
Полная версия:
Белые ключи
— Вы рылись в бумагах моего отца?!
— В моём кабинете, — сказал он, — я читал бумаги, которые теперь принадлежат мне. Простите, если это оскорбляет ваши чувства. Мне тоже, знаете ли, не доставляет удовольствия читать, как ваш батюшка в тридцать первом году писал предводителю, что «Зарецкий — человек без чести и без бога, и если бы я мог, я вызвал бы его». Он ведь хорошо знал моего отца. Почему, вы думаете?
Лиза не знала. Она никогда не слышала, чтобы отец упоминал Зарецкого — до той февральской бумаги.
— Вы лжёте, — сказала она.
— Письмо в правом ящике бюро, — сказал он. — Под счетами за овёс. Прочтите сами.
Он поклонился и ушёл. Лиза стояла на лужайке, сжимая в руках брошенную Митей рапиру, и ей хотелось воткнуть её в какое-нибудь дерево.
Вечером она прочла письмо. Оно было там, где он сказал. Отцовская рука, твёрдая, с завитками, которых она не могла бы спутать ни с чьими. «Зарецкий — человек без чести и без бога». И дата — март тридцать первого года. И ещё строка, ниже, которую Зарецкий не упомянул: «Что же до С., то я дал ему слово и сдержу, хотя это стоило мне дороже, чем он думает».
С.? Кто это — С.?
Лиза сидела в тёмном кабинете над письмом до тех пор, пока не догорела свеча.
Свирский приезжал каждый день.
Он привозил то корзину земляники из своих теплиц, то новый французский роман, то известия из Твери. Он был безупречен с Лизой — нежен, почтителен, весел. С Митей — дружелюбен. С Зарецким — изысканно вежлив, так вежлив, что от этой вежливости стыла кровь.
Однажды, в конце мая, он приехал не один, а с бумагой.
— Глеб Андреевич, — сказал он за чаем на террасе, — я человек прямой и не люблю ходить вокруг да около. Вы намерены продавать Белые Ключи. Я намерен купить.
Зарецкий, сидевший у перил с трубкой, медленно повернул голову.
— Вот как.
— Вот так. Имение граничит с моим. Мне будет удобно. А главное, — он улыбнулся Лизе, и улыбка была тёплой, обещающей, — главное, мне не хотелось бы, чтобы этот дом достался чужим людям. Шестьдесят тысяч. Половину сразу, половину к Рождеству.
Лиза посмотрела на Свирского с изумлением и благодарностью. Шестьдесят тысяч! Он хочет купить Белые Ключи — для неё. Чтобы они остались… чтобы, когда она станет его женой, она вернулась сюда хозяйкой.
Она посмотрела на Зарецкого, ожидая, что тот обрадуется. Покупатель в первую же неделю — разве не этого он хотел?
Зарецкий выпустил дым.
— Щедро, — сказал он. — Особенно для человека, у которого Ольховка заложена в Опекунском совете дважды.
На террасе стало тихо. Митя, тянувшийся за вареньем, замер. Лиза почувствовала, как у неё запылали уши.
Свирский не изменился в лице. Он только поставил чашку на блюдце — очень аккуратно, так, что не звякнуло.
— Вы наводили обо мне справки.
— Я навожу справки обо всех, кто хочет дать мне денег. Это привычка. Я вырос в доме, куда кредиторы приходили чаще, чем гости. — Зарецкий постучал трубкой о перила, выбивая пепел. — Я подумаю над вашим предложением, Аркадий Сергеевич. Но не торопите меня. Я ещё не понял, сколько стоят Белые Ключи. Может быть, больше, чем кажется.
— Может быть, — сказал Свирский. — А может быть, меньше. Имения, знаете ли, иногда горят. Или мужики бунтуют. Или наследники проигрываются в карты, как их отцы. Всякое бывает.
Он встал, поклонился Лизе, поцеловал ей руку.
— Простите меня, Lise. Я не должен был заводить этот разговор при вас. Я уеду, чтобы не портить вам вечер.
— Нет, — сказала Лиза, вставая. — Это я прошу у вас прощения. За то, что в моём доме вас оскорбили. — Она повернулась к Зарецкому, и голос её задрожал от бешенства. — Вы… вы низкий человек. Аркадий Сергеевич — единственный, кто помогал нам, когда умирал отец. Он ездил к губернатору, он платил стряпчим из своего кармана! А вы… вы приехали сюда, как стервятник, и смеете…
— Lise, не надо, — мягко сказал Свирский.
— Надо! — Она топнула ногой, как девочка, и тут же возненавидела себя за это. — Глеб Андреевич, извинитесь.
Зарецкий поднялся с перил. Он был выше Свирского на полголовы, и шире в плечах, и сейчас, в сумерках, на фоне тёмных лип, казался огромным.
— Не стану, — сказал он. — Я сказал правду. Если Аркадий Сергеевич считает себя оскорблённым, он знает, как найти меня. Флигель, вторая дверь направо. Там, правда, клопы.
Они смотрели друг на друга несколько мгновений. Потом Свирский рассмеялся — легко, светски.
— Право, Глеб Андреевич, мы не на Кавказе. Не станем же мы стреляться из-за денег. Это дурной тон. Lise, до завтра.
Он ушёл. Колёса его кабриолета прошуршали по аллее. Митя сидел, вжав голову в плечи. Зарецкий снова набил трубку.
— Вы трус, — сказала Лиза.
— Почему? Я ведь предложил ему стреляться. Он отказался.
— Вы трус, потому что бьёте того, кто не ответит. Аркадий Сергеевич — светский человек, он выше этого.
— Возможно. — Зарецкий чиркнул спичкой. — А возможно, ему просто нужно, чтобы я был жив. Мёртвый я не смогу продать ему имение. Подумайте об этом, Елизавета Павловна, когда будете засыпать. Человек в долгах, у которого нет и тысячи рублей наличными, хочет купить за шестьдесят тысяч то, что вы и так ему принесёте в приданое, если выйдете за него. Зачем ему покупать? Отчего он так торопится?
— Оттого, что любит меня!
— Да, — сказал Зарецкий, глядя на огонёк спички. — Это, конечно, всё объясняет.
Она ушла, хлопнув дверью так, что в гостиной задребезжали подвески на люстре. Но ночью, лёжа без сна, она снова и снова слышала его голос: «Зачем ему покупать? Отчего он так торопится?»
И снова видела отцовскую строку: «Что же до С., то я дал ему слово».
В первых числах июня Свирский сделал ей предложение по всей форме.
Это было в Ольховке, куда он пригласил их с Митей на обед. Дом у него был новый, в итальянском вкусе, с мраморными вазами на крыльце и с оранжереей, где росли апельсины. После обеда он повёл Лизу в оранжерею, и среди апельсиновых деревьев, в душном сладком воздухе, опустился на колено и открыл бархатную коробочку. В коробочке лежало кольцо с сапфиром, синим, как ночное небо.
— Я не прошу ответа сейчас, — сказал он. — Я знаю, ваш траур… Но я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось с Белыми Ключами, у вас есть дом. У вас есть я. Возьмите кольцо. Не надевайте — просто возьмите. Пусть оно будет у вас, как обещание.
Лиза смотрела на сапфир. Он был очень красив. Свирский был очень красив — светлые волосы, падающие на лоб, нежные голубые глаза, тонкие пальцы, державшие коробочку. Пять лет он был рядом. Он был добр. Он был — правда — единственным, кто помог.
Почему же ей вдруг вспомнились не его голубые глаза, а другие — тёмно-зелёные, холодные, как вода в пруду? И не его нежные пальцы, а чужие — твёрдые, горячие, на её запястье?
— Аркадий Сергеевич, — сказала она, — дайте мне время до Покрова. Когда решится судьба Белых Ключей, решится и моя.
Он улыбнулся, закрыл коробочку и вложил её в ладонь Лизы, накрыв своими пальцами.
— До Покрова, — сказал он. — Я умею ждать, Lise. Я очень хорошо умею ждать.
Когда они возвращались домой, был тихий вечер, и коляска шла медленно, переваливаясь на колдобинах. Митя дремал. Лиза держала на коленях коробочку и смотрела на закат.
У въезда в аллею их ждал всадник. Зарецкий сидел на своём гнедом неподвижно, как изваяние, и смотрел на коробочку в её руках.
— Поздравляю, — сказал он, когда коляска поравнялась с ним.
— С чем? — спросила Лиза холодно.
— С тем, что вы получили, что хотели. Красивое кольцо. Свирский, я слышал, купил его в Москве у ювелира на Кузнецком в кредит. Надеюсь, хоть по этому векселю он заплатит.
Он тронул коня и поехал прочь, к полям, в закат, не оглядываясь. Лиза смотрела ему вслед, сжимая бархатную коробочку так, что заболели пальцы.
«Ненавижу», — сказала она себе.
Но слово впервые прозвучало как-то неубедительно.
Глава третья. Гроза
В середине июня в Белые Ключи приехал барышник.
Его звали Мокей Гаврилыч, он был толст, рыж, в синей поддёвке и сапогах бутылками, и от него за версту пахло дёгтем и водкой. Он ходил по конюшне, хлопал лошадей по крупам, заглядывал им в зубы и цокал языком. Зарецкий шёл рядом, заложив руки за спину, и слушал.
Лиза узнала о его приезде от Дуняши — та прибежала в девичью с круглыми глазами: «Барышня! Конский торговец! Всех, говорят, продадут, всех до единой!» Лиза бросила шитьё и побежала на конюшню.
Она успела услышать последние слова:
— …а за серую кобылку, ваше благородие, дам триста. Кровей хороших, хоть и мелковата. Под дамское седло — в самый раз. В Москве у меня на неё купец есть, для дочки.
Серая кобылка была Зарница.
Отец купил её четыре года назад жеребёнком, на ярмарке в Торжке, и подарил Лизе на шестнадцатилетие. Лиза сама её выкормила из рожка, когда мать-кобыла пала. Сама объезжала. Зарница ходила за ней по саду, как собака, брала сахар с губ и ржала, заслышав её шаги за стеной конюшни. Это была последняя отцовская вещь, которую Лиза любила не как память, а как живое.
— Нет, — сказала Лиза с порога.
Мокей Гаврилыч обернулся и снял картуз.
— Барышня, наше почтение…
— Нет, — повторила Лиза, глядя на Зарецкого. — Зарницу вы не продадите.
Зарецкий посмотрел на неё через плечо.
— Мокей Гаврилыч, — сказал он, не отводя глаз от Лизы, — подождите меня на дворе.
Барышник, кланяясь, вышел. В конюшне было полутемно, пахло сеном и лошадиным потом, сквозь щели в досках падали пыльные солнечные полосы. Лошади переступали в стойлах. Зарница, узнав Лизу, тихо заржала и потянулась к ней мордой через загородку.
— Вы её не продадите, — сказала Лиза в третий раз. Голос у неё сорвался.
— Отчего же? — спросил Зарецкий. — Это лошадь. Она внесена в опись. Номер двести восемнадцатый, если хотите знать.
— Это моя лошадь!
— По бумагам — моя.
— Плевать мне на ваши бумаги!
Она сказала это громко, на всю конюшню, и сама испугалась. Барышни так не говорят. Но она уже не могла остановиться.
— Вам мало дома? Мало земли, мужиков, моей мебели, моих книг? Вам нужно и это? Хорошо. Продавайте! Только знайте: если вы продадите Зарницу, я… я…
— Что — вы?
Она не знала. Она стояла перед ним, задыхаясь, и чувствовала, что сейчас расплачется, и это было бы хуже смерти.
— Я вас убью, — сказала она тихо.
Он смерил её взглядом. Потом сказал:
— Вы уже грозились. В первый день. И не выстрелили. — Он повернулся к выходу. — Мокей Гаврилыч приедет за лошадьми в субботу. Подготовьте её, Елизавета Павловна. Почистите. Пусть уйдёт красивой.
Он вышел. Лиза прижалась лбом к тёплой шее Зарницы и стояла так, пока не перестали дрожать плечи.
В пятницу, перед рассветом, она оседлала Зарницу сама.
План был простой и, как все простые планы, безумный. В девяти верстах, за Ряженкой, на речке Тьмаке стояла старая водяная мельница. Мельник умер прошлой зимой, мельница стояла без дела, но там жила его вдова Акулина, которая когда-то была Лизиной кормилицей. Акулина спрячет кобылу. Барышник приедет, Зарницы не будет. Зарецкий будет в бешенстве — что ж, пусть. Он не посмеет обыскивать окрестности ради трёхсот рублей. А в октябре, когда Лиза уедет, Зарница уедет с ней.
Она не думала о том, куда уедет в октябре. Она не думала о том, что за кражу описанного имущества можно попасть под суд. Она думала только о том, что Зарницу не уведёт рыжий барышник в поддёвке.
Утро было душным, неподвижным. Солнце встало красное, в мутной пелене. Ласточки носились над самой травой. Лиза гнала кобылу полями, задами, мимо Ряженки, где уже скрипели колодезные журавли, и через два часа увидела внизу, в овраге, речку, плотину и тёмный горб мельницы.
Акулина ахнула, всплеснула руками, заплакала, обняла её, а когда поняла, в чём дело, перестала плакать и сделалась строгой.
— Ох, Лизавета Павловна, ох, ласточка, не к добру ты это затеяла. Новый-то барин, сказывают, крутой. Найдёт — и тебе беда, и мне.
— Не найдёт. Никто не знает, куда я поехала.
— Он узнает, — сказал от двери низкий голос.
Лиза обернулась так резко, что чуть не упала.
Зарецкий стоял в дверях Акулининой избы, пригнув голову под низкой притолокой. Он был без фуражки, в одной рубахе и жилете; волосы его прилипли ко лбу от пота, сапоги были в росе и в пыли. За его спиной во дворе фыркал гнедой, весь в мыле.
— Как вы… — выдохнула Лиза.
— Вы не умеете заметать следы. Вас видели в Ряженке. Пастух, две бабы у колодца и мальчишка на заборе. Мальчишка, кстати, сказал, что барышня скакала «как бешеная». Я дал ему гривенник.
Акулина, крестясь, попятилась в угол.
— Батюшка барин, не губи… Это я, старая дура, надоумила…
— Неправда, — сказала Лиза. — Она ничего не знала. Это я. Только я.
— Я знаю, — сказал Зарецкий. — Выйдите со мной, Елизавета Павловна. Мне нужно с вами поговорить.
Она вышла. Не потому, что он велел, а потому, что не хотела ссориться при Акулине.
На дворе было странно тихо. Даже куры перестали квохтать. Небо на западе, над лесом, стало тёмно-лиловым, почти чёрным, и в этой черноте беззвучно вспыхивали бледные зарницы. Воздух стоял, как вода в кадушке.
— Сейчас ударит, — сказал Зарецкий, глянув на небо. — Нужно укрыться. Изба мала, а лошадей деть некуда. Мельница большая. Идёмте.
— Я не пойду с вами никуда.
— Тогда стойте здесь и мокните. — Он взял под уздцы обеих лошадей и повёл их к мельнице.
Первая капля упала Лизе на лоб, тяжёлая и тёплая, как слеза. Потом вторая. Потом небо раскололось пополам, ослепительный белый столб ударил в лес за рекой, и грохот обрушился на неё так, что она присела. И тут же хлынуло — не дождь, а стена воды, сразу, без перехода.
Зарница, которую Зарецкий как раз вводил в ворота мельницы, взвилась на дыбы, вырвала повод и рванулась назад, во двор, прямо на Лизу.
Лиза не успела испугаться. Она увидела над собой серое брюхо, взметнувшиеся копыта, белые от ужаса глаза кобылы — и вдруг кто-то сбил её с ног, швырнул в сторону, накрыл собой. Копыта ударили в землю совсем рядом, брызнула грязь. Зарница, всхрапывая, пронеслась мимо и остановилась у плетня, дрожа всем телом.
Лиза лежала в грязи. На ней лежал Зарецкий. Дождь хлестал по его спине.
— Целы? — спросил он ей прямо в лицо. С его волос текла вода и капала ей на щёки.
— Да… кажется…
Он рывком поднялся, поднял её — как куклу, одним движением, за локти, — и потащил к мельнице. Потом вернулся под ливень за Зарницей. Лиза видела в проёме ворот, как он подходит к кобыле — медленно, вытянув руку, что-то говоря, — как Зарница прижимает уши, а потом опускает голову и даёт себя взять. Он привёл её, мокрую, дрожащую, поставил рядом с гнедым у дальней стены, где был сложен старый, пахнущий пылью мешочный хлам, и только тогда вернулся к Лизе.
Внутри мельницы было темно и гулко. Дождь ревел по крыше. Где-то вверху сквозь прохудившиеся доски текли струи и разбивались о жернова. Пахло мукой, сырым деревом и тиной от речки. При каждой вспышке молнии из темноты выступали огромные колёса, балки, ковши, лестницы, уходящие во мрак, — и снова пропадали.
Лиза стояла посреди мельницы, мокрая до нитки, и её колотила дрожь. Платье облепило её, как вторая кожа; волосы рассыпались по плечам и висели мокрыми прядями. Шляпка осталась где-то во дворе, в грязи.
Зарецкий снял жилет, выжал его, бросил на жернов. Пошарил в углу, нашёл охапку сухой соломы, какие-то щепки, обломки старого лотка. Вынул из кармана огниво — у него, как у всякого военного, было огниво, — и через минуту на каменном полу, в стороне от мешков, затрещал маленький костёр.
— Идите к огню, — сказал он.
Лиза подошла. Ей было слишком холодно, чтобы спорить. Она протянула к огню руки, и руки дрожали.
Он сел по другую сторону костра, на перевёрнутую кадушку. Рубашка на нём тоже была мокрая насквозь и прилипла к телу, и Лиза снова, как тогда на лужайке, увидела под тонким полотном тот длинный неровный шрам — от плеча через грудь, наискосок. Теперь она видела его весь. Он был страшный.
Она подняла глаза и встретила его взгляд. Он заметил, куда она смотрит.
— Шашка, — сказал он. — Чеченская. Под Гергебилем, в тридцать первом. Я был тогда моложе вашего брата на два года. Корнет, восемнадцать лет, первое дело.
— Больно было?
Он усмехнулся.
— Не помню. Помню, что было очень смешно. Я лежал на камнях и думал: вот отец обрадуется, если меня убьют. Не придётся платить за обмундирование.
Дождь гремел по крыше.
— Почему вы так говорите об отце?
— А как мне о нём говорить? — Он подбросил в огонь щепку. — Мой отец проиграл в карты сначала своё имение, потом приданое моей матери, потом её бриллианты, потом её доброе имя — однажды, когда денег не было совсем, он поставил на кон её письма, и выиграл, и показывал их в клубе. Мать умерла, когда мне было двенадцать, в чужой квартире на Песках, где ей нечем было платить за дрова. Отец в ту ночь был в клубе. Он приехал на похороны пьяный. — Голос его был совершенно ровный, как будто он рассказывал о погоде. — Меня взял на казённый кошт в кадетский корпус какой-то дальний родственник матери. Потом полк, потом Кавказ. Отца я видел за эти годы раз пять. Последний — за неделю до его смерти, в Петербурге. Он сказал мне: «Глеб, у меня есть для тебя наследство. Бельские векселя. Это всё, что у меня осталось, но это золото». И засмеялся. Он всегда смеялся, когда говорил о деньгах.
Лиза смотрела на огонь. Ей было странно и страшно: она привыкла думать о Зарецком-старом как о чудовище, и вот теперь сын говорил о нём то же самое, только хуже, и от этого чудовище становилось почему-то не страшнее, а жалче.
— Зачем же вы приняли такое наследство? — спросила она. — Если так его ненавидели?
— Потому что за ним остались долги. Двадцать три тысячи. Кредиторы пришли ко мне на следующий день после похорон. Портной, ростовщик, какой-то полковник, которому он проиграл на слово, вдова, у которой он занимал… Я мог отказаться от наследства. Тогда они не получили бы ничего. — Он пожал плечами. — Я подумал, что это было бы похоже на отца. А мне не хотелось быть на него похожим ни в чём.
— И вы решили, что лучше разорить чужую семью.
Он поднял глаза. Огонь отражался в них, и они казались совсем не холодными.
— Я решил, что суд прав. Я видел подписи. Я не знал вашего отца, Елизавета Павловна. Я знал только, что он должен моему отцу. Откуда мне было знать, что за этим стоит?
— А теперь? Теперь знаете?
Он долго молчал.
— Теперь — не знаю, — сказал он наконец. — И это хуже.
Молния ударила совсем близко. Мельница содрогнулась, гнедой всхрапнул в своём углу. Лиза невольно вскрикнула и вскочила. Зарецкий тоже вскочил. Они оказались совсем рядом — через догорающий костёр, через полшага.
Она видела капли воды на его ресницах. Видела, как бьётся жилка на смуглой шее. Видела белый шрам, рассекающий бровь. И его глаза — тёмно-зелёные, почти чёрные сейчас, — смотрели на неё так, как не смотрел никто. Ни Свирский с его нежностью, ни юнкера на губернских балах, ни один человек на свете. Как будто она была не барышня Бельская в мокром платье, а что-то, чего он не понимал и не мог отпустить.
— Вы дрожите, — сказал он тихо.
— Мне холодно.
— Нет. Не поэтому.
Он поднял руку и отвёл от её лица мокрую прядь. Пальцы его коснулись её щеки — едва-едва, — и Лизу будто прошило той самой молнией. Она не отстранилась. Она не могла пошевелиться. Он наклонил голову, медленно, давая ей время, — она чувствовала его дыхание на губах, тёплое, пахнущее табаком и дождём, — ещё мгновение, и…
Она ударила его по лицу.
Звук пощёчины прозвучал в гулкой мельнице, как выстрел. Даже дождь, кажется, на миг притих.
Зарецкий не отшатнулся. Он стоял, чуть повернув голову, и на его смуглой щеке медленно проступал красный след её ладони.
— Как вы смеете, — прошептала Лиза. Её трясло теперь по-настоящему. — Как вы смеете… Вы… Вы отняли у меня всё. Дом, землю, отца… Теперь вы хотите ещё и… Я обручена!
— Вы не обручены, — сказал он спокойно. — У вас в шкатулке лежит кольцо, которое вы не надели. Это разные вещи.
— Я его надену! Завтра же!
— Надевайте. — Он отступил на шаг, потом ещё на шаг. Лицо его снова стало неподвижным, как камень. — Простите меня, Елизавета Павловна. Я забылся. Это больше не повторится.
Он отвернулся, подошёл к воротам мельницы и встал в проёме, спиной к ней, глядя на дождь. Плечи его были напряжены, как перед ударом.
Лиза опустилась на мешок у огня и закрыла лицо руками. Ладонь горела. Губы горели — хотя он так и не коснулся их. И самое страшное, самое постыдное было то, что она ударила его не за то, что он хотел её поцеловать. А за то, что ей этого хотелось.
Гроза кончилась так же внезапно, как началась. Через час небо очистилось, умытое солнце засверкало в каждой луже, в каждой капле на листьях ивняка, и река под плотиной ревела, мутная и вспухшая. Пахло мокрой землёй, мятой и свежестью.
Зарецкий вывел лошадей. Молча оседлал Зарницу, проверил подпругу. Подвёл кобылу к Лизе.
— Садитесь. Я подсажу.
— Я сама.
— Седло мокрое, скользкое, а вы в юбках. Сорвётесь — сломаете шею, и меня обвинят ещё и в этом. — Он сложил руки ступенькой. — Садитесь.
Она села. Он подал ей повод и, отступив, посмотрел снизу вверх — непроницаемо, спокойно.
— Езжайте домой, Елизавета Павловна. Шагом. Дорога размокла.
— А… Зарница? — спросила она, не глядя на него. — Барышник приедет завтра.
— Барышник приедет за шестью рабочими меринами и двумя жеребцами-трёхлетками, — сказал Зарецкий. — Зарница в опись не входит.
Лиза уставилась на него.
— Но вы же сказали… номер двести восемнадцать…
— Номер двести восемнадцать я вычеркнул в первый же вечер. Когда увидел, как она к вам бежит через весь двор. — Он поднял с земли свою фуражку, отряхнул. — Я хотел сказать вам об этом. Но вы так восхитительно грозились меня убить, что я не удержался. Простите и за это. Я, должно быть, всё-таки похож на отца: люблю дурные шутки.
Он сел на гнедого, приподнял фуражку и, не прибавив ни слова, поехал прочь — не к дому, а в другую сторону, вдоль реки, к лесу, откуда ещё тянуло грозовой свежестью.
Лиза смотрела ему вслед, пока он не скрылся за ивняком. Зарница тянулась мордой ему вслед и тихонько ржала.
— Предательница, — шепнула Лиза кобыле и вдруг, неизвестно отчего, заплакала — горько, навзрыд, как не плакала даже над гробом отца.
Дома она достала из шкатулки бархатную коробочку, открыла её, долго смотрела на синий сапфир.
И закрыла снова. Кольцо так и осталось лежать в шкатулке.
Глава четвёртая. Шкатулка
После грозы они перестали разговаривать.
Это было не трудно: Зарецкий уезжал на рассвете и возвращался затемно. Обедал он теперь во флигеле — Прохор носил ему туда судки, вздыхая и укоризненно поглядывая на барышню. Если им случалось встретиться в аллее или на крыльце, он кланялся коротко и учтиво, как чужой, и проходил мимо. Лиза отвечала таким же коротким кивком.
Это было не трудно. Это было невыносимо.
Она ловила себя на том, что прислушивается по утрам к стуку копыт. Что, проходя мимо флигеля, замедляет шаг. Что, когда Митя за ужином рассказывает, как Глеб Андреевич нынче поправил плотину на Тьмаке и велел засыпать мельничный омут, где прошлым летом утонул ребёнок, она слушает, затаив дыхание, а потом говорит холодно: «Меня это не интересует», — и уходит к себе, чтобы до полуночи сидеть у окна, глядя на огонь во флигеле.
Щека его, наверное, давно перестала гореть. А её ладонь всё ещё помнила удар.

