
Полная версия:
Без права на ошибку

Рина Манова
Без права на ошибку
Глава 1. Человек без ринга
В половине седьмого утра в зале на Шаболовке пахло хлоркой, старой кожей и чужим потом, въевшимся в стены за тридцать лет. Глеб Ветров любил этот запах так, как любят запах дома, в который больше нельзя вернуться.
Он стоял у мешка и не бил. Просто положил на него ладонь, обмотанную бинтом, и чувствовал, как тот медленно покачивается — будто дышит. Мешок был старый, советский, перетянутый скотчем в трёх местах. Глеб помнил, как в двенадцать лет впервые ударил его так, что дядя Миша поднял бровь и сказал: «Ну-ну». От дяди Миши это «ну-ну» стоило больше, чем от других — медаль.
— Опять стоишь, — раздалось за спиной.
Михаил Петрович Сомов, тренер, который вырастил трёх чемпионов Европы и одного почти чемпиона мира, ковылял от раздевалки с термосом в руке. Ему было семьдесят два, у него было искусственное колено и характер старого бульдога.
— Стою, — согласился Глеб.
— Бить нельзя, а стоять можно. Хитро устроился.
— Врачи про стоять ничего не говорили.
Дядя Миша налил чай в крышку термоса и протянул ему. Глеб взял. Чай был чёрный, как дёготь, и сладкий до неприличия — тренер клал по пять ложек и считал, что сахар лечит всё, кроме дурости.
— Как глаз?
— Видит.
— Я не про то спрашиваю.
Глеб пожал плечами. Левый глаз видел. Чуть хуже, чем правый, с лёгкой рябью по краю, будто смотришь через тонкую плёнку воды. После операции хирург, сухой немногословный человек с руками пианиста, сказал ему фразу, которую Глеб потом прокручивал в голове сотни раз: «Ещё одно сотрясение — и вы ослепнете на этот глаз. Не «может быть». Ослепнете».
Отслоение сетчатки. Бой с Рустамом Алиевым, полуфинал отборочного турнира, до титульного боя оставалось два шага. Восьмой раунд, Глеб вёл по очкам, он помнил, как увидел пустоту в защите Алиева и пошёл вперёд — и пропустил боковой, короткий, почти ленивый. Ничего особенного. Он такие пропускал сотни раз. Только в этот раз мир слева мигнул и стал похож на старую плёнку, по которой кто-то провёл грязным пальцем.
Он дотянул бой. Выиграл решением судей. А через неделю лежал на операционном столе и слушал, как врач говорит, что карьера окончена.
С тех пор прошло полтора года.
— Тимур звонил, — сказал дядя Миша, отхлебнув из крышки. — Тебя искал. Говорит, ты трубку не берёшь.
— Я ночью дежурил.
— Где на этот раз?
— Склад в Люберцах. Охраняю коробки с плиткой.
Тренер хмыкнул.
— Плитка — это достойно. Плитку воруют. Её надо охранять.
Глеб усмехнулся, впервые за утро. Дядя Миша умел так — сказать что-то с совершенно серьёзным лицом, и становилось легче.
— Позвони ему, — тренер забрал крышку обратно. — Он сказал, работа хорошая. Деньги хорошие. Тебе на зал нужно.
На зал. Это была мечта, о которой Глеб говорил вслух только с двумя людьми — с дядей Мишей и с Тимуром. Детский боксёрский клуб. Не для чемпионов, а для пацанов, которых больше некуда девать — как когда-то самого Глеба, сына матери-одиночки из пятиэтажки на окраине, который в одиннадцать лет уже знал, как открыть чужой подъезд без ключа. Дядя Миша забрал его с улицы буквально за шиворот. Глеб хотел сделать то же самое для других.
На зал нужно было четыре миллиона. У него было восемьсот тысяч и склад в Люберцах.
— Позвоню, — сказал он.
Тимур Бакиев встретил его в кафе у метро «Октябрьская» — в той самой стекляшке, где они пили кофе ещё тогда, когда Глеб выступал, а Тимур служил и приезжал болеть за него в отпуск. Теперь у Тимура было охранное агентство «Щит», двадцать с лишним сотрудников, офис в бизнес-центре и привычка носить пиджак, который сидел на нём так, будто его надели на шкаф.
— Выглядишь паршиво, — сообщил Тимур вместо приветствия.
— Спасибо. Ты тоже.
— Я выгляжу как успешный предприниматель.
— Ты выглядишь как успешный предприниматель, которого заставили надеть пиджак.
Тимур вздохнул, расстегнул пуговицу и заказал два эспрессо.
— Есть объект, — сказал он, когда официантка отошла. — Личная охрана. Круглосуточно, с проживанием. Оплата — триста в месяц плюс премия по итогам.
Глеб поднял бровь. Триста тысяч. Это было втрое больше, чем на складе.
— Кто?
— Слышал про певицу Лису?
Глеб помолчал. Слышал, конечно. Не слышать было невозможно: её песни лезли из каждой маршрутки, её лицо — огромные светлые глаза, рыжевато-медные волосы, острые скулы — висело на рекламных щитах на Садовом. Последний альбом назывался «Стекло» и, по словам спортивного журналиста, с которым Глеб иногда пересекался, «собрал больше прослушиваний, чем население Европы».
— Нет, — сказал Глеб.
— Врёшь.
— Слышал. И нет.
— Ты даже не дослушал.
— Тимур, я не нянька. Я охраняю склады, потому что склады не разговаривают. Поп-звезда — это капризы, истерики, ночные клубы, папарацци и «принеси мне воды без газа, но комнатной температуры, но не совсем комнатной». Я на сборах таких видел. Они приезжали фотографироваться с боксёрами.
Тимур выслушал его, не перебивая. Потом достал из внутреннего кармана телефон, открыл что-то и положил на стол экраном к Глебу.
На фотографии был лист плотной кремовой бумаги. Текст был напечатан на принтере, но шрифт выбран старинный, с завитками, как в приглашениях на свадьбу.
«Ты сегодня пела про стеклянный город и смотрела в третий ряд. Я сидел в шестом. Ты меня не видела. Ты никогда меня не видишь. Но это ничего. Я вижу тебя за двоих. Зелёное платье тебе не идёт, Алиса. Надень синее. Твой единственный слушатель».
— Это первое, — сказал Тимур. — Пришло четыре месяца назад. Таких было одиннадцать. Последние три — уже не про платья.
Он пролистнул. На следующей фотографии был другой лист.
«Ты сменила охранника. Зачем? Он тебе не нужен. Тебя никто не охраняет лучше меня. Я знаю, когда ты спишь. Я знаю, что ты пьёшь ромашковый чай, когда не можешь уснуть, и что ты плачешь в ванной, чтобы не слышала мать. Я всегда рядом. Даже когда ты думаешь, что одна. Особенно тогда».
Глеб почувствовал, как что-то холодное сползает между лопаток. Он видел угрозы раньше — в боксе хватает людей, которые проигрывают деньги на тотализаторе и потом пишут злые сообщения. Но там писали со злости. А здесь — с нежностью, и от этой нежности было не по себе.
— Полиция?
— Заявление есть. Дело заведено. Но ты знаешь, как это работает: пока никто не пострадал, это «неприятная переписка». Письма без отпечатков, бумага продаётся в любом канцелярском, отправлены не почтой — их подкладывают. В гримёрку, в машину, один раз — под дворник на парковке у её дома, в охраняемом жилом комплексе.
— Подкладывают, — повторил Глеб. — Значит, имеет доступ.
— Значит, имеет доступ, — кивнул Тимур.
Они помолчали. Официантка принесла кофе. Глеб не прикоснулся к чашке.
— Ты сказал: «сменила охранника». Что с прежним?
Тимур поморщился, будто от зубной боли.
— Артём Гусев. Мой парень, хороший, из бывших росгвардейцев. Работал с ней два месяца. Три недели назад его сбила машина. Ночью, на пешеходном переходе, в двух кварталах от её дома. Водитель уехал. Камеры на том перекрёстке, конечно, не работали.
— Он жив?
— В коме. Врачи ничего не обещают.
Глеб посмотрел в окно. По Ленинскому проспекту ползли машины, серое ноябрьское небо висело так низко, что казалось — можно потрогать.
— Полиция связывает?
— Полиция считает, что это ДТП. Пьяный водитель, обычное дело. Я считаю, что совпадений в нашей работе не бывает.
— А она? Лиса.
— Алиса. Алиса Корнеева. — Тимур усмехнулся без всякого веселья. — Она считает, что её продюсер раздувает историю ради пиара, что письма пишет какой-нибудь подросток, а охрана ей мешает жить. После Артёма у неё было двое моих ребят. Одного она уволила через четыре дня за то, что он «громко дышит». Второго — через неделю, потому что он не пустил её одну на вечеринку. Продюсер, Стальнов, платит и требует. Она увольняет. Я третий раз ищу человека, и мне, честно говоря, больше некого ставить.
— Прекрасная рекомендация.
— Я тебе не рекламу делаю, а правду говорю.
Глеб наконец взял чашку. Кофе остыл.
— Почему я?
Тимур подался вперёд. В его голосе больше не было делового тона — он говорил так, как говорил много лет назад, когда они вдвоём сидели на лавке у подъезда и Тимур объяснял, что пойдёт служить, потому что больше идти некуда.
— Потому что ты не испугаешься. Потому что тебя не купишь. Потому что ты двадцать лет учился читать человека по плечам, по дыханию, по тому, куда он смотрит, прежде чем ударить. Это и есть охрана, Глеб. Не бицепсы. Глаза. Ты видишь, когда человек собирается сделать шаг. Мои ребята этому на курсах учатся, а ты с этим живёшь.
— Глаза, — повторил Глеб и коротко рассмеялся. — Удачная шутка.
— Я не шучу. Твой правый глаз лучше, чем оба глаза любого из моих ребят. И ещё. — Тимур помедлил. — Ты не станешь её жалеть. Ей не нужна жалость, ей нужна стена. А ты и есть стена. Ты последние полтора года только и делаешь, что стоишь.
Это было больно. Тимур, кажется, сам понял — отвёл взгляд.
— Триста тысяч, — сказал он уже мягче. — За полгода ты закроешь половину суммы на зал. А если найдём того, кто это пишет, Стальнов обещал премию. Миллион.
Глеб долго смотрел на свои руки. На костяшках белели старые шрамы. Руки ещё помнили, как бить. Голова — как держать удар. Только всё это оказалось никому не нужно.
Он подумал про Артёма Гусева, которого не знал. Про тридцать лет, которые тот, наверное, прожил честно и правильно, а теперь лежит под аппаратом, который дышит за него. Подумал про кремовую бумагу и завитки старинного шрифта. «Я знаю, когда ты спишь».
— Если она меня уволит через четыре дня, — сказал он, — я тебе не виноват.
Тимур расплылся в улыбке.
— Она тебя не уволит.
— Почему?
— Потому что ты дышишь тихо.
Вечером он заехал к матери. Нина Сергеевна жила всё в той же пятиэтажке в Капотне, хотя Глеб, когда у него были деньги, трижды предлагал купить ей квартиру получше. Она отказывалась: здесь соседки, здесь поликлиника, здесь берёзы под окном, которые сажал ещё его отец — тот самый, которого Глеб видел только на одной фотографии.
— Новая работа? — спросила мать, разливая суп по тарелкам. Она всегда угадывала, хоть он ничего не говорил.
— Охрана. Человека.
— Какого человека?
— Певицы.
Мать застыла с половником над кастрюлей.
— Какой певицы?
— Лисы.
Половник вернулся в кастрюлю с громким звяком. Мать повернулась к нему с таким лицом, какое бывало у неё, когда ему было пятнадцать и он приходил домой с разбитой бровью.
— Глебушка, — сказала она осторожно. — Ты же понимаешь, что она тебе не пара.
Глеб поперхнулся хлебом.
— Мам, я её охранять буду. Работа такая. При чём здесь «пара»?
— Ну мало ли, — мать села напротив и подпёрла щёку рукой. — Я по телевизору видела, как она с этим рэпером своим скандалила. Лавров, что ли. Капризная, говорят. Злая.
— Я тоже не подарок.
— Ты подарок, — убеждённо сказала мать. — Только упакован плохо.
Он рассмеялся, и она тоже. А потом, уже в прихожей, когда он завязывал шнурки, мать вдруг тихо спросила:
— Это опасно?
Глеб выпрямился. Он мог бы соврать. Он часто врал ей в юности — про драки, про улицу, про то, откуда синяки. Но теперь ему было тридцать два, и он устал врать.
— Может быть, — сказал он.
Нина Сергеевна кивнула. Поправила ему воротник куртки — как будто ему всё ещё было одиннадцать.
— Тогда береги её, — сказала она. — И себя. Себя тоже, слышишь? Хватит с меня одного глаза.
Ночью ему не спалось. Он лежал в своей съёмной однушке на Варшавке, смотрел в потолок, по которому пробегали полосы света от проезжающих машин, и думал.
Потом встал, открыл ноутбук и набрал в поиске: «Лиса певица».
Интернет вывалил на него лавину. Клипы, интервью, скандалы, фотографии с красных дорожек. Он начал с клипов — и через десять минут понял, что слушает третий подряд.
Голос у неё был странный. Он ожидал чего-то писклявого, отлакированного, сделанного в студии из ничего. А голос оказался низким, с хрипотцой внизу. На длинных нотах он слегка дрожал — так поют не в микрофон, а кому-то одному, кто сидит очень близко.
Он прочитал её биографию в «Википедии». Алиса Андреевна Корнеева, двадцать шесть лет, родилась в Нижнем Новгороде. Мать — актриса местного драмтеатра Инна Корнеева. Отец не указан. В семнадцать лет — финалистка телевизионного конкурса «Голос улиц», где её заметил продюсер Виктор Стальнов. Первая песня — «Стеклянный город» — стала хитом в девятнадцать. Дальше — три альбома, туры, премии, номинации. Личная жизнь: двухлетний роман с рэпером Марком Лавровым, известным как MC Лавр, закончился громким расставанием с битьём посуды в прямом эфире одного из шоу.
Он посмотрел и это видео. Алиса, в чёрном блестящем платье, швыряет бокал в стену за спиной Лаврова, а потом поворачивается к камере и говорит с ледяной улыбкой: «Простите, у меня аллергия на враньё».
Глеб хмыкнул. Характер. Это он понимал.
Последним он нашёл интервью двухлетней давности, на каком-то небольшом канале. Алиса сидела без макияжа, в огромном сером свитере, с волосами, собранными в небрежный пучок, и выглядела почти девочкой. Журналист спросил её, чего она боится.
Она помолчала. Потом сказала:
«Тишины. Когда заканчивается концерт и все расходятся, и ты остаёшься одна в гримёрке, и вдруг становится так тихо, что слышно, как гудит лампа. Вот этого боюсь. Потому что в этой тишине ты вдруг понимаешь, что никто из этих тысяч людей тебя не знает. Они знают Лису. А Алису никто не знает».
Журналист засмеялся и сказал что-то про «поэтическую натуру». Она тоже засмеялась. Но Глеб смотрел на её глаза — и видел то, чему его учили двадцать лет: человек, который только что пропустил удар и делает вид, что ему не больно.
Он закрыл ноутбук.
«Я знаю, что ты плачешь в ванной, чтобы не слышала мать».
В темноте, где-то за окном, протяжно завыла сигнализация чужой машины. Глеб лежал и думал о том, что кто-то в этом огромном городе прямо сейчас, может быть, тоже не спит. Сидит в темноте перед экраном. Смотрит то же самое интервью. Перематывает назад. Ещё раз. И ещё.
«Алису никто не знает».
«Я знаю», — шепчет тот, в темноте.
Глеб встал, подошёл к окну и долго смотрел на мокрый проспект. Потом взял телефон и написал Тимуру одно слово:
«Когда?»
Ответ пришёл через минуту — Тимур, похоже, тоже не спал.
«Завтра. 11:00. Студия на Пятницкой. Возьми костюм. И терпение. Много терпения».
Глеб посмотрел на свой единственный костюм, который висел в шкафу с того вечера, когда его вносили в зал славы федерации бокса, — за месяц до последнего боя. Пиджак был немного мал в плечах.
Терпения у него было больше, чем костюмов. Боксёры вообще очень терпеливые люди. Они умеют ждать, пока противник ошибётся.
Глава 2. Шкаф
Студия «Октава» занимала два этажа старого купеческого особняка на Пятницкой. Снаружи — облупленная лепнина и чугунные решётки на окнах, внутри — стекло, звукопоглощающие панели цвета мокрого асфальта и запах дорогого кофе. На входе сидел охранник в форме ЧОПа, который при виде Глеба так выпрямился, будто к нему пришла проверка.
— Ветров. К Стальнову.
— Второй этаж, третья аппаратная. Вас ждут.
Ждали его, как выяснилось, не очень.
В коридоре второго этажа было шумно. Кто-то ругался по телефону, кто-то тащил стойку с микрофонами, мимо пронеслась девушка лет двадцати двух с тремя стаканами кофе в картонной подставке, стопкой бумаг под мышкой и лицом человека, который не спал с прошлого вторника. Она врезалась в Глеба плечом, ойкнула, и один из стаканов полетел вниз.
Глеб поймал его в воздухе. Не расплескав.
Девушка уставилась на стакан, потом на него.
— Ой, — сказала она. — Спасибо. Это её. Если бы я его уронила, мне бы конец. Она пьёт овсяный раф без сахара, но с щепоткой корицы, и если корица не та, она это чувствует. Я не знаю как. Я думаю, она ведьма.
— Кто — она?
— Алиса Андреевна. — Девушка вдруг прищурилась. — А вы кто?
— Новый охранник.
— О господи, — сказала девушка с искренним сочувствием. — Я Ника. Ассистентка. Держитесь, ладно?
И умчалась дальше по коридору, прижимая к груди спасённый стакан.
Виктор Стальнов оказался именно таким, каким Глеб его себе представлял, и это почему-то раздражало. Пятьдесят с небольшим, серебристые волосы, зачёсанные назад, загорелое лицо, на котором не было ни одной лишней морщины, — то ли хороший косметолог, то ли хорошая генетика. Тёмно-синий пиджак, белая рубашка без галстука, часы, стоимость которых, как прикинул Глеб, примерно совпадала со стоимостью его будущего зала. Стальнов улыбался широко и тепло, и в этой улыбке было ровно столько искренности, сколько в рекламе банка.
— Глеб Ветров! — Стальнов поднялся навстречу, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, отработанным. — Я помню ваш бой с Мамедовым. Девятнадцатый год, «Крылья Советов». Вы его положили в шестом раунде, левым апперкотом. Красота. Чистая геометрия.
— В седьмом, — сказал Глеб.
— В седьмом, — легко согласился Стальнов, ни на секунду не смутившись. — Садитесь. Тимур Рашидович вас очень рекомендовал. Говорит, вы человек серьёзный.
— Стараюсь.
— Это хорошо. Потому что у нас тут, — Стальнов развёл руками, — цирк. Вы, наверное, уже поняли. Ника вас не облила кофе?
— Почти.
— Ника прекрасная девочка, но у неё руки растут из трёх разных мест. — Стальнов сел, закинул ногу на ногу. — Буду с вами откровенен, Глеб. Ситуация неприятная. Вы видели письма?
— Два.
— Остальные в том же духе. Полиция работает, но вы знаете, как они работают. Я хочу, чтобы Алиса была в безопасности. Это мой главный актив — простите за цинизм, но в шоу-бизнесе всё так называется. Через полтора месяца у неё большой концерт в «Олимпийском», перед этим — Петербург, Казань, Екатеринбург. Если с ней что-то случится, сгорит не просто тур. Сгорит пять лет моей работы. — Он помолчал и добавил тоном, который, видимо, считал задушевным: — И, конечно, я за неё очень переживаю. По-человечески. Я её из Нижнего привёз, когда ей было семнадцать. Она мне как дочь.
Глеб кивнул и ничего не сказал. Он за двадцать лет в боксе видел многих промоутеров, которые говорили про своих бойцов «как сын». Обычно это значило, что боец получает двадцать процентов от гонорара.
— Есть нюанс, — продолжил Стальнов. — Алиса относится к ситуации… легкомысленно. Она считает, что я раздуваю всё ради прессы. И, честно говоря, отчасти её можно понять: в прошлом году мы делали одну историю с якобы угрозами — это было до писем, обычная работа с медиа. Теперь она мне не верит. Охрану воспринимает как тюремщиков. Двоих ваших коллег она выжила за две недели. Вам будет трудно.
— Мне сказали.
— Я прошу вас об одном. — Улыбка Стальнова исчезла, и лицо вдруг стало жёстким, деловым. — Не ведитесь на её капризы. Она будет вас проверять. Она будет говорить, что вы уволены. Вы не уволены, пока я не скажу. Ваш работодатель — я, а не она. Вам ясно?
— Мой работодатель — Тимур, — спокойно сказал Глеб. — У него контракт с вами. А моя задача — чтобы с ней ничего не случилось. Если для этого придётся спорить с ней, я буду спорить. Если придётся спорить с вами — тоже буду.
Стальнов несколько секунд смотрел на него, слегка склонив голову, как смотрят на лошадь на аукционе. Потом снова улыбнулся — на этот раз по-другому, с интересом.
— Тимур Рашидович не соврал. Пойдёмте, я вас познакомлю.
Аппаратная номер три была похожа на рубку космического корабля: огромный пульт с сотнями ползунков и кнопок, мониторы, колонки размером с холодильник. За толстым стеклом виднелась вокальная комната — небольшая, обитая серым войлоком, с микрофоном на стойке посередине.
В кресле за пультом сидел мужчина лет тридцати пяти — худой, сутулый, в круглых очках и растянутом свитере с оленями. Он повернулся на звук открывающейся двери, и Глеб увидел тонкое, немного усталое лицо с аккуратной бородкой.
— Денис Рябов, наш звукорежиссёр, — представил Стальнов. — Гений и затворник. Денис, это Глеб, новый человек Алисы.
— Очень приятно. — Денис протянул руку. Ладонь у него была сухой и прохладной, пожатие — неуверенным. — Сочувствую.
— Мне все сочувствуют, — заметил Глеб. — Начинаю нервничать.
Денис коротко улыбнулся.
— Она не злая, — сказал он тихо, так, чтобы Стальнов, отвернувшийся к телефону, не услышал. — Просто ей очень страшно. А когда ей страшно, она кусается. Как кошка, которую загнали в угол.
— Вы давно с ней работаете?
— С самого начала. С «Стеклянного города». — Денис кивнул на стекло. — Мы с ней, можно сказать, вместе выросли. Вон, смотрите.
Глеб посмотрел.
В вокальную комнату вошла она.
Первое, что он подумал: она меньше, чем на экране. Гораздо меньше. Метр шестьдесят, может, чуть выше. Худая, в широких чёрных брюках и белой мужской рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. Медные волосы распущены и падают на плечи тяжёлой волной. Никакого сценического грима — только тёмные круги под глазами, которые не скрыл даже консилер.
Она надела наушники, подошла к микрофону, закрыла глаза — и запела.
Денис щёлкнул тумблером, и голос заполнил аппаратную.
Глеб слышал этот голос ночью, в наушниках, в записи. Но вживую, пусть и через динамики, это било как удар, которого не ждёшь. Не в лицо — под рёбра, туда, где перехватывает дыхание. Она пела что-то медленное, почти без слов, просто мелодию, переходящую из низких нот в высокие и обратно, и Глеб вдруг поймал себя на том, что не дышит.
Она оборвала на середине фразы. Открыла глаза. Посмотрела прямо на стекло — прямо на него.
И нажала кнопку переговорного устройства.
— Это ещё кто? — спросил голос, который секунду назад был способен остановить сердце, а теперь звучал как скрип ножа по стеклу.
Стальнов взял микрофон пульта.
— Алиса, это Глеб Ветров. Твой новый охранник. Я тебе говорил.
— Ты мне говорил, что он придёт в понедельник.
— Сегодня понедельник, солнышко.
Она помолчала.
— Да? — В голосе прозвучало что-то вроде растерянности, но тут же исчезло. — Ну и что он стоит? Я не люблю, когда на меня пялятся, пока я пою. Пусть выйдет.
Стальнов посмотрел на Глеба с выражением «я же предупреждал». Глеб пожал плечами и вышел в коридор.
Он простоял в коридоре час сорок. Мимо ходили люди, бросали на него любопытные взгляды. Ника пробегала ещё четыре раза и каждый раз виновато улыбалась. Один раз остановилась и сунула ему в руку шоколадный батончик.
— Вы не обедали, — сказала она. — Я видела.
— Спасибо.
— Она не со зла, — сказала Ника, точь-в-точь как Денис, и Глеб подумал, что вокруг этой женщины, похоже, все только и делают, что за неё извиняются.
Он использовал это время. Прошёл по этажу. Посмотрел, где камеры (три, одна неисправна — мигал красный диод, но объектив был повёрнут в стену). Посмотрел, где выходы (основной, пожарная лестница, служебный лифт, который вёл прямо во двор). Спросил у охранника внизу, кто имеет доступ на второй этаж (все, у кого есть пропуск, а пропуск, как выяснилось, есть у сорока трёх человек, включая курьеров и уборщицу). Нашёл гримёрку Алисы — маленькую комнату в конце коридора, с зеркалом в лампочках, диваном и вешалкой, на которой висело зелёное платье в блёстках.

