Читать книгу Белые ключи (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz
Белые ключи
Белые ключи
Оценить:

5

Полная версия:

Белые ключи

Рина Манова

Белые ключи

Глава первая. Наследник

В мае тысяча восемьсот тридцать шестого года сирень в Белых Ключах распустилась так рано и так буйно, будто знала, что цветёт здесь в последний раз для прежних хозяев.

Елизавета Павловна Бельская стояла в конце липовой аллеи, у старой беседки, и целилась в бутылку. Бутылка была из-под отцовской мадеры, зелёная, пыльная, водружённая на перила беседки рукою брата. Пистолет был тоже отцовский — длинный, с потемневшей серебряной насечкой, тяжёлый для женской руки. Лиза держала его ровно, не дыша, и думала не о бутылке.

Она думала о том, что через три дня, через неделю, через месяц — когда угодно — по этой аллее приедет чужой человек и скажет, что всё это теперь его. И липы, и пруд, и белый дом с колоннами, облупившимися в позапрошлую зиму, и конюшня с Зарницей, и даже эта пыльная бутылка.

Выстрел ударил по ушам, с лип посыпались воробьи. Бутылка разлетелась зелёными брызгами.

— Браво! — закричал Митя, выскакивая из-за беседки. — Лизавета, ты бьёшь лучше, чем покойный батюшка! Ей-богу, если этот Зарецкий явится, ты его…

— Не смей, — сказала Лиза, опуская пистолет. — Не смей шутить об этом.

Мите было семнадцать лет. Он был долговяз, светловолос, с ещё детским румянцем, который приводил его в отчаяние, и с той беспечностью, которая даётся только юности да глупости. Он верил, что всё как-нибудь устроится. Лиза не верила ни во что, кроме того, что держала в руке.

Отец умер в феврале. Умер не от болезни — от бумаги. Бумага пришла из Твери, из уездного суда, с орлом и печатью, и в ней было сказано, что по векселям, данным Павлом Андреевичем Бельским отставному полковнику Андрею Петровичу Зарецкому, долг составляет восемьдесят тысяч рублей ассигнациями, что долг сей законным порядком признан и что имение Белые Ключи с деревнями Зыбково и Ряженка, с тремястами двадцатью душами мужеского пола, поступает в погашение оного. Отец прочёл бумагу за обедом. Положил её возле тарелки. Сказал тихо: «Это неправда, Лизанька. Я никогда…» — и не договорил. К вечеру у него отнялась правая сторона, а через два дня его не стало.

Он так и не договорил. И эта недоговорённая фраза жила в Лизе, как заноза.

В марте пришло известие, что и сам полковник Зарецкий скончался в Петербурге — от удара ли, от вина ли, никто толком не знал. Лиза, услышав, не перекрестилась. Нянька Матрёна покачала головой: «Грех, барышня». Лиза ответила: «Пусть». А потом выяснилось, что у полковника есть сын, единственный наследник, и что сын этот, ротмистр в отставке Глеб Андреевич Зарецкий, намерен вступить во владение.

— Перезаряди, — сказала Лиза брату.

— Ещё? У нас пороху на два раза осталось.

— Тем более.

Митя пожал плечами и полез в ящик за пороховницей. Лиза отошла к перилам беседки и смотрела на пруд. Вода была неподвижна, только у мостков, где бабы полоскали бельё, расходились круги. Дальше, за прудом, за ржаным полем, шла дорога на Тверь, обсаженная берёзами. По этой дороге три года назад увезли в последний путь маменьку. По этой дороге в феврале везли отца. И по ней же…

— Лизавета, — вдруг сказал Митя странным голосом. — Посмотри.

По дороге, между берёзами, двигалось облачко пыли. Потом из пыли вынырнула коляска, за ней — всадник на высоком гнедом коне. Коляска свернула к усадьбе, всадник обогнал её и пошёл по аллее рысью — прямо к ним.

Лиза не думала. Она взяла из рук брата только что заряженный пистолет и вышла из беседки на середину аллеи.

— Лиза! — ахнул Митя. — Ты что?!

Всадник приближался. Он сидел в седле так, как сидят люди, полжизни проведшие верхом: свободно, чуть откинувшись, не глядя под ноги коню. На нём был тёмно-синий дорожный сюртук, фуражка без кокарды; лица под козырьком было не разглядеть. Шагах в двадцати он увидел её — и пистолет — и придержал коня. Конь пошёл шагом. Потом остановился.

— Добрый день, — сказал всадник. Голос был низкий, спокойный, чуть насмешливый. — Если вы собираетесь меня застрелить, сударыня, я бы попросил сначала узнать моё имя. Неловко будет, если окажется, что вы застрелили не того.

— Я знаю ваше имя, — сказала Лиза. Голос её не дрогнул, и она гордилась этим. — Вы Зарецкий.

— Глеб Андреевич Зарецкий. К вашим услугам. — Он снял фуражку и слегка наклонил голову. Теперь она увидела его лицо: смуглое, резкое, с тяжёлым подбородком и тёмными бровями, одна из которых была рассечена белым шрамом. Глаза были светлые, серые или зелёные, она не могла понять. Они смотрели на неё без страха и без особого интереса — так смотрят на непогоду. — А вы, полагаю, Елизавета Павловна.

— Уезжайте.

— Не могу. Я проделал сто восемьдесят вёрст, и у меня затекла спина.

— Уезжайте, или я выстрелю.

За его спиной подкатила коляска. Из неё выглянул маленький испуганный человечек в мундире губернского регистратора — должно быть, судебный исполнитель. Увидев пистолет, человечек издал звук, похожий на писк, и спрятался обратно.

Зарецкий даже не обернулся.

— Вы не выстрелите, — сказал он.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы стоите со взведённым курком уже полминуты, а рука у вас начала дрожать. Кто собирается стрелять, тот стреляет сразу. Кто держит паузу, тот хочет, чтобы его уговорили не стрелять. — Он помолчал. — Я не стану уговаривать. Стреляйте, если угодно. Только цельтесь в грудь, а не в голову. В голову вы с такой дрожью промахнётесь и попадёте в лошадь. А лошадь ни в чём не виновата.

Лиза почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Рука и правда дрожала — от тяжести, от ярости, от того, что он был прав. Она сжала рукоять крепче.

— Ваш отец убил моего отца, — сказала она.

Что-то мелькнуло в его лице и тут же исчезло.

— Мой отец, — сказал он ровно, — убил многих. Преимущественно себя самого. Но если вы о векселях, то векселя подписаны рукою Павла Андреевича Бельского, засвидетельствованы и признаны судом. Мне жаль, что ваш отец умер. Мне жаль, что вам придётся покинуть этот дом. Но дом теперь мой, и я приехал его осмотреть.

— Он никогда не занимал восемьдесят тысяч! Никогда! Он не играл!

— Все, кто проигрывает, говорят, что не играли. — Зарецкий надел фуражку. — Опустите пистолет, Елизавета Павловна. Вы устали, у вас болит рука, и вы сейчас его уроните, а он заряжен.

Он тронул коня и поехал прямо на неё — шагом, не торопясь, глядя ей в глаза. Лиза стояла. Конь подошёл так близко, что она чувствовала его тёплое дыхание. Тогда Зарецкий наклонился из седла, легко, как будто поднимал платок, взял её запястье — пальцы у него были твёрдые и горячие — и отвёл ствол в сторону. Другой рукой он вынул пистолет из её руки, спустил курок на полувзвод и, перевернув рукоятью вперёд, подал Мите, который стоял рядом с открытым ртом.

— Хорошее оружие, — сказал он Мите. — Лепажевское. Берегите. И не давайте сестре.

Потом выпрямился в седле, кивнул Лизе, как кивают знакомой на гулянье, и поехал к дому.

Лиза стояла посреди аллеи и чувствовала на запястье отпечаток его пальцев, как ожог.

— Я его ненавижу, — сказала она шёпотом.

— Лизавета, — пробормотал Митя, вертя пистолет, — а ведь он… ничего. Держится-то как. Кавалерист, сразу видно. Говорят, он на Кавказе…

— Мне всё равно, что говорят, — сказала Лиза и пошла к дому быстрым шагом, почти бегом, потому что глаза жгло, а плакать при нём она не стала бы ни за что на свете.

В доме уже поднялся переполох. Старый Прохор, дворецкий, служивший ещё деду, стоял в прихожей бледный и строгий, как на похоронах. Дуняша, горничная, металась по лестнице. Нянька Матрёна вышла из девичьей, утирая руки фартуком, и встала посреди залы, загородив дорогу, — маленькая, круглая, сердитая, как наседка.

Зарецкий стоял у окна в зале и смотрел на сад. Судейский чиновник, назвавшийся Пафнутием Ильичом Кислицыным, суетился возле стола, раскладывая бумаги.

Лиза вошла и остановилась на пороге. Она успела оправить волосы и стереть со щеки пороховую копоть, но не успела переодеться: на ней было старое серое платье для прогулок, с обтрёпанным подолом. Ей вдруг стало стыдно этого подола — и тут же стыдно своего стыда.

— Елизавета Павловна, — заговорил Кислицын, кланяясь, — честь имею… Определением Тверского уездного суда… согласно описи… Господин Зарецкий, как законный наследник покойного полковника…

— Я умею читать, — сказала Лиза. — Дайте.

Она взяла бумагу и прочла её всю, до последней строчки, хотя знала её содержание наизусть. Потом положила на стол.

— Когда мы должны уехать?

— Согласно закону, сударыня, по вступлении наследника во владение… то есть, собственно, теперь же… Однако, принимая во внимание…

— Принимая во внимание, — перебил Зарецкий, не оборачиваясь от окна, — что у Елизаветы Павловны несовершеннолетний брат, а дом в Твери, насколько мне известно, продан ещё в прошлом году, я не стану требовать немедленного отъезда.

Лиза посмотрела на его спину.

— Мне не нужна ваша милость.

— Это не милость. — Он обернулся. — Это расчёт. Я не знаю имения. Мне нужно понять, что здесь чего стоит, прежде чем продавать. Ваш управляющий, как мне доложили, сбежал ещё весной и прихватил приходные книги. Значит, кроме вас и вашего дворецкого, никто не знает, где тут что. Вы останетесь до Покрова. За это время я разберусь в делах, найду покупателя, а вы найдёте, куда ехать. В октябре мы распрощаемся и, надеюсь, больше никогда не увидимся.

— Вы хотите продать Белые Ключи?

— А что мне с ними делать? — Он пожал плечами. — Я не помещик. Я не умею сеять рожь и пороть мужиков. Продам, заплачу долги отца — их у него, поверьте, хватило бы на три таких имения, — и уеду.

— Куда?

— Это вас не касается.

Лиза помолчала. Она понимала, что должна отказаться, должна гордо выйти, взять брата, няньку, собрать узлы и уехать сегодня же — куда угодно, к тётке в Петербург, в монастырь, к чёрту. Но тётка, княгиня Тумская, не ответила на два письма. Денег было двести сорок рублей. А Митя должен был осенью держать экзамен в университет.

И ещё — главное — она не могла уехать, не узнав, о чём недоговорил отец.

— Хорошо, — сказала она. — До Покрова. Но вы будете жить во флигеле.

Зарецкий поднял рассечённую бровь.

— Во флигеле? В моём собственном доме?

— В доме, где лежит в соседней комнате траурный креп по моему отцу. Где каждая вещь — моя, и моей матери, и моей бабки. Вы получили землю и души. Хорошо. Но пока я здесь, в этом доме вы будете гостем. Нежеланным гостем. Флигель чистый и сухой, там жил гувернёр Мити. Прохор вам постелет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Кислицын замер с пером в руке. Нянька Матрёна перестала дышать.

Потом Зарецкий вдруг усмехнулся — коротко, одним углом рта.

— Флигель так флигель. Но обедать я буду в доме.

— Обедайте где хотите, — сказала Лиза, — только не за моим столом.

— Значит, за моим, — сказал он. — Стол-то описан. Номер сорок седьмой, если не ошибаюсь, Пафнутий Ильич? «Стол обеденный ореховый раздвижной, один».

Кислицын, покраснев, заглянул в опись и пролепетал:

— Сорок шестой-с…

— Тем лучше, — сказал Зарецкий. — Значит, в шесть часов, Елизавета Павловна. За столом номер сорок шесть.

Он поклонился и вышел. Лиза слышала, как стучат по паркету его сапоги, как скрипнула входная дверь, как он что-то сказал Прохору — и Прохор, предатель, ответил: «Слушаю-с, ваше благородие».

Лиза опустилась на стул.

— Матушка-барышня, — зашептала Матрёна, подходя, — да что ж это… да как же… Да ты его, голубушка, не задирай. Он, гляди, лютый. Глаза-то какие — как у волка. Сживёт со свету.

— Не сживёт, — сказала Лиза. — Это я его сживу.

К вечеру приехал Свирский.

Аркадий Сергеевич Свирский был ближайший сосед — его Ольховка лежала в семи верстах, за рекой, — и самый давний друг дома. Он помнил Лизу девочкой с косичками, он возил ей из Москвы конфеты и ноты, он сидел у постели умирающего отца, он хлопотал в суде, писал прошения, ездил к губернатору. Ему было тридцать четыре года. Он был высок, строен, белокур, носил превосходно сшитые фраки и говорил по-французски лучше, чем по-русски. Губернские дамы находили его неотразимым. Губернские мужчины — опасным игроком, но так говорили обо всех, кто выигрывал.

Он вошёл в гостиную, когда Лиза сидела у окна с книгой, которую не читала, и, не дожидаясь доклада, опустился перед ней на одно колено и поцеловал её руку.

— Я примчался, как только узнал. Он здесь? Этот… человек?

— Во флигеле, — сказала Лиза.

— Во флигеле! — Свирский рассмеялся, откинув голову. — Mon Dieu, вы неподражаемы, Lise! Наследник восьмидесяти тысяч — во флигеле! Я расскажу об этом у губернатора, и вся Тверь будет хохотать неделю.

— Не рассказывайте, — сказала Лиза. — Мне не до смеха.

Он сразу стал серьёзен, сел рядом, взял её руки в свои. Руки у него были белые, холёные, с перстнем на мизинце, и всегда немного прохладные.

— Простите меня. Я болван. Вы так храбры, что я забываю, как вам тяжело. — Он понизил голос. — Lise, вы знаете, что я говорил вам зимой. Я повторю. Вам не нужно никуда уезжать. Ольховка невелика, но в ней найдётся место и для вас, и для Мити, и для вашей старой Матрёны. Одно ваше слово…

— Аркадий Сергеевич, — мягко сказала Лиза, высвобождая руки, — полгода не прошло, как умер отец.

— Я подожду. Я ждал пять лет, подожду ещё. — Он улыбнулся. — Но обещайте, что, если этот гусар позволит себе хоть одно дерзкое слово, вы пошлёте за мной.

— Он уже позволил себе с десяток.

— И я не знаю об этом?! — Свирский вскочил. — Где он? Я поговорю с ним…

— Здесь, — сказал от двери низкий голос.

Они обернулись. Зарецкий стоял на пороге, переодетый к обеду в чёрный сюртук, гладко выбритый, с влажными после умывания волосами. В руке он держал часы.

— Шесть часов, — сказал он. — Стол номер сорок шесть накрыт. Добрый вечер, сударь. С кем имею честь?

Мужчины смотрели друг на друга, и Лиза вдруг ясно увидела, как они непохожи: один — светлый, гибкий, весь из улыбок и полутонов; другой — тёмный, тяжёлый, неподвижный, как кремень.

— Свирский, Аркадий Сергеевич, — сказал Свирский, слегка поклонившись. — Сосед и друг этого дома. Друг покойного Павла Андреевича.

— Свирский, — повторил Зарецкий медленно, будто пробуя имя на вкус. — Свирский… Я встречал это имя. В бумагах отца.

Ничто не изменилось в лице Свирского — разве что улыбка стала на волос шире.

— Немудрено. Я имел удовольствие знать вашего батюшку. Мы играли иногда в Английском клубе. Он был… чрезвычайно азартный человек.

— Был, — согласился Зарецкий. — Вы обедаете с нами, Аркадий Сергеевич?

— Если хозяйка позволит.

— Хозяйка, — сказала Лиза, вставая, — позволит. Ей приятно будет видеть за столом хотя бы одного друга.

Она прошла мимо Зарецкого в столовую, не взглянув на него, и почувствовала запах — дорожной пыли, кожи, мыла и ещё чего-то горького, табачного, — и запах этот почему-то разозлил её больше всего остального.

За обедом говорил один Свирский. Он рассказывал о губернских новостях, о новой пьесе в Москве, о том, что государь, говорят, будет на маневрах под Петербургом, о бале, который губернатор задумал дать в июле. Лиза отвечала односложно. Митя ел, поглядывая то на сестру, то на гостя со шрамом. Зарецкий молчал, ел мало, пил ещё меньше, и только раз, когда Свирский заговорил о бале, поднял на Лизу свои светлые глаза и спросил:

— Вы танцуете, Елизавета Павловна?

— Я в трауре, — ответила она.

— Жаль, — сказал он. — Женщина, которая так держит пистолет, должна хорошо вальсировать. Там тоже главное — не дрожать.

Свирский засмеялся, будто это была светская шутка. Митя фыркнул в салфетку. Лиза положила вилку.

— Вы правы, Глеб Андреевич. В вальсе главное — не дрожать. И ещё — выбирать, с кем танцевать. С вами я не пошла бы ни на один тур, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— Запомню, — сказал он спокойно. — Хотя жизнь — странная вещь. Никогда не знаешь, от чего она будет зависеть.

После обеда Свирский уехал, ещё раз поцеловав её руку и шепнув: «Помните — одно слово». Зарецкий ушёл во флигель. Лиза долго стояла на крыльце, глядя, как в окне флигеля зажёгся огонь.

Потом поднялась к себе, заперла дверь на ключ, чего никогда прежде не делала, и, не раздеваясь, легла на постель. Запястье всё ещё помнило его пальцы.

«Я тебя ненавижу, — думала она, глядя в тёмный потолок. — Я узнаю правду. Я верну Белые Ключи. И ты уедешь отсюда так же, как приехал, — с пустыми руками».

За окном, в сиреневой темноте, защёлкал соловей. Огонь во флигеле горел до самого рассвета.

Глава вторая. Под одной крышей

Война началась на следующее утро, и была она тихой, упорной и мелочной, как всякая война, которую ведут под одной крышей.

Зарецкий поднялся с рассветом. Лиза слышала из окна, как он вышел из флигеля, как свистнул конюху, как простучали по двору копыта его гнедого. Она сама не спала — встала, оделась, спустилась в столовую и обнаружила, что Прохор уже подал ему кофе.

— Кто велел? — спросила она.

— Так ведь, барышня… — Прохор развёл руками. — Они спросили. А они, как ни посмотри, хозяин.

— Пока я здесь, хозяйка я, — сказала Лиза. — Кофе — мой. Мой отец покупал его в Москве у Перлова, и я не хочу, чтобы этот человек его пил.

Прохор посмотрел на неё долгим, печальным взглядом старого слуги, который видит больше, чем говорит.

— Воля ваша, барышня. Только они, ей-богу, не похожи на дурного человека. Поутру зашли в людскую, спросили, сколько у нас ртов да чем кормимся. А как узнали, что с Пасхи мужикам муки не выдавали, — потемнели. Прямо, знаете, с лица потемнели.

— Муку не выдавали, потому что Савельев увёз деньги, — сказала Лиза. Савельев был тот самый управляющий, который сбежал в апреле. — И ты знаешь, что я продала маменькины серьги, чтобы купить хоть что-нибудь.

— Знаю, барышня. И они теперь знают. Я сказал.

Лиза хотела рассердиться, но не успела. В окне мелькнул всадник: Зарецкий возвращался со стороны Зыбкова. Рядом с ним, держась за стремя, бежал староста Ерофей, без шапки, и что-то говорил, размахивая руками.

Лиза накинула шаль и вышла на крыльцо.

— …и солому с крыш скормили, батюшка, ей-богу, скормили! — донеслось до неё. — Коровёнок-то всего девять на всю деревню осталось, а ребятишки, ребятишки-то…

Зарецкий соскочил с коня. Лицо у него было хмурое, неподвижное.

— Сколько нужно, чтобы дожить до нового хлеба?

— Да кулей, почитай, полтораста, батюшка… А где ж его взять, коли в амбаре мыши одни? Барышня-голубушка и так последнее отдала…

Зарецкий поднял глаза и увидел Лизу на крыльце. Несколько мгновений он смотрел на неё, и она не могла понять, что у него в лице — насмешка, укор или что-то третье.

— Ступай, Ерофей, — сказал он. — Завтра пошлёшь три подводы в Торжок, к купцу Кондратьеву. Скажешь, от Зарецкого. Он отпустит в долг.

— Батюшка! — Ерофей рухнул на колени, прямо в пыль. — Отец ты наш родной…

— Встань. И не называй меня отцом, я тебе в сыновья гожусь. Ступай.

Ерофей, кланяясь и крестясь, попятился к воротам. Зарецкий отдал повод конюху и пошёл к крыльцу. Лиза не двинулась.

— Кондратьев не отпустит вам в долг, — сказала она. — Отец пытался зимой. Кондратьев сказал, что Бельским больше не верит.

— Я не Бельский.

— Вы его наследник.

— Я сын Андрея Зарецкого, — сказал он, остановившись на ступеньку ниже, так что глаза их оказались вровень. — А Андрею Зарецкому в Торжке не верили бы и под залог Казанского собора. Поэтому вчера, проезжая через Торжок, я оставил Кондратьеву вот это.

Он вынул из кармана жилета часовую цепочку. Часов на ней не было.

— Брегет, — сказал он. — Подарок полкового командира. Стоил полторы тысячи. Кондратьев дал восемьсот и, наверное, считает себя благодетелем.

Лиза молчала. Он смотрел на неё, ожидая чего-то, — может быть, благодарности, может быть, извинения. Она не дала ему ни того, ни другого.

— Вы купили муку моим мужикам, — сказала она наконец, — чтобы они не перемёрли до того, как вы их продадите. Здоровая душа стоит дороже больной. Это расчёт. Вы сами вчера так сказали.

Что-то дрогнуло в его лице — на этот раз она увидела это ясно.

— Вы правы, — сказал он ровно. — Расчёт. Не беспокойтесь, Елизавета Павловна. Я не стану утруждать вас своими добродетелями. Их у меня немного.

Он прошёл мимо неё в дом. Лиза осталась на крыльце, и ей было почему-то так скверно, будто она ударила собаку.

Потом пошли дни.

Зарецкий объезжал поля, считал скот, лазил на чердаки амбаров, спускался в погреба, сидел до ночи над старыми книгами, которые Прохор разыскал в кладовой. Лиза следовала за ним по пятам — не потому, что хотела, а потому, что не могла допустить, чтобы он хозяйничал без присмотра. Она поправляла его, когда он путал межевые столбы. Она язвила, когда он спрашивал, сколько пудов овса идёт на лошадь. Она молча выкладывала перед ним ключи от кладовых и демонстративно забирала их, когда он уходил.

Он отвечал тем же. Он называл её «госпожа хранительница». Он отпускал замечания о том, что в доме, где хозяйка двадцатилетняя барышня, а управляющий вор, неудивительно, что крыша течёт. Он однажды при Прохоре сказал, что флигель кишит клопами и что он подозревает в этом умысел, — и Лиза, вспыхнув, ответила, что клопы, должно быть, приехали с ним из Петербурга.

Хуже всего было то, что Митя его обожал.

На третий день Лиза застала их в саду, на лужайке за беседкой: оба были без сюртуков, в одних рубашках, и бились на рапирах, найденных на чердаке. Митя, раскрасневшийся, всклокоченный, наскакивал, как молодой петух. Зарецкий отступал, почти не шевеля кистью, и рапира Мити то и дело со звоном уходила в пустоту.

— Не маши, — говорил Зарецкий. — Ты не косишь, ты фехтуешь. Укол идёт от руки, а не от плеча. Вот так.

Его клинок скользнул, коротко, как змеиный язык, и упёрся Мите в грудь.

— Убит, — сказал Зарецкий.

— Чёрт! — Митя засмеялся. — Ещё! Глеб Андреевич, ещё раз!

— Дмитрий, — сказала Лиза.

Они обернулись. Митя опустил рапиру, но улыбка не сходила с его лица.

— Лизавета, ты видела? Он меня за пять минут убил одиннадцать раз! Он говорит, в Тифлисе один грузинский князь…

— Иди в дом, — сказала Лиза. — У тебя латынь.

— Да какая латынь, когда…

— Иди в дом.

Митя посмотрел на неё, потом на Зарецкого. Зарецкий слегка кивнул. И Митя пошёл — послушался кивка, а не сестры. Лиза это увидела, и в груди у неё стало горячо и больно.

Зарецкий поднял с травы сюртук, перекинул через плечо. Рубашка на нём была расстёгнута у ворота, и Лиза, сама не желая, увидела смуглую шею, ключицу и край другого шрама — длинного, неровного, уходившего под ткань. Она отвела глаза.

— Не смейте, — сказала она. — Не смейте приручать моего брата.

— Я его не приручаю. Я учу его держать рапиру. Ему семнадцать, у него нет отца, и он целыми днями слушает, как вы читаете ему мораль. Мальчику нужен кто-то, кто покажет ему, как быть мужчиной.

— И этим «кто-то» будете вы? Сын игрока, который ограбил его семью?

Он посмотрел на неё долго, и она впервые подумала, что глаза у него, пожалуй, всё-таки зелёные — как вода в пруду под липами, тёмная и холодная.

— Вам доставляет удовольствие это повторять, — сказал он. — Хорошо. Повторяйте. Но запомните: я своего отца не выбирал. А вы своего не знали так хорошо, как вам кажется.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего. — Он надел сюртук. — Только то, что люди, которые клянутся, что никогда не играли, иногда всё-таки играют. Я видел векселя. Подпись подлинная. Я сличал её с письмами, которые нашёл в кабинете.

bannerbanner