий воротник. — Большой — от часовни. За алтарём плита, на ней выбита чайка. Надавишь на крыло — плита отойдёт. Там лестница и ход. Идёт под двором, под стеной и выходит в расщелину у самого мыса, шагов за тридцать от дуба. Маленький — от решётки на том конце. Корвели этим ходом сто лет назад контрабанду таскали, а твой прадед в войну прятал там жену с детьми. Барон о нём не знает. Никто не знает, кроме меня. И теперь тебя.

— А мама?

Марта помедлила.

— Леди Иоланта не спускалась в часовню с дня похорон. Ни разу. Думаю, она забыла. А может, и нет. У неё не спросишь. — Она взяла Аделину за подбородок своими шершавыми, пахнущими рыбой пальцами. — Слушай меня. Выходишь только после того, как стража на стене сменится — это в четыре. Возвращаешься до того, как Брюн закашляет. Не опаздываешь ни на минуту. Никогда не ходишь в туман — в туман с мыса люди падают. И если тебя поймают — ты ничего не знаешь ни про ключи, ни про меня. Вышла через хозяйственные ворота, пока Густав дремал. Поняла?

— Поняла. Но тогда накажут Густава.

— Густаву семьдесят лет, и барон его и так выгонит к весне, когда найдёт кого подешевле. А последний ход из Корвеля терять нельзя. Ты меня поняла?

Аделина кивнула. И впервые за много лет обняла старуху — крепко, как в детстве, забыв про спину, и тут же зашипела от боли. Марта гладила её по голове и бормотала: «Ну, ну. Ну, ну».

В четыре утра следующего дня Аделина стояла у двери часовни, сжимая в кулаке ключ так сильно, что витая головка врезалась в ладонь.

Часовня была в старом крыле замка, куда после смерти отца почти никто не заходил. Барон переделал под себя восточное крыло — там были его кабинет, спальня, казна и оружейная. В старом крыле держали теперь лишнюю мебель, старые ковры и всё, что напоминало о лорде Эдвине Корвеле. Аделина прошла через две тёмные залы, заставленные чехлами, под которыми угадывались кресла и комоды, и каждый чехол казался ей пригнувшимся человеком. Свечу она зажечь не посмела — шла на ощупь, ведя рукой по стене, как ходила в детстве, когда играла в слепую принцессу.

Замок поддался не сразу. Он заржавел, и ключ проворачивался с таким скрежетом, что Аделина стиснула зубы и насчитала до ста прежде, чем попробовать снова. Никто не пришёл. Замок спал. Дверь подалась, и в лицо ей пахнуло холодом, воском и пылью.

В часовне было чуть светлее — сквозь узкое цветное окно над алтарём пробивался бледный свет луны. Аделина помнила это окно: на нём была изображена женщина, идущая по воде. В детстве она думала, что это её мать. Сейчас невозможно было вообразить леди Иоланту, идущей по воде. Скорее уж вода замёрзла бы под её шагами.

Она обошла алтарь. За ним, в полу, среди стёртых надгробных плит с именами давно умерших Корвелей, встретилась одна — без имени. Только чайка с распростёртыми крыльями. Аделина опустилась на колени, нащупала левое крыло и надавила. Ничего. Надавила правое. Ничего. Сердце упало. Может быть, Марта перепутала. Может быть, ход давно завалило. Может быть, барон всё-таки узнал и приказал...

Она надавила обоими руками на оба крыла сразу — и плита с тихим вздохом, как живая, просела и отъехала в сторону.

Аделина не сдержала нервного смешка. Чайка с двумя крыльями. Конечно. Отец всегда говорил: «Одним крылом не летают, Лина».

Вниз уходила крутая лестница, выбитая прямо в скале. Аделина зажгла наконец свечу — под землёй её уже никто не мог увидеть — и начала спускаться. Ступеней было сорок две. Потом — узкий коридор, такой низкий, что идти приходилось согнувшись, и каждый наклон отзывался в спине тупой болью. Со стен сочилась вода. Пахло солью и мокрым камнем, и откуда-то издалека доносился морской гул — словно скала дышала.

Однажды что-то мелькнуло у её лица, и она чуть не закричала. Летучая мышь. Восемь лет назад она бы уцепилась за руку отца. Теперь она просто постояла, пережидая, пока уймётся сердце, и пошла дальше. Бояться летучих мышей — роскошь для девочек, у которых нет в доме «учителя».

Решётка в конце хода заросла таким плотным ковром плюща с той стороны, что сама казалась частью скалы. Маленький позеленевший ключ повернулся неожиданно легко — будто замок кто-то смазывал. Аделина на мгновение задумалась об этом, но тут решётка подалась, зелёный занавес разошёлся — и она шагнула в ветер.

Ветер был везде. Он ударил ей в лицо, растрепал волосы, сорвал с плеч шаль — она едва успела поймать её за край. Он пах солью, водорослями и чем-то ещё, чему она не знала названия, — простором, наверное. Так пахнет место, где нет стен.

Расщелина вывела её на склон, поросший вереском, и дальше Аделина шла уже вслепую, всем телом чувствуя, куда идти. Земля под ногами была упругая, влажная от росы. Туфли промокли на третьем шагу. Она не заметила.

Дуб вырос перед ней из сумерек, как старый великан. Вблизи он оказался куда больше, чем из окна, — ствол в три обхвата, кора в глубоких бороздах, корни, вцепившиеся в скалу, как пальцы сорвавшегося скалолаза. Одна его ветвь — самая толстая, толще иного дерева — уходила прямо над пропастью, почти горизонтально, и терялась в серой мгле.

Аделина прижалась спиной к стволу — осторожно, плечами, не лопатками, — и сползла на сухой пятачок земли между корнями. Перед ней лежало море. Пока ещё тёмное, бескрайнее, с белыми проседями пены. И небо над ним уже начинало светлеть.

Она смотрела. И ни о чём не думала. Впервые за восемь лет — ни о чём.

Когда над горизонтом показался солнечный край, Аделина почувствовала, что плачет, — и это были совсем другие слёзы, не те, к которым она привыкла. Они не жгли. Они были лёгкие, как дождь в апреле.

Уже собираясь уходить, она заметила на стволе дуба буквы. Старые, затянувшиеся, вырезанные ножом на высоте её лица: «Э. и И.» И ниже, мельче, корявее — будто резал тот же человек, только позже и в спешке: «и Л.»

Эдвин и Иоланта. И Лина.

Аделина провела пальцами по буквам. Она пыталась представить, как мать — их мать, леди Иоланта с натянутыми висками, — стоит здесь с растрепанными ветром волосами и смеётся, а отец вырезает на дубе их имена. Не получалось. Но пальцы всё равно сами собой следовали по изгибам букв, снова и снова.

А потом она подняла глаза и увидела на той самой толстой ветви, уходящей над обрывом, два железных кольца. Ржавых, наполовину вросших в дерево. Они висели на расстоянии локтя друг от друга, и от них вниз ничего не спускалось.