Бог боли

– Спасибо, мам. Но я не хочу быть причиной бед нашей семьи. Когда пахан[5] прикажет папе выдать меня замуж за одного из сыновей других главарей или в одну из преступных группировок, единственное, что ему останется, это согласиться.

– Он этого не сделает.

– Тогда его объявят предателем и заставят уйти.

– Анни…

– Все хорошо, мам. Я давно смирилась с этой участью. Ну или не смирилась. Приняла, скорее.

– Нет, не хорошо. – Она придвигается ближе к телефону с серьезным выражением лица. – Да, мир, в котором мы живем, жесток, но это не означает, что мы с папой не встанем на твою сторону. Кроме того, если влюбишься, кто посмеет заставить тебя выйти замуж за незнакомца?

Я размыкаю губы.

Точно.

Как так получилось, что я никогда не думала об этом раньше? Ну, я думала, но не считала, что это что-то изменит.

Так было до сих пор, пока мама только что не подтвердила это.

Папа не заставит меня выйти замуж против воли, но у него появится более весомая причина отказывать желающим, если у меня действительно будет парень.

У меня никогда его не было. Конечно, я флиртовала и заводила столько знакомств, сколько вообще возможно, но формально не вступала в отношения. Это бы означало втянуть бедного парня в прямую конфронтацию с папой, Джереми и их столь же безжалостными охранниками.

От одной мысли о хмуром лице Коли, папиного старшего охранника, меня бросает в дрожь. Он бы разорвал беднягу в клочья еще до того, как тот успел бы представиться папе.

Ужас.

Но если для меня это будет означать избавление от жестокой судьбы, тогда, может, стоит попробовать.

– Анни? Ты еще здесь? – Голос мамы вырывает меня из размышлений.

– Э-э, да. В чем дело?

– Не говори папе то, что только что сказала мне, иначе он расстроится.

– Из-за чего это я расстроюсь?

Лицо мамы озаряет широкая улыбка, когда он подходит сзади, наклоняется и целует ее в макушку.

О-о-о.

Я хочу такого же мужчину, как папа. Он груб со всеми, кто не является частью его семьи, и вам правда не захотелось бы столкнуться с ним в темном переулке – или даже при свете дня, – но к маме он всегда относится как к королеве.

Как к центру своего мира.

Как к человеку, который рассеивает его тьму.

Он гладит ее по щеке.

– Я искал тебя, Леночка.

– Меня не было всего полчаса.

– Все равно слишком долго.

– Э-э, ау? Я же здесь. Спасибо, что заметили.

Папа наконец смотрит на телефон в руках мамы и улыбается, насколько это вообще можно назвать улыбкой, учитывая, что он нереально крутой главарь мафии.

Плевать, кто что говорит. Песенка этих болванов из нью-йоркской Братвы давно была бы спета, если бы не стратегический ум папы.

– Аннушка, разве у тебя уже не поздно?

– Нет, и ты не можешь заставить меня отключиться, чтобы побыть с мамой наедине, пап. Серьезно, мое сердце разбито.

– Ты драматизируешь. Ты говорила с ней полчаса.

– Но, папа…

– Спокойной ночи, Аннушка. Мы любим тебя.

Он забирает у мамы телефон, и она смеется, а затем визжит, когда звонок прерывается.

Блеск. Теперь я знаю, чем мои родители займутся ночью.

Я плюхаюсь на кровать и смотрю на сверкающие лиловые штуковины, свисающие с потолка.

Разум наполняется всякого рода мыслями. Первая – это то, что мне необходимо найти способ обмануть судьбу.

Ладно, может, это и не самое первое, потому что я не могу перестать думать о вчерашних словах Крейтона.

Склонность к насилию.

Извращенные вкусы.

Я чувствую его низкий шепот и неистовую дрожь, охватившую меня сразу после.

Я определенно не ожидала услышать такое от кого-то вроде Крейтона. Он мог и солгать, но у него нет для этого причин.

Кроме того, он до невозможности прямолинеен.

Я была настолько ошеломлена, что смогла сбросить оцепенение, лишь когда он взял приготовленный мной обед и вышел из беседки.

По правде говоря, я до сих пор не отошла.

Очевидно, это было его предостережением, чтобы я держалась подальше, так почему, черт возьми, этим он только сильнее заинтриговал меня?

Что же двадцатилетний парень может считать ненормальным и извращенным?

Думаю, есть лишь один способ узнать.

Глава четвертая. Крейтон

Нет такого понятия, как «слишком мал, чтобы помнить об этом».

Мне было три года, когда моя жизнь перевернулась с ног на голову. Брызнула кровь, монстры обнажили клыки, и я оказался схвачен ими, моя единственная судьба – быть избитым до смерти.

Мне было три, но я до сих пор помню каждое злое слово, каждый полный ненависти взгляд и все еще слышу этот булькающий звук, с которым жизнь покидает тело. Меня по-прежнему преследуют кошмары о трупе, свисающем с потолка и глядящем на меня немигающими выпученными глазами.

С тех пор я не был прежним.

Да, меня усыновила любящая, хоть и эксцентричная семья, и у меня лучшие родители на свете, но я так и не смог забыть прошлое.

Дело в том, что некоторые образы просто невозможно стереть.

Они просачиваются в подсознание и пожирают изнутри. Каждую ночь.

Каждый день.

Каждую секунду.

Они не далекое воспоминание, они часть моей сути.

Я всю жизнь их игнорировал и старался примириться с прошлым. Я честно пытался справиться с этим так, как это обычно происходит: следовать стратегиям преодоления стресса от психотерапевта и вести нормальную жизнь.

Но я не нормальный.

И преодоление стресса не помогает. Как и попытки убедить себя, что время лечит.

Даже столько лет спустя эти образы такие же яркие, как и тогда, с их жуткими подробностями и гребаными выпученными глазами.

Я понял, что бессмысленно расспрашивать родителей о прошлом – они не только обходят эту тему стороной, но еще и у мамы появляется тот самый грустный взгляд. Словно я разрываю ей грудную клетку и бью прямо в ее хрупкое сердце.

К счастью, теперь я достаточно взрослый, чтобы отыскать правду самостоятельно.

Даже если для этого придется оставить позади все, что я знал эти годы, прошедших после бойни.

Именно так я всегда называл случившееся про себя, хотя погибло всего два человека. Считайте, три – включая трехлетнюю версию меня.

Он пострадал сильнее всего, несмотря на то что смерть решила пощадить его.

Наконец пришло время сделать что-то с этими отвратительными воспоминаниями.

Раньше я не мог действовать, потому что жил с родителями под одной крышей и находился под их неусыпным контролем.

Однако теперь я учусь в университете, и у меня достаточно свободы для поиска правды. Единственная преграда, воплощение бдительного взора родителей – мой раздражающий старший брат, Илай.

В зависимости от обстоятельств я точно знаю, что ему сказать, чтобы он был всецело поглощен этим и оставил меня, блядь, в покое.

Потому что недавно кое-что изменилось.

Я получил информацию, которая в корне изменила мои представления.

Это не что-то значительное, но это лишь верхушка айсберга – маленькая зацепка, которая позволит мне копнуть глубже.

В этот раз я не остановлюсь до тех пор, пока не открою всю правду.

– Поджог не нанес существенного ущерба. Я немного разочарован.

Я убираю руку с лица, чтобы взглянуть на брата – троюродного, – который склонился над моей кроватью.

Лэндон на три года старше меня и выглядит как благородный принц, обладающий при этом характером демона.

Или, скорее, Люцифера – того, кто руководит демонами и всеми темными существами.

Растрепанные каштановые волосы падают ему на лоб, подчеркивая резкие черты лица, вроде тех, которые он так любит ваять. Он даже получает степень магистра искусств, чтобы создавать больше камней, которые все почему-то считают шедеврами, называя его при этом гением.

«Подстрекатель» подошло бы ему больше.

Поскольку я пытаюсь уснуть, то поворачиваюсь на бок и снова закрываю глаза.

Скрипит стул у кровати, указывая на то, что Лэндон решил остаться, наплевав на мое вполне четко выраженное «отвали».

– Все могло бы получиться гораздо лучше. Столько потерянных возможностей.

– А ты мог бы уйти, чтобы я спокойно поспал.

Лэндон фыркает, и у него вырывается легкий смешок, прежде чем он толкает меня в спину.

– Вставай. Есть вещи поинтереснее, чем сон.

– Сомневаюсь.

– А что, если я скажу, что у меня есть для тебя второй кусочек головоломки?

Я открываю глаза и медленно поворачиваюсь.

Лэндон ухмыляется, отлично понимая, что получил то, что хотел.

– Приятно добиться твоего внимания, братишка. Теперь пошли.

Я сурово смотрю на него, но не двигаюсь с места, и он картинно закатывает глаза.

– Твоя привычка общаться взглядами бесит до чертиков. Не все люди хорошо владеют этим языком, и они могут – и будут – неправильно тебя понимать. К счастью для тебя, я владею всеми языками. Отвечая на твое не слишком деликатное требование, скажу: нет. Ты не получишь ни кусочка головоломки, если я не получу что-то взамен. Таков был уговор, помнишь?

Это обратная сторона моего замысла по сбору информации о прошлом. Каким-то образом Лэндон прознал о нем и теперь пользуется этим, чтобы я плясал под его дудку.

Поначалу он пытался просить по-хорошему, стоит отдать ему должное, но те из нас, кто носят фамилию Кинг, просто не умеют ничего делать по-хорошему.

Нас нужно пинать, провоцировать и даже угрожать, чтобы заставить что-то выполнить.

И именно это сделал Лэндон, чтобы втянуть меня в свои игры.

Я сажусь, опираясь всем весом на металлический столбик кровати.

– Чего ты хочешь? Еще один пожар?

– Не, это было весело в первый раз, но сейчас они усилили меры безопасности. Давай дадим им немного времени, чтобы свыкнуться с переменами, и, как только они потеряют бдительность… Бум. Мы нанесем удар снова.

– Тогда зачем ты пристаешь ко мне сейчас?

– Не будь гаденышем. – Он открывает мой гардероб, достает худи из множества похожих и бросает его в мою сторону. – Мы сходим повеселиться.

– Нет.

– Или ты можешь побыть моим натурщиком? Я придам твои черты очередному шедевру.

– Точно нет.

– Тогда мы поедем повеселимся. Только когда закончим, я расскажу тебе, каков следующий шаг.

Я беру одежду и следую за ним.

– Тебе, должно быть, одиноко, раз ты хочешь проводить время со мной.

Он смеется, искренне забавляясь.

– Возможно. Твое умиротворяющее молчание – редкость в этом шумном мире.

Я пожимаю плечом и натягиваю худи. Лэндон и его брат-близнец Брэндон, наверное, единственные, кто ищут моего общества ради молчания. Все остальные хотят лишь разговорить меня.

Близнецы вполне выносимы, но только по отдельности. В компании друг друга они становятся раздражающими мудаками.

Стоит мне одеться, как мы покидаем комнату и идем вниз по коридору. Куда ни взгляни, на стенах красуются изысканные обои, придающие этому месту классический вайб.

Мы живем в особняке, расположенном вне кампуса, который Лэндон также использует в качестве комплекса для своего клуба, Элиты. Он хотел, чтобы я стал частью этого клуба, с самого моего поступления в КЭУ, но каждый раз я отказывался от его приглашения.

Я никому не клянусь в верности. Даже самому себе.

Мы отъезжаем от особняка, или, скорее, Лэндон отъезжает на своем выпендрежном, единственном в своем роде «Макларен»[6]. Я же всю поездку сплю.

Из легкой дремы меня вытягивает открывшаяся дверь. Мужчина в официальной одежде склоняет голову в мою сторону.

– С возвращением, сэр.

Я выбираюсь из машины и бросаю взгляд на брата, который уже ступил на мощеную улицу. На его лице читается непринужденное выражение, но это лишь прикрытие для его извращенного нутра.

Всего несколько фонарей красуются в укромном переулке, расположенном в наименее населенной части острова.

Именно здесь Лэндон и начал чертовски меня доставать. Он как-то столкнулся здесь со мной на фоне наших общих ненормальных желаний и с тех пор не может оставить меня в покое.

Зная его, наверняка выследил меня, как и подобает такому гаду, как он.

Клубный вышибала с улыбкой пропускает нас, поклонившись. Мы, должно быть, самые молодые участники, но при этом самые безжалостные.

И самые востребованные тоже.

– Что у вас есть для нас? – спрашивает Лэндон, и его голос сочится неприкрытым ехидством.

Он садист.

Я же просто животное.

Мужчина в смокинге улыбается с проницательностью сутенера.

– Есть две участницы, которые, я думаю, придутся вам по вкусу. Девятая комната. – Он отдает ключ моему брату, который сует тому достаточно наличных, чтобы глаза-бусинки этого мужчины загорелись в темноте.

Мы идем по темно-красным коридорам, и ковер почти полностью заглушает наши шаги.

Моя кровь бурлит от желания причинить боль.

Много боли.

Достаточно, чтобы приглушить то, что жжет меня изнутри.

Лэндон открывает дверь, и мы проскальзываем в залитую красным светом комнату.

Две обнаженные девушки в черных кожаных ошейниках стоят на коленях на ковре, склонив головы, а их руки скованы черными наручниками. На шее у каждой висит кляп, который так и просится на законное место во рту.

Обе боковые стены комнаты увешаны плетками, розгами и цепями, сверкающими в красном свете и доступными для нашего использования.

– Добрый вечер, дамы. – Лэндон подходит к брюнетке и проводит большим пальцем по ее челюсти. – Готовы немного повеселиться?

– Конечно, – мурлычет она.

Ее подруга, длинноногая блондинка, которая как минимум лет на пять меня старше, облизывает губы, когда смотрит на меня.

Она прекрасна и станет лишь утонченнее, когда я оставлю рубцы на ее бледной коже.

Ее мне будет достаточно, чтобы немного повеселиться, как и сказал Лэндон. Достаточно, чтобы отогнать кошмары еще на одну ночь.

Я подхожу к ней, затем останавливаюсь. Ее лицо – взрослое, с немного резкими чертами – преображается в совершенно иное. Как в каких-то долбанутых фантазиях, ее волосы меняют цвет на насыщенно каштановый. Ее черты смягчаются, становясь меньше, живее, более… раздражающими.

Ее полные губы раскрываются, будто желая обхватить член, а щеки розовеют. В больших серо-голубых глазах горит жизнь, счастье и хрупкая невинность.

Невинность, которую я хочу запятнать своей тьмой.

Я качаю головой с единственной целью: убедиться, что я не схожу с ума.

И действительно, я снова вижу блондинку, ее взгляд мечется между мной и подругой, которая сейчас знакомится с безжалостной розгой Лэндона.

Я даже не заметил, когда он успел повалить брюнетку на пол и начать сессию. Я не слышал сдавленных криков и не видел слез – как правило, это лучшая часть тех ночей, которые я провожу, потворствуя своим желаниям.

Блондинка выгибает спину, выпячивая большую грудь в мою сторону и тем самым приглашая меня сделать с ней то же самое, что и Лэндон с ее подругой. Но она не двигается и не подползает ко мне, вероятно, потому что официант сказал ей, что я терпеть не могу неповиновение.

Ее лицо снова расплывается, изменяясь, преображаясь в то, которого здесь быть определенно не должно.

Я ругаюсь себе под нос, разворачиваюсь и ухожу.

Не только из комнаты, но также из клуба и подальше с этой улицы.

Я иду до скалистого берега пляжа, где сейчас находятся лишь несколько человек. Я запрыгиваю на самую дальнюю скалу и сижу там, опираясь на руки.

Мой взор теряется в волнах, что бьются об острые камни в симфонии насилия.

У меня всегда была склонность к насилию. Будь то подпольные бои или жесткий секс. Вот почему я нахожу общий язык с аморальными людьми вроде Илая и Лэндона.

Это также объясняет, почему я обычно участвую в любом адреналиновом хаосе, который они творят. Мне необходима эта безумная энергия и совершенно неуправляемые поступки, сопровождающие подобные затеи. Так я и выживаю изо дня в день.

Я остаюсь в том же положении больше получаса, но досадная причина, по которой я поспешно покинул клуб, до сих пор не дает мне покоя.

Я достаю телефон и печатаю сообщение единственному человеку, который сможет объяснить, что за херня со мной только что произошла.

Крейтон: Что это значит, когда видишь лицо другой девушки на лице той, которую собираешься трахнуть?

Я использую слово «трахнуть», чтобы мне не пришлось упоминать плетки и розги. Он не осудит, но отправит это в «Дейли Мейл»[7] на всеобщее обозрение.

Мой кузен по материнской линии отвечает практически сразу.

Ремингтон: Это значит, что ты должен трахнуть другую девушку. Ту, чье лицо ты видел, потому что твой член хочет ее, а мы всегда предоставляем нашим членам свободу решать, кто им нравится. Это типа самое простое и логичное объяснение. Ну же, отродье, моя светлость столькому тебя научила.

Крейтон: Та, другая, девушка меня даже не привлекает. Она не в моем вкусе.

Ремингтон: Вкусы переоценены. Они могут меняться.

Я сжимаю челюсть и отказываюсь воспринимать слова Реми как данность. Все-таки я единственный, кто считает его мудрым. Остальные обращаются к нему, только чтобы повеселиться, а не за советом.

Он, вероятно, самый уравновешенный из нас всех, но, опять же, он единственный в доме, кто не носит фамилию Кинг.

Ремингтон: И, кст, ты не ответил на мои сообщения вчера вечером, это грубо.

Я выхожу из чата, снова не ответив ему.

Но прежде чем закрыть приложение, я ищу кое-кого другого, чьи сообщения игнорировал последние пару недель.

Анника.

Палец зависает над ее бесконечным потоком сообщений. В некоторых она рассказывает о любимой музыке – классической. Ее любимый фильм – «Гордость и предубеждение», все версии. Ее любимое блюдо – пицца, которую она ест нечасто из-за строгого режима питания. Также есть несколько селфи.

Их она перестала слать после того, как я проигнорировал первые несколько.

Последнее ее сообщение было еще до того, как я намеренно вышел из себя.

Намеренно, потому что этим я хотел оттолкнуть ее. Так сильно, чтобы она перестала смотреть на меня блестящими глазами и с приоткрытыми губами.

Это было мое последнее проявление любезности по отношению к той, что приготовила для меня еду и не преподнесла меня своему брату на блюдечке с голубой каемочкой.

Прошла неделя с того случая.

С тех пор она держится на почтительном расстоянии – даже во время обеда. Раньше она не отлипала от меня и счастливо щебетала, пока я не вставал и не уходил.

Теперь же ее жертвами становятся либо Реми, либо Брэн. Она без остановки говорит с ними о последней прочитанной книге или просмотренном фильме.

Они ее слушают, включаются в разговор и даже отвечают.

В отличие от меня.

Ава даже спросила ее, не забила ли Анника на попытки сблизиться со мной окончательно. Она посмеялась и незаметно сменила тему.

Она действительно забила.

Наконец-то.

Если бы я знал, что это будет так просто, то уже давно бы дал ей понять, кем являюсь на самом деле. Так бы мне не пришлось терпеть ее навязчивую жизнерадостность.

Я открываю последнее селфи, которое она отправила две недели назад. Волосы струятся по обе стороны ее лица, и она обеими руками подпирает подбородок. Она слишком юная и источает раздражающее счастье, которое действует мне на нервы.

Да, я тоже юн, но лишь по возрасту. Я не чувствовал себя таковым со времен бойни.

Вверху экрана появляется уведомление о сообщении. Я каким-то образом отправил реакцию, что ли?

Именно тогда я осознаю, что пялюсь на ее селфи уже около пяти минут.

Слишком, блядь, долго.

Я листаю диалог к только что отправленному сообщению.

Анника: Я тут подумала.

Крейтон: Удивительно, что ты делаешь это перед тем, как что-то сказать.

Три точки, показывающие, что она печатает, появляются и исчезают.

Анника: 😱

Анника: 🤯

Анника: 😇

Анника: ОМЧ! Ты правда ответил? Скажи кодовые слова, или я заявлю на тебя за похищение Крейтона.

Какого хрена она теперь несет?

Анника: Я не шучу. Я заявлю на тебя прямо сейчас. Клянусь Чайковским. Вот что значит ОМЧ, если тебе интересно. О мой Чайковский.

Крейтон: Ты слишком много болтаешь.

Анника: Это правда ты. Привет! А еще спасибо, что ответил спустя тысячу лет. Я это очень ценю.

Крейтон: Если бы я знал, что меня ждет именно это, я бы не стал.

Анника: Подожди, не включай пока игнор. Ты очень холодный человек, ты знал об этом? Интересно, есть ли у тебя вообще сердце под всей этой толщей льда.

Я не отвечаю.

Анника: Ну, началось. Ты снова меня игнорируешь. Но в любом случае я думала о том, что ты сказал на днях, и мне стало интересно узнать об «извращенных вкусах». Я пробовала искать и спрашивать твоих друзей детства, но, по-моему, либо ты держишь эту часть себя в тайне, либо это неправда. Как бы то ни было, я хочу знать больше. Ты расскажешь мне?

Я сжимаю телефон в руке и печатаю негнущимися пальцами.

Крейтон: Это первое и последнее предупреждение, Анника. Ты понятия не имеешь, о чем просишь. Скажи спасибо, что ты меня не интересуешь, и беги на хрен подальше. Если ты дашь мне себя поймать, я проглочу тебя живьем.

Она сразу же читает мое сообщение, но не печатает ответ.

Прекрасно.

– Вот ты где.

Я блокирую экран и сую телефон в карман, когда Лэндон садится рядом со мной.

– Ты почему исчез еще до того, как началось веселье?

– Нет настроения. – И это мягко сказано. Мне было до глубины души противно.

Не из-за девушки.

Из-за самого себя.

Тот факт, что мои мысли утекли в том направлении, вызвал у меня мурашки по коже и убил всю эрекцию, какая вообще могла быть.

– Я развлекся с ними обеими. Спасибо за это. – Лэндон опирается на ладони, совсем не выглядя удовлетворенным.

Теперь это для него почти рутина. Вероятно, этим же оно становится и для меня тоже. Удовлетворение от прикосновения плоти к плоти, от рубцов и розг, цепей и кляпов длится меньше, чем хотелось бы, прежде чем иссякает окончательно. Довольно быстро это становится делом привычным, простым потаканием инстинктам.

– Готов к следующему шагу? – Лэндон склоняет голову. – Внимание, спойлер: это будет жестоко.

Я резко киваю.

– Какой ты молодчина, чтоб тебя, Крей, как и всегда. Слушай сюда – в обмен на информацию о том, кто уничтожил твою биологическую семью, вот что ты должен сделать…

Мои мышцы напрягаются при мысли о том, что я наконец-то узнаю имя.

Я никогда не оспаривал план Лэндона, стоящий за всеми этими мелкими преступлениями. Он же все равно всегда учиняет хаос, и я не против поучаствовать в этом, лишь бы получить то, что хочу.

И чтобы сделать это, я избавлюсь от всех отвлекающих факторов.

А именно от Анники, мать ее, Волковой.

Глава пятая. Анника

– Ты уверена, что мы сможем это провернуть?

Я смотрю на Сесили и ухмыляюсь.

– Не-а, но мы определенно попробуем.

– Из-за тебя нас всех прикончат, так ведь? – шепчет она, пока мы крадемся по саду около особняка.

– Не будь занудой, Сес. Это наш единственный шанс побывать в обители Язычников. – Ава толкает меня плечом, и я киваю, соглашаясь с ней.

– Я думала, что это будет просто вечеринка, – говорит Сесили громким шепотом, даже не поднимая головы. Она ступает куда более бесшумно, чем мы. Как ниндзя.

Я заглядываю за угол и затем ускоряю шаг, приближаясь к пристройке.

– Знаю, это прозвучит как богохульство, но и вечеринки иногда могут стать скучными.

– Если только тебе не засадит, как Глиндон, какой-нибудь секси придурок. – Ава шевелит бровями.

– Ты уверена, что хочешь называть кого-то секси, если у Илая уши повсюду, даже в гребаном небе? – спрашивает Сесили.

– Да я тебя умоляю, сучка. Мне плевать на него.

– Тихо вы. Если кто-то из охранников нас увидит, они доложат Джеру, и тогда нас точно прикончат. Иными словами, нам на всю жизнь закроют доступ к особняку Язычников. Или, скорее, вам. Я же снова стану пленницей а-ля Рапунцель.

– Ладно, ладно. Это здесь произошел пожар? – Ава в великолепном розовом кружевном платье, которое сочетается с моим таким же лиловым, прижимается ко мне сбоку. Мы на той стадии дружбы, когда носим одинаковые вещи в любимых цветах.

Я указываю рукой в направлении пристройки.

– Ага.

– Но здесь все такое чистое.