Читать книгу Белые ключи (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Белые ключи
Белые ключи
Оценить:

5

Полная версия:

Белые ключи

В последних числах июня нянька Матрёна затеяла перебирать сундуки.

— Не оставлять же добро чужому человеку, — ворчала она, вытаскивая из кладовой узлы, свёртки и коробки. — Маменькино-то бельё, голландское, да бабушкины кружева… Чай, в опись не вписано, наше. Увезём.

Лиза помогала ей — больше для того, чтобы занять руки, чем из нужды. Они сидели вдвоём в маменькиной комнате, которая стояла запертой с тех пор, как маменьки не стало, и разбирали её вещи: веера, перчатки, ленты, засушенные цветы между страницами молитвенника, детские Лизины рисунки, перевязанные розовой тесьмой.

На дне большого сундука Матрёна нашла шкатулку.

Это была небольшая шкатулка красного дерева, с перламутровой инкрустацией в виде ветки шиповника. Лиза помнила её: она всегда стояла у маменьки на туалетном столике, в ней хранились пуговицы, иголки, какие-то мелочи. После маменькиной смерти шкатулка пропала, и Лиза думала, что её убрали.

— Это ж батюшка ваш покойный её сюда положил, — сказала Матрёна, вертя шкатулку в руках. — Я помню. Прошлой осенью, как раз под Покров. Пришёл сюда один, долго сидел, а потом шкатулку в сундук сунул и запер. Я ещё подумала: чего это барин?

Лиза открыла крышку. Внутри были пуговицы, иголки, клубок шёлка, напёрсток. Больше ничего.

— Пуговицы, — сказала она разочарованно.

— Э, нет, — сказала Матрёна и хитро прищурилась. — Ты, голубушка, не знаешь. А я знаю. У ней дно двойное. Покойница маменька там письма держала, ещё когда в невестах была, — чтобы бабка ваша не нашла. Вот тут нажми, на шиповник, на третий листок.

Лиза нажала. Что-то тихо щёлкнуло, и дно шкатулки приподнялось.

Под ним лежали бумаги. Несколько листков, сложенных вчетверо, и маленькая тетрадь в зелёном сафьяне с золотым обрезом. Лиза узнала эту тетрадь: отец записывал в неё расходы по имению, а иногда — мысли, которые не хотел никому говорить.

Сердце у неё заколотилось так, что стало трудно дышать.

— Матрёна, — сказала она, — оставь меня. Пожалуйста.

Нянька посмотрела на неё внимательно, перекрестила и вышла, притворив дверь.

Первый листок был письмом. Неотправленным, без адреса. Отцовской рукой — но не той твёрдой, с завитками, а торопливой, скачущей.

«Лизанька, если ты читаешь это, значит, меня уже нет, и значит, случилось то, чего я боялся. Прости меня. Я должен был сказать тебе раньше, но мне было стыдно. Стыдно, что твой отец, который учил тебя никогда не брать в руки карт, однажды взял их сам.

Это было в марте тридцать первого года, в Твери, в Дворянском собрании, после выборов. Я выпил лишнего — ты знаешь, я никогда не пью, но в тот вечер праздновали, и меня уговорили. Сели в вист. Потом кто-то предложил банк. Банк метал Зарецкий. Я проиграл восемь тысяч. Восемь, Лиза, не восемьдесят! Восемь тысяч — это было много, но не смертельно. Денег при мне не было, и я дал вексель. Вернее, четыре векселя, по две тысячи каждый, на три года. Свидетелем был С.

В ту же ночь я увидел другое. Я увидел, как С. в соседней комнате, играя с молодым Кромовым, передёрнул карту. Я видел это своими глазами. Я хотел объявить, но С. умолял меня молчать. Он плакал. Он говорил, что если об этом узнают, его выгонят из собрания, из губернии, что его мать, старуха, не переживёт позора. Я знал его мать. Она крестила тебя. И я дал слово молчать.

Векселя я оплатил. Все четыре. Через два года, в тридцать третьем, я отвёз Зарецкому в Петербург восемь тысяч наличными — продал для этого рощу за Ряженкой. Зарецкий принял деньги, но векселей не вернул: сказал, что они у него в Твери, у стряпчего, и что он пришлёт. Я был дурак, Лиза, я поверил на слово. Расписки он мне не дал. Он сказал: мы ведь дворяне, какие между нами расписки.

А прошлой осенью, перед Покровом, я встретил в Твери подьячего Прыткина, Фому Кузьмича, того, что служит в гражданской палате и о котором говорят, что он умеет из любой бумаги сделать любую другую. Он был пьян и сказал мне странную вещь: «Вы, барин, свои векселёчки-то поберегите. Нынче цифирь такая пошла — сама собой растёт». И засмеялся. А через неделю я узнал, что Зарецкий подал в суд.

Я не знаю, что сделали с моими векселями. Но я знаю, что я должен был восемь тысяч и что я их отдал. Если со мной что-нибудь случится — ищи Прыткина. И бойся…»

На этом письмо обрывалось. Последнее слово было зачёркнуто так густо, что прочесть его было невозможно.

Лиза перечитала письмо три раза. Руки у неё тряслись. Восемь тысяч. Восемь, не восемьдесят! Отец не лгал. Отец заплатил.

Второй листок был черновиком векселя. Отец, аккуратный во всём, видимо, переписал для себя текст одного из тех четырёх: «…обязуюсь уплатить отставному полковнику Андрею Петровичу Зарецкому две тысячи рублей ассигнациями…» Две тысячи. Четыре раза по две — восемь.

В тетради, на последних исписанных страницах, были расходы за тридцать третий год. И среди них, между «овёс — 140 р.» и «Лизе на ноты — 12 р.», стояла строка: «Зарецкому в СПб., по векселям, полностью — 8000 р. Роща за Ряженкой продана купцу Лыкову за 8400 р.».

Лиза сидела на полу маменькиной комнаты среди вееров и кружев, прижимая тетрадь к груди, и смеялась, и плакала одновременно.

Потом вскочила и побежала к флигелю.

Он был дома. Сидел за столом у окна, в одной рубашке, с пером в руке, над какими-то счетами. Когда Лиза ворвалась без стука, он поднял голову, и лицо его на миг стало растерянным, совсем молодым. Потом снова закрылось.

— Елизавета Павловна? Что-нибудь случилось?

Она бросила перед ним на стол письмо, черновик и раскрытую тетрадь.

— Читайте.

Он прочёл. Медленно, внимательно, строчку за строчкой. Лиза стояла над ним и смотрела, как меняется его лицо. Сначала оно было спокойным. Потом брови сдвинулись. Потом на скулах выступили желваки. Потом он побледнел — она никогда не думала, что смуглое лицо может так побледнеть, стать серым, как пепел.

Он дочитал. Отложил письмо. Долго сидел, глядя в стол.

— Ну? — сказала Лиза. — Что вы скажете теперь? Что все, кто проигрывает, говорят, что не играли?

Он не ответил. Встал, подошёл к дорожному сундуку в углу, открыл его, вынул кожаный портфель. Из портфеля — четыре плотных листа гербовой бумаги, сшитых шёлковым шнурком и опечатанных судейской печатью.

— Это они, — сказал он глухо. — Подлинники. Суд вернул их мне после решения.

Он разложил листы на столе, рядом с черновиком. Достал из ящика лупу — большую, в медной оправе, какой пользуются землемеры, — и склонился над бумагами.

Лиза тоже склонилась. Их головы почти соприкасались. Она видела знакомую отцовскую руку: «…обязуюсь уплатить отставному полковнику Андрею Петровичу Зарецкому двадцать тысяч рублей ассигнациями…»

— Двадцать, — прошептала она. — Здесь написано «двадцать».

— Смотрите, — сказал Зарецкий.

Он поднёс лупу. Под стеклом слово «двадцать» распалось на части. «Две» — было написано отцовским пером, ровно, с тем самым характерным нажимом на «д». А «-адцать»… буквы были те же по форме, но чуть тоньше, чуть теснее, и чернила — если смотреть очень пристально, при свете из окна, — были на волос светлее, с едва заметным рыжеватым оттенком. Отец писал «две тысячи». Кто-то превратил «две» в «двадцать», вписав остаток слова в узкий промежуток перед «тысяч». А в цифрах внизу, где стояло «20 000», ноль после двойки был чуть меньше остальных и сидел чуть выше строки.

— Двадцать на четыре — восемьдесят, — сказал Зарецкий. — Изящно. Почти незаметно. Если не знать, что искать.

— Вы видите? Вы видите?!

— Вижу.

Он выпрямился. Положил лупу. Отошёл к окну и встал спиной к ней — так же, как тогда, в мельнице, — и Лиза снова увидела, как напряжены его плечи.

— Мой отец был игроком и пьяницей, — сказал он, не оборачиваясь. — Он проиграл мою мать. Он бросил её умирать. Но я никогда… я не думал, что он ещё и фальшивомонетчик.

Голос его был таким, что Лиза вдруг почувствовала — не жалость, нет, она не хотела его жалеть, — но что-то похожее на стыд. Как будто она видела то, что не предназначено для чужих глаз.

— Может быть, — сказала она нерешительно, — может быть, это не он. Этот Прыткин…

— Прыткин — подьячий. Подьячие подделывают то, что им приносят, и за то, что им платят. Кто-то принёс ему векселя. Векселя были у моего отца. — Он обернулся. Лицо его было страшным — не злым, а каким-то опустошённым. — Деньги ваш отец ему отдал, а векселя он не вернул. Почему? Потому что уже тогда знал, что с ними сделает. Он два года ждал, пока истечёт срок, пока ваш отец забудет, пока выйдут все сроки по распискам… Вот почему он смеялся, когда говорил мне о наследстве. Он смеялся над тем, что оставляет мне краденое.

Он подошёл к столу, взял четыре листа гербовой бумаги, сжал их в кулаке.

— Если бы я мог, я бы сжёг их сейчас.

— Не смейте! — Лиза схватила его за руку. — Это доказательство! Без них суд ничего не пересмотрит!

Он посмотрел на её руку на своём запястье. Она сразу отдёрнула её, будто обожглась.

— Вы правы, — сказал он. — Не сожгу. — Он аккуратно разгладил смятые листы и положил их обратно в портфель. — Но этого мало. Подчистку суд может признать, а может и не признать. Скажут: чернила выцвели, рука дрогнула. Нужен Прыткин. Нужно, чтобы он сказал, кто принёс ему векселя и кто заплатил.

— Отец пишет: свидетелем был С.

— Да. — Зарецкий смотрел на неё внимательно. — И отец ваш пишет ещё: «И бойся…» — и вымарывает слово. Чего он боялся, Елизавета Павловна? Или — кого?

Лиза поняла, куда он клонит, и кровь бросилась ей в лицо.

— Нет. Не смейте. Не смейте даже думать об этом.

— Я ещё ничего не сказал.

— Но думаете! Вы думаете, что С. — это Аркадий Сергеевич! Только потому, что он вам неприятен, потому что он хочет купить имение, потому что… — Она запнулась. — В губернии десятки людей на «С». Сабуров, Стрешнев, Сонцов… Старик Сухотин, который всю жизнь просидел за картами в собрании!

— И у кого из них мать крестила вас?

Лиза замолчала. Её крёстной матерью была старая Анна Петровна Свирская, умершая четыре года назад.

— Это ничего не значит, — сказала она наконец, но голос её прозвучал неуверенно. — Отец пишет, что С. передёрнул карту. Хорошо. Пусть даже это был Аркадий… Но передёрнуть карту в молодости и подделать векселя — это разные вещи. Аркадий Сергеевич пять лет был нашим другом. Он сидел у постели отца, когда тот умирал. Он…

— Он сидел у постели умирающего человека, который знал его тайну, — сказал Зарецкий тихо. — Чтобы слышать, что тот скажет перед смертью.

Лиза отшатнулась, как от удара.

— Вы чудовище.

— Возможно. — Он устало потёр лоб. — Я сын чудовища, по крайней мере. Это вы мне только что доказали. Послушайте, Елизавета Павловна. Я не требую, чтобы вы мне верили. Я сам не знаю, кто такой С. Может быть, вы правы, и это старик Сухотин. Но одно я знаю точно: имение это не моё. Мой отец украл его у вашего. Я не стану держать краденое.

Он сказал это просто, без пафоса, как говорят о погоде. И Лиза, которая всё утро, весь месяц, всю весну представляла себе, как она швырнёт ему в лицо доказательства и как он будет изворачиваться, лгать, грозить судом, — Лиза вдруг не знала, что ответить.

— Вы… вернёте Белые Ключи?

— Я не могу их вернуть. Не так просто. Решение суда вступило в силу, имение записано на меня. Если я подарю его вам, это будет дар, а не справедливость, и всякий стряпчий скажет, что я просто влюблён… — Он осёкся. Помолчал. — Что я просто спятил. Кредиторы отца подадут иск, оспорят дарственную, и через год имение пойдёт с молотка. Нет. Нужно, чтобы суд пересмотрел дело. Нужно, чтобы векселя признали подложными. Тогда долг отпадёт, имение вернётся к вам законно, и ни один кредитор не сможет до него дотянуться. А для этого нужен Прыткин.

— Где же его искать?

— Не знаю. Я наводил справки ещё в мае — хотел узнать, кто вёл бумаги по делу. Прыткин уволился из гражданской палаты в апреле. Сразу после решения. Съехал с квартиры. Говорят, разбогател. — Зарецкий криво усмехнулся. — Подьячие редко богатеют честным путём.

Лиза подошла к окну. За окном был сад, липы, пруд, — всё такое же, как час назад, и всё совсем другое. Как будто кто-то протёр пыльное стекло.

— Через три недели губернатор даёт бал, — сказала она медленно. — В Твери будет вся губерния. Чиновники, помещики, стряпчие. Если кто-нибудь знает, где Прыткин, — он будет там.

— Вы в трауре. Вы сами сказали.

— Траур не запрещает бывать в обществе. Только танцевать. — Она повернулась к нему. — Я поеду. С тёткой Сонцовой, она давно зовёт. А вы?

— Меня не приглашали.

— Вас пригласят. Вы владелец Белых Ключей. Губернатор приглашает всех владельцев.

Они смотрели друг на друга через комнату. Солнечный луч лежал между ними на полу, и в нём плясали пылинки.

— Это значит, — сказал Зарецкий медленно, — что мы с вами заключаем перемирие, Елизавета Павловна?

— Это значит, — сказала Лиза, — что у нас общий враг. Ничего больше. Ваш отец украл у моего. Вы — сын вашего отца. Я не забуду этого. Но если вы поможете мне вернуть Белые Ключи, я… я, может быть, когда-нибудь перестану вас ненавидеть.

— Когда-нибудь, — повторил он. — Это щедро.

— Не смейтесь.

— Я не смеюсь. — И он действительно не смеялся. Он смотрел на неё серьёзно, почти печально. — Хорошо. Перемирие. До тех пор, пока мы не найдём Прыткина. А потом — можете снова целиться в меня из лепажевского пистолета. Я не стану уворачиваться.

Лиза собрала со стола письмо, черновик и тетрадь.

— Это я оставлю у себя.

— Разумеется. — Он слегка поклонился. — Вы мне не доверяете.

— Я не доверяю никому, — сказала она. — Отец доверял. Вот что из этого вышло.

Она пошла к двери. На пороге остановилась.

— Глеб Андреевич.

— Да?

— Аркадию Сергеевичу ни слова. Пока мы не узнаем наверняка.

Его бровь — та, что со шрамом, — медленно поползла вверх.

— Значит, всё-таки думаете?

— Я ничего не думаю! — вспыхнула она. — Я просто… осторожна.

Она вышла, и дверь флигеля захлопнулась за ней. Но Лиза успела услышать, как он засмеялся — тихо, коротко, совсем не так, как смеялся до сих пор. Почти весело.

И, идя по аллее к дому, прижимая к груди отцовскую тетрадь, она вдруг поймала себя на том, что тоже улыбается.

Вечером приехал Свирский. Он был весел, оживлён, привёз ей ноты нового романса и коробку конфет от Педотти. Он рассказывал, что губернаторша выписала из Москвы оркестр и что бал будет такой, какого Тверь не видела со времён государыни Екатерины.

Лиза слушала его, улыбалась, разливала чай. И смотрела на его руки — белые, тонкие, холёные, с перстнем на мизинце. Ловкие руки. Руки, которые умели так красиво сдавать карты.

«Нет, — сказала она себе. — Нет. Это неправда».

— Вы сегодня задумчивы, Lise, — сказал Свирский, наклоняясь к ней. — Что-нибудь случилось?

— Ничего, — сказала Лиза. — Разбирала маменькины вещи. Грустно.

— Бедняжка. — Он погладил её руку. — Ничего, скоро всё кончится. Скоро вы уедете из этого дома, где столько печали, и начнёте новую жизнь. Я обещаю вам.

За окном, в темноте, проскакал всадник. Зарецкий возвращался во флигель. Свирский проводил его взглядом, и на мгновение — одно короткое мгновение — Лизе показалось, что в его нежных голубых глазах мелькнуло что-то холодное и острое, как отточенная сталь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner