
Полная версия:
Без права на ошибку
Зелёное. Глеб вспомнил письмо: «Зелёное платье тебе не идёт. Надень синее».
Дверь гримёрки не запиралась. Замок был, но ключ, по словам уборщицы, «давно куда-то делся».
Когда Алиса вышла из вокальной, он стоял у двери гримёрки.
Она шла по коридору быстро, глядя в телефон, и не сразу его заметила. А когда заметила — остановилась в двух шагах и подняла голову. Ей пришлось её запрокинуть: Глеб был выше почти на тридцать сантиметров.
Вблизи глаза у неё оказались не голубыми, как на плакатах, а серыми, с зелёным ободком вокруг зрачка. И очень злыми.
— Вы что, — сказала она медленно, — шкаф?
— Простите?
— Вы стоите у моей двери, как шкаф. Огромный, молчаливый и бесполезный. Шкаф. Я буду вас так называть. — Она обошла его, взялась за ручку двери и обернулась. — Знаете, что бывает со шкафами, которые мне не нравятся? Их выносят на помойку.
— Мне говорили.
— И что, не страшно?
— Не очень.
Она прищурилась. Глеб видел, как она оценивает его — так же, как он оценивал противников на ринге. Рост, вес, руки, шея. Шрам над левой бровью. Нос, сломанный дважды и не до конца выправленный.
— Боксёр, — сказала она.
— Бывший.
— Бывших боксёров не бывает. Бывают только отбитые. — Она толкнула дверь гримёрки. — Ника! Мне нужна вода. Без газа, комнатной температуры, но не совсем комнатной, ты знаешь.
Глеб не удержался и хмыкнул.
Алиса обернулась так резко, что волосы взметнулись.
— Что смешного?
— Ничего.
— Вы засмеялись.
— Я угадал, — сказал Глеб. — Про воду. Я своему другу вчера сказал, что вы будете требовать воду комнатной температуры, но не совсем комнатной. Слово в слово.
Секунду она смотрела на него так, будто собиралась ударить. Потом что-то дрогнуло в уголке её рта — то ли начало улыбки, то ли нервный тик.
— Значит, вы не только шкаф, — сказала она. — Вы ещё и экстрасенс. Какая жалость, что это вам не поможет.
И хлопнула дверью у него перед носом.
Следующие три часа превратились в то, что Глеб про себя назвал «разведкой боем».
Она потребовала, чтобы он стоял не у двери, а в конце коридора, «где его не видно». Он встал у двери. Она потребовала, чтобы он принёс ей сэндвич из кафе на Новокузнецкой, «там, где делают с авокадо». Он позвонил Нике и попросил её заказать доставку. Она сообщила, что ей нужно в аптеку, и попыталась выйти через служебный лифт, пока он разговаривал по телефону. Он оказался в лифте раньше неё.
— Вы что, следите за мной?
— Это моя работа.
— Ваша работа — делать то, что я скажу.
— Моя работа — сделать так, чтобы вы были живы. Это разные вещи.
— Я и так жива!
— Вот и хорошо. Давайте продолжать в том же духе.
Она нажала кнопку первого этажа с такой силой, будто это было его лицо.
В аптеке она купила пластырь, гигиеническую помаду и пачку леденцов от горла — и ещё полчаса бродила между стеллажами, разглядывая витаминки и детское питание, очевидно, просто чтобы позлить его. Глеб стоял у входа, наблюдая за улицей через стеклянную дверь. Аптекарша, пожилая женщина в очках, узнала Алису и попросила автограф для внучки. Алиса расписалась на рецептурном бланке и вдруг улыбнулась — по-настоящему, тепло, совсем не так, как улыбалась ему, — и спросила, как зовут внучку, и написала: «Маше — пой громче всех. Лиса».
Глеб это отметил. Он вообще отмечал всё.
Он отметил, что она ни разу не пошла по улице, не оглянувшись. Что у неё дрожат пальцы, когда она достаёт телефон. Что она вздрогнула, когда мимо них прошёл парень в капюшоне, и потом минуту делала вид, что поправляет шарф. Что она очень много говорит, очень громко и очень зло — так, как говорят люди, которые боятся замолчать.
Когда они вернулись в студию, было уже около шести. Запись закончилась. Денис собирал свои вещи — старый кожаный рюкзак, термос, ноутбук в чехле, исписанном фломастерами. Стальнов уехал на встречу. Ника сидела на подоконнике в коридоре и ела холодную лапшу из коробки.
— Я переоденусь, и поедем, — бросила Алиса и вошла в гримёрку.
Глеб остался в коридоре. Прошла минута. Две.
Из-за двери не доносилось ни звука.
Ника подняла голову от лапши.
Глеб постучал.
— Алиса?
Тишина.
— Алиса, я вхожу.
Он открыл дверь.
Она стояла посреди гримёрки, ещё в той же белой рубашке, и держала в руках лист бумаги. Плотный, кремовый. Глеб даже от двери узнал этот оттенок.
Она не обернулась. Только сказала очень тихо, совсем другим голосом — тем, который он слышал в интервью двухлетней давности:
— Он лежал на зеркале. Прямо на столике. Под моей пудреницей.
Глеб подошёл, не касаясь, заглянул ей через плечо. Шрифт со старинными завитками.
«Новый охранник. Боксёр. Бедный слепой боксёр. Он не видит левым глазом, Алиса, ты знала? Он не увидит меня, даже если я встану рядом. А я встану. Обещаю. Он тебе не поможет. Тебе никто не поможет, кроме меня. Не плачь сегодня, ладно? Мне больно, когда ты плачешь. Твой единственный слушатель».
Глеб перечитал письмо ещё раз, медленно, по слову.
Его наняли сегодня утром. Договор с Тимуром подписали в одиннадцать. Про глаз знали он, мать, дядя Миша, Тимур и хирург. И, конечно, медицинская комиссия федерации — но кто станет читать протоколы медкомиссий?
Кто-то стал.
И кто-то зашёл в эту гримёрку за последние три часа, пока он стоял в коридоре, водил её по аптекам и ждал у лифта.
— Отдайте, — сказал он мягко. — Не трогайте больше. Там могут быть отпечатки.
— Там никогда нет отпечатков. — Она протянула ему лист, и он взял его за самый край, двумя пальцами. — Полиция уже проверяла. Одиннадцать раз. Он не оставляет отпечатков. Он ничего не оставляет. Он просто… есть.
Она повернулась к нему, и Глеб увидел её лицо. Она не плакала. Глаза были сухими и огромными. Глебу вдруг захотелось разбить это зеркало в лампочках — просто чтобы хоть что-то сделать.
— Это правда? — спросила она. — Про глаз?
Можно было соврать. Сказать, что сталкер ошибся, что это бред, что он видит лучше всех. Но Глеб вспомнил, как мать спросила: «Это опасно?» — и как он устал врать.
— Правда, — сказал он. — Левый видит хуже. Отслоение сетчатки после последнего боя. Поэтому я и бывший.
Она смотрела на него долго. Потом коротко, зло рассмеялась.
— Отлично. Просто отлично. Витя нанял мне полуслепого шкафа.
Это должно было задеть. Это и задело. Но Глеб видел её руки — они тряслись так, что она сжала их в кулаки и спрятала за спину, как школьница.
— Полуслепой шкаф, — сказал он ровно, — за три часа заметил, что камера в коридоре повёрнута объективом в стену. Что ключ от вашей гримёрки потерян, а замок никто не менял. Что пропуск на этот этаж есть у сорока трёх человек. Что между пятью и шестью часами, пока мы были в аптеке, по этому коридору ходили минимум восемь из них. И что тот, кто положил письмо, знал, что у вас сегодня запись и что вас не будет в гримёрке. — Он помолчал. — Он видит вас, Алиса. Это правда. Но теперь я вижу его. Пусть и одним глазом.
Она моргнула.
В дверях появилась Ника — бледная, с коробкой лапши в руках.
— Что случилось?
— Ника, — сказал Глеб, не оборачиваясь, — кто заходил в гримёрку, пока нас не было?
— Я… я не знаю. Я была внизу, потом на кухне, потом… Денис заносил её наушники. Жанна заходила — это менеджер, она за платьями приезжала. Уборщица. Курьер с цветами — у нас каждый день цветы от фанатов… — Ника осеклась. — Господи. Опять?
Глеб посмотрел на стол. Среди баночек, кисточек и флаконов стоял букет — белые розы в прозрачной обёртке. Без открытки.
— Кто подписал доставку?
— Никто. Курьер оставил на ресепшене, я сама принесла… — Ника прижала ладонь ко рту.
Глеб достал телефон, сфотографировал букет, письмо, столик, дверь. Потом набрал Тимура.
— Ещё одно, — сказал он, когда тот ответил. — В гримёрке. Да. Нет, она в порядке. Нет, не уходи. Звони своему следователю. И мне нужны записи с камер на входе, с ресепшена и со двора. За последние четыре часа. Нет. Сегодня.
Он убрал телефон. Алиса всё так же стояла посреди комнаты, обхватив себя руками.
— Вы меня не уволили, — сказал Глеб.
— Что?
— За весь день вы меня ни разу не уволили. Тимур говорил, что первого моего коллегу вы уволили на четвёртый день. Я думал, вы меня уволите к обеду.
Она посмотрела на него, будто он сошёл с ума.
— У меня был плотный график, — сказала она наконец.
— Понимаю.
— Я вас уволю завтра.
— Хорошо.
— С утра.
— Договорились.
Она помолчала.
— Вы правда видели, что камера повёрнута в стену? — вдруг спросила она тихо.
— Правда.
— Её повернули неделю назад. Я говорила Вите. Он сказал, что это уборщица задела шваброй. — Алиса сглотнула. — На высоте трёх метров.
Глеб ничего не ответил. Он смотрел на белые розы, на кремовый лист бумаги, на зелёное платье в блёстках, которое висело на вешалке в углу и было ей, по мнению кого-то, «не к лицу».
И думал о том, что человек, который пишет эти письма, очень хорошо знает, кто такой Глеб Ветров. Знает его медицинскую карту. Знает, когда Алиса будет в студии, а когда — нет. Знает, что ей нравятся белые розы, и что она плачет в ванной, и что она пьёт ромашковый чай, когда не может уснуть.
Этот человек не стоял в шестом ряду.
Этот человек стоял гораздо ближе.
Глава 3. Человек в капюшоне
Утром она его не уволила.
Она вообще с ним не разговаривала. Вышла из подъезда своего жилого комплекса на Плющихе в восемь тридцать, в тёмных очках, со стаканом кофе в руке, села на заднее сиденье чёрного минивэна, который Глеб подал к самым дверям, и воткнула в уши наушники. За всю дорогу до телецентра она не произнесла ни слова. За всю съёмку программы, где она пела две песни и очаровательно смеялась вместе с ведущим, она ни разу не посмотрела в сторону кулис, где стоял Глеб. На обратном пути она полчаса разговаривала по телефону с какой-то Кирой — громко, смеясь, о каких-то незнакомых ему людях, — и Глеб понял, что наушники были нужны не для музыки, а чтобы стать стеной. Безмолвным «отстань».
Он не обижался. Он работал.
Записи с камер студии Тимур прислал в двенадцать ночи. Глеб просмотрел их до двух, сидя на кухне служебной квартиры — Стальнов снял для охраны однушку на том же этаже, что и Алиса, через лестничную клетку. Прежний жилец, Артём Гусев, оставил там зубную щётку, гантели и фотографию девочки лет пяти на холодильнике. Глеб не стал её снимать.
На записях было много людей и ничего полезного. Курьер с белыми розами вошёл в пятнадцать сорок три — бейсболка с логотипом сервиса доставки цветов, козырёк надвинут на глаза, медицинская маска. В ноябре, в сезон гриппа, на него никто не обратил внимания. Он оставил букет на стойке, расписался в журнале неразборчивой закорючкой и ушёл. На второй этаж не поднимался. Служба доставки, как выяснил Тимур утром, такого заказа не выполняла.
Значит, письмо лежало не в букете. Букет был отвлечением, подписью, цветочным приветом. А письмо принёс кто-то другой. Кто-то, кого на втором этаже видели так часто, что перестали замечать.
Камера в коридоре, как и следовало ожидать, неделю снимала стену.
Вечером он проводил её до двери квартиры.
Квартира Алисы занимала половину восемнадцатого этажа. Глеб проверил её утром, пока она была в душе, с разрешения Стальнова и под её громкие протесты из-за двери ванной. Белые стены, белый пол, белая мебель — такая стерильная и пустая, что в ней нельзя было спрятаться даже кошке. Единственным живым местом была небольшая комната в конце коридора, домашняя студия: микрофон, синтезатор, гитара с наклейками, стопки исписанных тетрадей на полу и мягкая игрушечная лиса с оторванным ухом, втиснутая между колонками.
Замок на входной двери был электронный, с кодом. Код знали Алиса, её мать, Ника, Стальнов и домработница, приходившая по вторникам. Глеб попросил сменить код. Алиса ответила, что не собирается запоминать новые цифры каждый раз, когда у кого-то паранойя.
— Это не паранойя, — сказал Глеб.
— Это ваша профессиональная деформация, — ответила она и закрыла дверь.
В десять вечера в её квартире погас свет. В одиннадцать он слышал сквозь стену приглушённую музыку — песню, которую она записывала вчера. В одиннадцать сорок музыка стихла.
В одиннадцать сорок пять он услышал, как в коридоре тихо пискнул электронный замок.
Глеб не спал. Он сидел в темноте в коридоре служебной квартиры, одетый, в ботинках, и смотрел в глазок. Он увидел, как по ту сторону двери проскользнула фигурка в длинном чёрном пуховике с капюшоном, с туфлями в руках — босиком, на цыпочках, как девчонка, сбегающая из дома на дискотеку.
Она не пошла к лифту — лифт был рядом с его дверью. Она пошла к пожарной лестнице.
Восемнадцать этажей. Босиком. В ноябре.
Глеб вздохнул, взял ключи от минивэна и вызвал лифт.
Он ждал её внизу, у выхода с пожарной лестницы во двор, и придумывал, что скажет. Но она не вышла.
Она вышла через подземный паркинг — Глеб забыл, что лестница ведёт ещё на два уровня ниже. Когда он сообразил и побежал к въезду в паркинг, мимо него уже проехало жёлтое такси. На заднем сиденье мелькнул чёрный капюшон.
Глеб запомнил номер и побежал к машине.
У Тимура, к счастью, были друзья везде, в том числе в таксопарках. Через двенадцать минут Глеб знал адрес. Через двадцать пять — стоял у входа в клуб «Ворона» в старом цехе завода на Берсеневской набережной, где очередь тянулась на полквартала, а фейс-контроль осуществлял двухметровый бритый тип с татуировкой паука на шее.
Тип посмотрел на Глеба. Потом посмотрел ещё раз, внимательнее.
— Ветров? — сказал он неуверенно. — Глеб Ветров? Ветер?
— Бывший.
— Да ладно! Я на ваш бой с Алиевым ходил! Там такое было… — Тип помрачнел. — Я слышал про глаз. Жалко. Вы бы его взяли, титул то есть.
— Может быть. Мне нужно внутрь. Там девушка, которую я охраняю.
Тип вскинул брови.
— Лиса, что ли? Она пять минут назад прошла. Босиком, прикинь. Туфли уже в гардеробе надела. — Он отстегнул бархатный канат. — Заходите. Второй этаж, вип. И это… автограф потом дадите?
— Дам.
Внутри было темно, громко и душно. Бас бил в грудь, как тяжёлая перчатка. Лазеры резали дым на ломти. Глеб шёл сквозь толпу, и толпа расступалась — не потому, что он кого-то толкал, а потому, что люди инстинктивно уступают дорогу некоторым фигурам.
На втором этаже, за стеклянным ограждением, было тише и просторнее. Диваны из чёрной кожи, низкие столики, бутылки в ведёрках со льдом. Алиса сидела с краю круглого дивана — в коротком серебристом платье, с бокалом в руке, — и смеялась чему-то, что говорила ей на ухо тёмноволосая девушка с каре и красной помадой. Рядом располагались трое парней с лицами тех, кто никогда не работал и не собирается.
Глеб не подошёл. Он встал у колонны в пяти метрах, так, чтобы видеть и её, и лестницу, и выход на террасу. И стал ждать.
Она заметила его через семь минут. Глеб видел, как изменилось её лицо: сначала испуг, настоящий, животный — тёмная фигура у колонны, смотрит на неё, — потом узнавание, потом облегчение, которое она тут же спрятала, и наконец чистая, безупречная ярость.
Она поставила бокал, встала и подошла к нему, стуча каблуками.
— Вы ненормальный, — сказала она, перекрикивая музыку. — Вы просто ненормальный. Вы что, не спите?
— Сплю. Днём.
— Я не нуждаюсь в том, чтобы за мной ходили как за ребёнком! Я взрослая женщина! Я имею право посидеть с подругой в клубе без того, чтобы мне дышали в затылок!
— Я в пяти метрах.
— Вы дышите мне в затылок с пяти метров!
Тёмноволосая девушка — видимо, та самая Кира — подошла следом и осмотрела Глеба с насмешливым интересом.
— Это и есть твой шкаф? Алиска, да он же сладкий. — Она протянула ему руку с длинными красными ногтями. — Кира. Вы танцуете?
— Нет.
— Жаль. А что вы делаете?
— Работаю.
Кира расхохоталась. Алиса закатила глаза.
— Уходите, — сказала она. — Это приказ.
— Нет.
— Я позвоню Вите.
— Звоните. И скажите ему заодно, что вы спустились с восемнадцатого этажа по пожарной лестнице босиком и сели в первое попавшееся такси, которое вызвали со своего аккаунта. Со своего. Алиса. С адресом дома и адресом клуба. В приложении, к которому у вас пароль — дата рождения. И об этом вызове сейчас знают водитель, диспетчер и кто угодно, у кого есть доступ к вашему телефону. Звоните.
Она открыла рот — и закрыла.
Кира перестала смеяться.
— Ались, — сказала она уже другим тоном. — Может, он прав?
— И ты туда же?
— Я не туда же. Я просто… — Кира вздохнула. — Ладно. Я пойду потанцую. Разбирайтесь сами.
Она ушла. Алиса стояла напротив Глеба, запрокинув голову, и в её глазах отражались лазеры.
— Вы что, читаете мои мысли?
— Я читаю то, что вы делаете. Мысли — это ваше дело.
— И что же я, по-вашему, делаю?
Глеб помолчал.
— Убегаете, — сказал он. — От тишины. Вы сами говорили в интервью.
Она побелела. Даже в цветном полумраке клуба было видно, как кровь отхлынула от её лица.
— Вы смотрели мои интервью?
— Я готовился к работе.
— Как он, — сказала она шёпотом, но он услышал даже сквозь музыку. — Вы точно как он. Вы следите за мной. Вы читаете про меня. Вы знаете, что я пью и когда сплю. Так какая разница между вами?
Этот удар он не ждал. И он прошёл.
Глеб долго смотрел на неё. Потом сказал тихо, наклонившись, чтобы она слышала:
— Разница в том, что я стою у вас на виду. И вы можете послать меня к чёрту в лицо. И если вы позвоните Тимуру и скажете, что меня надо заменить, — меня заменят. А его вы заменить не можете.
Она молчала. Губы у неё дрожали.
— Я посижу ещё полчаса, — сказала она наконец, не глядя на него.
— Хорошо.
— И вы будете стоять тут.
— Буду.
— Ненавижу вас.
— Это понятно.
Она развернулась и ушла к дивану. Но Глеб заметил, что все последующие полчаса она садилась так, чтобы видеть его углом глаза. И что плечи у неё больше не были подняты к ушам.
Они вышли через чёрный ход в час сорок. Тип с пауком на шее получил свой автограф — два автографа, от Глеба и от Алисы, на одной салфетке, и был счастлив неимоверно. Он же показал им служебный выход — у главного входа уже дежурили двое с фотоаппаратами: кто-то из гостей выложил сторис с Лисой.
За заводом была пустая парковка, освещённая двумя фонарями из трёх. Глеб оставил машину в дальнем углу, под тем, который горел. Мокрый асфальт блестел, с реки тянуло холодом и тиной. Алиса шла рядом, кутаясь в пуховик, и цокала каблуками — тихо и сердито.
На полпути Глеб остановился.
Он не сразу понял, что именно заметил. Так бывало на ринге: тело реагировало раньше головы. Что-то неправильное слева. Слева, там, где мир был чуть размыт по краям, будто за плёнкой воды.
Он повернул голову. Не глаза — всю голову, как научился делать за полтора года.
Между двумя мусорными контейнерами, в тени, стоял человек. Тёмная толстовка с капюшоном, надвинутым на лоб. В руках — что-то, что поймало отблеск фонаря.
Объектив.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк. Серийная съёмка, без вспышки.
Алиса тоже увидела. Глеб услышал, как она втянула воздух — коротко, со свистом, как перед криком.
— В машину, — сказал он, не отрывая взгляда от тени, и сунул ей в руку ключи. — Заблокируйся. Не открывай никому, кроме меня. Бегом.
Он даже не заметил, что сказал ей «ты».
И побежал.
Человек в капюшоне метнулся в сторону, за контейнеры, и нырнул в проход между двумя цехами. Быстрый. Молодой — Глеб понял это по бегу, по тому, как он легко перемахнул через низкий бетонный бортик, не сменив темпа. Глебу было тридцать два, и полтора года он не делал ничего, кроме лёгких пробежек. Но он десять лет по утрам бегал кроссы в Измайловском парке, и ноги помнили.
Проход. Двор со сваленными поддонами. Лужа — по щиколотку, насквозь. Решётка забора — капюшон взлетел на неё, как обезьяна, Глеб — тяжелее, но тоже быстро, ободрав ладонь о ржавую проволоку. Набережная. Фонари. Капюшон бежал вдоль парапета к мосту, и расстояние между ними сокращалось — двадцать метров, пятнадцать, десять…
Капюшон оглянулся. Глеб увидел кусок лица — бледное, без бороды, с вытаращенными от страха глазами. Совсем сопляк. Двадцать, может, двадцать два.
Потом парень сделал то, чего Глеб не ожидал. Он перемахнул через гранитный парапет — и исчез.
Глеб подбежал и перегнулся через край. Внизу, метрах в двух, тянулся узкий бетонный карниз над самой водой — и по нему, прижимаясь к стене, уже удирала тёмная фигура. Через пятьдесят метров карниз уходил под мост, а там — лестница, причал, темнота.
Можно было прыгнуть. Два метра — ерунда. Тело уже собралось для прыжка.
И в эту секунду Глеб подумал об Алисе, одной, в машине, на пустой парковке, где горели два фонаря из трёх.
А если они были вдвоём? А если парень с фотоаппаратом — приманка, чтобы увести охранника на полкилометра?
Глеб выругался сквозь зубы, развернулся и побежал обратно. Быстрее, чем сюда. Гораздо быстрее.
Минивэн стоял на месте. Двери были закрыты. Салон казался пустым.
У Глеба остановилось сердце.
Он добежал, дёрнул ручку — заперто. Прилип к тонированному стеклу.
Она сидела на полу между сиденьями, свернувшись в комок, подтянув колени к груди, и обеими руками сжимала телефон. Экран светился: набранный, но не отправленный вызов — «112».
Глеб постучал костяшками по стеклу. Она вздрогнула всем телом.
— Это я, — сказал он. — Алиса. Это я. Глеб.
Щёлкнул замок. Он распахнул дверь, залез внутрь и захлопнул её за собой. В салоне пахло её духами — чем-то горьковатым, древесным — и страхом. У страха есть запах, Глеб знал это по раздевалкам перед боем.
— Всё, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с ней, в тесном проходе между креслами. — Всё. Ушёл.
— Ушёл? — её голос был тонким, неузнаваемым. — Вы его упустили?
— Упустил.
— Почему?
— Потому что вы были тут. Одна.
Она подняла на него глаза. Тушь потекла, но она не плакала — просто тёрла лицо рукавом. Подбородок мелко трясся.
— Вы могли его поймать.
— Мог.
— И тогда бы всё закончилось.
— Может быть. А может, нет. — Глеб посмотрел на свою разодранную ладонь, та слегка кровила. — Это был пацан, Алиса. Лет двадцати. С фотоаппаратом. Он меня испугался до смерти. А тот, кто пишет вам письма, меня не боится. Он вчера про меня писал. Не думаю, что это один и тот же человек.
Она молчала. Потом тихо сказала:
— У вас кровь.
— Об забор.
Алиса полезла в сумочку, которая валялась рядом. Долго рылась там трясущимися пальцами, и достала пластырь — тот самый, из аптеки. Детский, с рисунком: маленькие рыжие лисички.
— Дайте руку.
— Не надо.
— Дайте руку, я сказала.
Он дал. Она взяла его ладонь в свои — холодные, узкие, с коротко остриженными ногтями гитаристки — и долго, сосредоточенно наклеивала пластырь, разглаживая его большим пальцем. Пластырь был размером с почтовую марку и не закрывал и трети царапины.
Глеб смотрел на её макушку и не двигался.
— Вы сказали «ты», — сказала она, не поднимая головы.
— Извините.
— Я не просила извиняться.
Она отпустила его руку, как будто только сейчас заметила, что держит её, и села ровнее, прислонившись спиной к сиденью.

