Бог боли

Я усмехаюсь.

– Привет, я соскучилась.

Она обнимает меня и целует в щеку.

– Тоже чертовски по тебе соскучилась, сучка. Каковы шансы, что твой братец прекратит свой жалкий патриархат и позволит тебе вернуться в общежитие?

– В данный момент? Нулевые.

Она тяжело вздыхает, взяв меня под локоть.

– Ты правда в порядке? Все только и говорят, что о пожаре в особняке Язычников.

– Я спала как убитая, – лгу я сквозь зубы. – Пока меня не разбудили всем этим шумом.

– Это, наверное, было так страшно. Представить не могу, каково это – проснуться посреди ночи и узнать о нападении.

– Я бы не назвала это нападением.

– Да это точно оно. Вероятно, целью был твой брат или его друзья-Язычники. Типа, серьезно, с чего он взял, что это место безопаснее для тебя, чем наше маленькое общежитие?

– Понятия не имею. – Возможно, с того, что у него там охранники.

– Пусть Сес поговорит с ним. Ее явно не пугает его аура «темного властелина»… Помяни черта!

Мы заходим в кафетерий, где часто обедаем. Под «мы» я имею в виду Аву, Сесили, Глиндон – девочек, с которыми я живу, – а также Ремингтона, Брэндона и… его.

Парня с глазами цвета океана и грозным видом.

Когда мы подходим к столу, Сесили и Реми препираются по поводу картошки фри, а Брэн пытается вмешаться и помирить их. Я нигде не вижу Глиндон и его.

Я стараюсь не обращать внимания на узел в груди, но ничего не выходит.

Мы с Авой занимаем свободные места, и я улыбаюсь Брэну, когда мы встречаемся взглядами.

– Где Глин?

– Удивительно, что ты интересуешься этой предательницей, если честно, – фыркает Ава. – Вероятно, она сейчас где-то в поисках Х.

Брэн отодвигает тарелку, сморщив нос.

– Не хотел бы я представлять такое с участием своей сестренки.

Ава закидывает в рот ломтик картошки.

– Поэтому я и сказала «Х» вместо «хер».

Реми ухмыляется, слегка подвинувшись.

– Кто-то сказал «хер»?

– О, вы только посмотрите. Кое-кто признает себя таковым. – Сесили скрещивает руки на груди поверх футболки, на которой нарисован милый котик с пистолетом, стреляющий словами: «Пиу-пиу, мудила».

– Таковым? – Губы Реми растягиваются в улыбке Чеширского Кота, и это нисколько не умаляет красоты его лица с симметричными чертами. – Скажи это, Сес. Х-Е-Р. Не будь ханжой.

Она откидывает назад копну серебристых волос.

– Ханжой? Мне ближе понятие личных границ.

Реми зевает, сделав вид, будто сейчас уснет.

– Разбудите мою светлость, когда эта зануда начнет жить по-настоящему.

Так себя называет Реми – «моя светлость» – из-за своей аристократической крови. И пусть все остальные видят это как проявление высокомерия, мне это кажется невозможно милым.

По натуре он беззаботный ангел – хотя Ава и Сесили поспорили бы, что он скорее дьявол-гедонист[2]. Реми был одним из первых, кто сразу же принял меня с распростертыми объятиями, и я никогда этого не забуду.

– Прекрати. – Брэн толкает его локтем.

Сесили уже готова к тысячному заходу их препирательств, но затем видит меня и отступает.

– О, Анни. Ты как?

– В полном порядке. Ава проводила осмотр.

– Это точно. – Подруга поглаживает виолончель. – Снаружи она в порядке.

– Они знают, кто это сделал? – спрашивает Сесили.

– Понятия не имею. Ты же знаешь, что я не вмешиваюсь в их дела. – Я достаю контейнер с едой, улыбаясь.

У меня ОКР, и меня могут стриггерить крошечные детали вроде той, что один из моих контейнеров для салата стоит не вровень с остальными.

Сердце ударяется о ребра, а шум кафетерия постепенно заглушается.

Я быстро открываю контейнеры, полные полезной еды, расставляю их перед собой и выдыхаю лишь тогда, когда все идеально разложено.

Медленно, но верно звуки внешнего мира возвращаются ко мне.

– Кто еще это мог быть? – Реми откидывается на спинку стула, потягивая холодный кофе. – Скорее всего, Змеи.

– Разве они не из того же университета? – спрашивает Ава. – Более вероятно, что у нашего клуба будут претензии к ним.

Брэн качает головой.

– Элита теперь не то чтобы в плохих отношениях с Язычниками. Змеи же, однако, были унижены ими, особенно после недавнего налета на их особняк, и более склонны к тому, чтобы действовать против них.

– Это все какой-то кошмар, – говорит Сесили. – Кто-то же мог пострадать в этом пожаре.

– Жертв нет. – Я передаю слова Джереми. – Не беспокойся.

– И все же. Мне это не нравится. – Она прикусывает нижнюю губу, затем лезет в свой рюкзак и выуживает оттуда лиловую ручку с пушистыми перышками. – Я нашла ее у себя в ящике, но я ей больше не пользуюсь, поэтому сразу подумала о тебе, Анни.

Я хватаю ее обеими руками.

– Это так мило. Спасибо!

– Не за что.

Разговор о вражде между тремя клубами, двумя из Королевского Университета – Язычниками и Змеями – и одним из КЭУ – Элитой – все продолжается и продолжается.

Они говорят о войне, соперничестве и мести, но я не то чтобы обращаю на это внимание.

Мой взор то и дело устремляется ко входу, чтобы разглядеть знакомый высокий силуэт. Я почти заканчиваю есть, но его так и не видно.

И о нем никто не говорит.

Поэтому я, просияв, спрашиваю непринужденным тоном:

– Кстати, а где Крейтон?

– О, Крей-Крей? – говорит Реми, громко хлюпая. – Наверное, где-то спит. Мое отродье сказал, что мало спал прошлой ночью.

Интересно почему.

Что я еще считаю восхитительным в личности Реми, так это то, что он называет Крейтона своим отродьем. Они кузены по материнской линии, но Реми абсолютно точно экстраверт, усыновивший Крейтона.

Я даю им возможность вновь вернуться к обсуждению пожара и махинаций клубов, а затем говорю, что скоро вернусь.

Скорее всего, этого не случится, но крохотная ложь во благо никому еще не навредила.

Обычно я бы отправилась волонтерить в местный приют для животных, поскольку у меня нет дневных пар, но это я сделаю позже.

Убрав контейнеры обратно в сумку, я выскальзываю из кафетерия и направляюсь на факультет бизнеса. По пути я приветствую любого, кто говорит «Привет» или хотя бы смотрит на меня.

Часть меня понимает, что все эти люди хотят завоевать мою благосклонность лишь из-за дурной славы моего брата и статуса мафиози отца, но это не страшно.

По крайней мере, Ава и остальные любят меня за то, какая я есть, а не из-за фамилии.

Несмотря на желание некоторых студентов, я не останавливаюсь, чтобы поболтать.

Видите ли, я на задании.

Мне хватает ровно десяти минут, чтобы дойти до беседки, расположенной за зданием факультета бизнеса. И действительно, кто-то лежит на скамейке в тени. Скрытый от прохожих и невольных наблюдателей.

Деревянная беседка находится в уединенном уголке на заднем дворе, где не так много студентов.

Именно поэтому, думаю, ему здесь и нравится.

Единственная причина, почему я знаю об этом месте, это то, что Реми с готовностью предоставляет мне любую информацию, стоит только попросить.

Я останавливаюсь и смотрю в хмурое небо, где тучи скрывают солнце каждые несколько секунд, словно бы взбешенные тем, что оно имеет дерзость выглядывать из-за них.

Сделав глубокий вдох, я стараюсь идти как можно более непринужденно. Но даже если никто вокруг этого не видит, я чувствую, как одеревенели мои ноги. Как что-то давит мне на грудь. Как дрожат губы.

Приди в себя.

Парень, который лежит на скамейке, согнув ногу и положив руку под голову, кажется таким безмятежным.

На нем джинсы с низкой посадкой и худи, которое задралось, немного обнажая пресс и ярко выраженные косые мышцы живота.

Я сглатываю, с усилием пытаясь сосредоточить взгляд на его лице.

И это точно не лучшая идея.

Его лицо не назовешь иначе как царственным. Он обладает той красотой, что обращает на себя внимание без лишних слов: острая линия подбородка, высокие скулы и четко очерченные губы.

Его каштановые волосы, коротко стриженные по бокам и длинные на макушке, растрепаны, будто по ним не раз проходились пальцами, и это самая красивая прическа из тех, что я видела. Я всегда задавалась вопросом, каковы будут на ощупь эти длинные прядки.

Задавалась вопросом.

И это все, что я делала с тех пор, как встретила этого человека-загадку. Я задавалась вопросами, воображала и грезила.

Но все это с треском рухнуло под тяжестью безрадостной реальности.

Он не хочет иметь со мной ничего общего. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Суть в том, что я должна радоваться его незаинтересованности. Это к лучшему, учитывая то, что моя судьба уже была предрешена с момента моего рождения.

Я определенно не хочу, чтобы он пострадал из-за меня.

Но в подобные моменты ловлю себя на том, что подбираюсь все ближе к нему, желая разгладить складку между его густых бровей.

Заставить ее исчезнуть.

В мгновение ока он хватает меня за руку, и я сглатываю, когда он медленно открывает глаза.

Насыщенно голубые, с черным ободком.

Те же самые глаза, что и у человека в маске, который посетил меня прошлой ночью.

Глава третья. Анника

Я не могу нормально дышать.

Да я даже думать нормально не могу.

Я представляла этот момент с тех пор, как узнала эти глаза. Глаза-хамелеоны цвета океана с редкой гетерохромией, которую я не видела ни у кого, кроме него.

Именно так называются серые пятнышки в его голубых глазах. Гетерохромия. Совершенное несовершенство, которое является частью его сути.

Это первое, что привлекло мое внимание. И хотя многие бы сказали, что добиться моего внимания не составит труда, никто не знает, что его невозможно удержать надолго.

Да, я продолжаю хорошо относиться к этим людям, помню их имена и спрашиваю об их новых постах в социальных сетях, но все это притворство. То, что привлекло меня в них в первую очередь, давно уже увяло и умерло.

Крейтон – исключение из этого правила. Мой интерес к нему поначалу был таким же, как ко всем остальным, – слабым, вполне нормальным, бесстрастным.

Постепенно это переросло в безграничную мощную заинтересованность, охватившую меня целиком.

Мое внимание к нему не угасло. Скорее, наоборот, оно становилось все сильнее с каждой нашей встречей, с каждым украдкой брошенным взглядом. С каждым прикосновением.

Хоть они никогда и не были чувственными по своей природе.

В отличие от того, что происходит сейчас.

Моя рука дрожит в руке Крейтона, хотя, скорее, речь о пальце. Это все, что он держит – или сжимает – в своей ладони. Всего лишь палец.

Он убирает его от лица, а затем отпускает, как будто это что-то ничтожное. За очевидным равнодушием в его взоре кроется нечто гораздо худшее – отвращение.

Знакомое чувство сжимает мне грудь, а затем следует едва уловимая боль где-то за ребрами.

Не обращая внимания на дрожь в пальце, который только что отпустил, Крейтон резко садится. Мне приходится сделать шаг назад, чтобы не столкнуться с ним.

Мой Чайковский.

Ему и правда пора перестать так хаотично двигаться.

Или, может, это мне стоит не так сильно дергаться.

Обняв сумку, я сажусь рядом и озаряю его своей лучшей улыбкой.

– Привет! Я не видела тебя за обедом, поэтому подумала, может, ты голоден?

Он не отвечает, но ему и не надо. Как бы я ни пыталась вытянуть из него хоть слово за те несколько недель, что мы знакомы, но лишь пришла к горькому выводу, что он просто не из разговорчивых.

И хуже того, он выводит эту молчанку на новый уровень, заставляя меня чувствовать себя ничтожнее, чем грязь на его дизайнерской обуви.

Для справки, это бьет по моему самолюбию. Обычно я могу завести дружбу с кем угодно. Я рассказываю остроумные истории, улыбаюсь, и все поддаются моим чарам по щелчку пальцев.

Единственное исключение – эта гора мышц ростом в шесть футов и четыре дюйма[3].

Но я ни за что не сдамся.

Поэтому я залезаю в сумку и достаю лиловый контейнер – не тот, из которого я ела, – и кладу ему на колени.

– Я приготовила дополнительный обед, не салат; знаю, ты такое не любишь. Джер умирал с голоду с утра, так что я сделала ему креветок, а это то, что осталось.

На самом деле все наоборот, и меньшая порция досталась моему брату – прости, Джер, – но Крейтону не надо об этом знать.

Он смотрит на контейнер с долей привычного неодобрения. У Крейтона постоянно такой отсутствующий взгляд, по которому невозможно понять, что он чувствует. Это хуже любой маски и гораздо эффективнее камуфляжа.

И всякий раз, когда он смотрит на что-то, никогда не знаешь, собирается он это погладить или просто убить голыми руками.

Мой взор скользит по его рукам, небрежно лежащим на коленях. Дело в том, что благодаря Крейтону я обнаружила у себя новый фетиш – руки.

Или, может, он всегда у меня был и просто стал более заметным, когда Крей возник на горизонте.

У него большие ладони с длинными пальцами и выступающими венами. Множество вен извиваются на тыльной стороне его рук, в движении которых есть что-то зловещее.

Я быстро отвожу взгляд, иначе точно произойдет конфуз, где я залью слюнями все вокруг.

Крейтон по-прежнему смотрит на контейнер, наморщив в задумчивости лоб, и я думаю, что он отбросит обед так же, как и мой палец.

Этого не происходит.

Но он его и не открывает.

Лишь тупо пялится на него. После хватает контейнер, сжимая крышку своими испещренными венами руками, и начинает вставать.

– Ты мог бы сказать, что собираешься навестить меня ночью, и я бы приоделась по такому случаю. Разве что… ты хотел увидеть меня полуобнаженной?

Он замирает, садится обратно и склоняет голову так, чтобы смотреть на меня. Синева его глаз неуловимо темнеет и становится безжалостной.

Я не привыкла к подобному от Крейтона. Максимум, что я получала от него, – безразличие, но это?

Похоже на то, будто он раздумывает, как лучше сломать мне шею.

Жар поднимается к ушам, и я подавляю приступ страха, грызущий меня изнутри.

Я старательно продолжаю улыбаться.

– Я знаю, что это был ты. Видишь ли, может, я не настолько внимательна к деталям, но тебя выдали глаза. Не переживай, Джереми не в курсе. Он, конечно, заподозрил, что кто-то был у меня в комнате, но мне удалось отвлечь его внимание и…

В одно мгновение я говорю, а уже в следующее к моему рту резко прижимается рука.

Как и прошлой ночью.

Он с силой дергает меня вбок так, что я ударяюсь спиной о деревянный столб беседки.

Только в этот раз на нем нет перчаток, и я дышу прямо сквозь его пальцы. Нет больше запаха сажи и кожи. Сейчас он пахнет свежим бельем только из сушилки в смеси с его естественным пряным ароматом.

– Чего ты хочешь?

Его вопрос застает меня врасплох. Не только потому, что он говорит низким скрипучим голосом с сексуальным британским акцентом, но также и из-за того, что он считает, будто я рассказываю ему все это, потому что мне что-то нужно.

– М-м-м, – мычу я ему в руку.

– Я позволю тебе говорить только в том случае, если ты объяснишь мне, чего хочешь. Если продолжишь болтать, я снова тебя заткну.

Я киваю, и он медленно опускает руку. Но вместо того, чтобы отступить, остается так близко, что мне трудно нормально дышать.

Иногда я думаю, что он понимает, какой именно эффект оказывает на людей – и меня в том числе, – и делает это специально.

Он по-прежнему врывается без приглашения с единственным намерением – оставить после себя лишь опустошение.

– Зачем ты пришел прошлой ночью в особняк Язычников? Зачем поджег пристройку? Не думала, что у тебя есть проблемы с клубом и его членами. Ты ведь даже не относишься к Элите, так что тебе нет никакого смысла делать что-то такое, верно?

Он снова тянется ладонью к моему рту, и я поднимаю обе руки в воздух.

– Ладно-ладно. Нет нужды меня затыкать, но я не скажу тебе, чего хочу, пока ты не признаешься, зачем это сделал.

Он смотрит на меня. Безучастно. Его отказ более чем очевиден.

Я вздыхаю.

– Тогда, наверное, я расскажу Джереми о том, что ты не только поджег его собственность, но еще и проник в комнату его сестры. Увы. Не могу гарантировать, что он не обойдется с тобой жестоко.

– Если бы ты хотела рассказать ему, то уже бы это сделала. – Спокойный глубокий тембр его голоса разносится вокруг меня эхом, словно песня.

Та, что преследует меня во сне и наяву.

– Я хотела дать тебе шанс, и я это сделала, но ты решил не пользоваться им. Это печально. Последний шанс передумать?

– Расскажи ему.

– Ты… ты блефуешь.

– Нет, ты.

– Ч-что?

– Ты так сильно ненавидишь конфликты, что прячешься от них, как страус. По этой же причине ты не дала тому охраннику войти прошлой ночью, а затем прикрыла меня. Это совершенно несвойственно для тебя – собственноручно создавать конфликты, так что да, ты блефуешь, Анника.

У меня отвисает челюсть.

О. Мой. Чайковский.

Прошу, скажите мне, что я не сплю и он действительно сказал все это. О, и он так много знает обо мне.

Я не думала, что он в действительности знает обо мне хоть что-то, не говоря уже о характере.

Возможно, я недооценила то, насколько он внимателен к деталям.

– Ладно, ладно, ты можешь пока не говорить мне причину. Когда-нибудь мы это обсудим. – Я сцепляю и расцепляю пальцы рук, лежащие на коленях. – Но ты спросил, чего я хочу, верно?

Он приподнимает брови, и как, черт возьми, этого может быть достаточно, чтобы у меня в животе запорхали бабочки?

Как будто этого мне было мало, крохотная часть меня нашептывает, ноет и абсолютно точно ворчит по поводу того, к чему я клоню.

«Это неправильно, и ты это знаешь».

«Ты только навлечешь на него беду и пожалеешь об этом».

Но я не могу просто проигнорировать другую часть, ту, что тоскует, существует на взятом взаймы кислороде и нуждается в том, чтобы почувствовать, каково это – быть живой. Не только притворяться счастливой, популярной и любимой, но и действительно вдохнуть жизнь в уединенное существование.

И все же мой голос звучит тихо и неуверенно.

– Я хочу, чтобы ты проводил со мной по часу каждый день. Наедине.

– И что мы будем делать?

– Я не знаю, да что угодно. Разговаривать, просто сидеть здесь, читать, есть, может, ходить по магазинам… – Он хмуро смотрит на меня, и я иду на попятную: – Никаких магазинов, поняла. Можем фильмы смотреть.

– Фильм длится больше часа.

– Э-э, ладно. И никаких фильмов. Но мы можем делать все остальное.

– Нет.

Сердце сжимается в груди, но я заставляю себя улыбаться.

– Почему?

– Я не буду с тобой встречаться.

– Я… я и не прошу тебя со мной встречаться.

Ладно, может, я и просила. Но какого черта он такой конченый мудак? Нельзя, что ли, ранить людей чуть понежнее?

– Так тем лучше. – Его лицо, мимика и тон – все будто сковано льдами Северного Ледовитого океана. – Никаких свиданий у нас не будет.

– Чисто гипотетически, и только гипотетически, потому что такого никогда не будет, но почему ты не хочешь встречаться со мной?

Он снова тянется рукой к моему лицу, и я замираю, когда он двумя пальцами приподнимает подбородок. Меня пронзает разряд тока, словно медленно надвигающаяся буря.

Напряжение нарастает, липнет к коже и ломает кости. Я дрожу, но по-прежнему не могу оторвать взор от этих глаз цвета океана.

Они снова темные, что свидетельствует о перемене настроения их владельца.

Не знаю, связано ли это изменение с моими словами или с тем, что за последние двенадцать часов он касался меня чаще, чем за все те недели, что мы знакомы.

Но я попалась в его сети.

Без возможности пошевелиться.

Я совершенно скована прикосновением его худых мозолистых пальцев. Они впиваются в мою чувствительную кожу, словно смертоносный кнут.

Когда он говорит, его низкий глубокий голос едва не парализует меня.

– Чисто гипотетически у меня извращенные вкусы и склонность к насилию. Ты просто охренеть какая хрупкая, и я сломаю тебя за секунду.

* * *

– Как ты, ангелочек?

Внутренне встряхнувшись, я пытаюсь сосредоточиться на сияющем лице своей матери.

Мы общаемся по «ФейсТайму», как самые крутые мама с дочкой, потому что так оно и есть.

Если Джереми считается копией папы, то я – мамина успешная попытка, версия 2.0. Хочу заметить, что никогда не смогу добиться ее элегантности, но у нас одинаковые тонкие черты лица, каштановые волосы – хотя мои длиннее – и округлые глаза. Но в моих много вкраплений серого, как у папы. Ее же более отчужденные, как будто в них скрыта трагическая история. И я знаю, что это правда. Давным-давно, еще до моего рождения, мама не была так счастлива, как в течение всей моей жизни.

Еще одно, в чем мама всегда превосходила меня, это балет. Лия Волкова была одной из самых известных прима-балерин в труппе «Нью-Йорк Сити балет»[4]. Все детство я наблюдала за ее выступлениями – тайком, потому что ей бы это не понравилось, – и была заворожена. Во что бы то ни стало я хотела быть как она, взлетать в небеса и точно знать, куда приземлиться.

Хочу ли я того же сейчас? Не совсем. Я на перепутье и не понимаю, стоит мне сосредоточиться на учебе или вместо этого стремиться стать профессиональной балериной. Я влюбилась в балет в четыре года, но до сих пор ловлю себя на том, что больше склоняюсь к получению образования. Поскольку карьера балерин обычно коротка, я не хочу, чтобы потом мне было нечем заняться.

Это если мое будущее еще не решено.

– О, ну ты знаешь. Все по-старому. – Я показываю рукой в направлении моей комнаты в особняке Язычников. – Играю пленницу Джера по приколу. Меняю башню из слоновой кости на золотую клетку и обратно.

Она с трудом сдерживает улыбку.

– Это не смешно.

– Знаю, знаю. Просто ты такая очаровательная, когда возмущаешься со всем этим сарказмом.

– Спасибо, но я предпочитаю быть красивой, а не очаровательной, учитывая мой статус в университете и попытки казаться старше. И серьезно, мам, ты не можешь поговорить с Джером, чтобы он дал мне немного свободы? Такими темпами я умру молодой, а мой призрак начнет постить вдохновляющие видео в «ТикТоке».

На ее лице видны морщинки от смеха.

– Я пыталась, а он сказал, что просто оберегает тебя.

– Это отговорка, чтобы запереть меня.

– Та, с которой твой отец полностью согласен. Ты ведь знаешь, что он не хотел выпускать тебя из поля зрения.

– Потому что я девочка?

Ее глаза становятся нежно-голубыми.

– Потому что у него слишком много врагов, и он беспокоится о твоей безопасности.

Я выпячиваю нижнюю губу, излишне ее надувая.

– Так я его слабость?

– Мы трое – да, но мы и его сила тоже, Анни. Ты ведь знаешь об этом, правда?

– Знаю. Но это по-прежнему отстойно.

– Я понимаю. Прости.

– Не извиняйся. Это не твоя вина, и я все понимаю. Так и должно быть. Я просто ворчу. Хватит обо мне. Как дела дома? У вас все хорошо? Скучаете по мне?

– Безумно. Теперь я пытаюсь убедить твоего отца найти нам дом на острове Брайтон, чтобы мы могли жить рядом с тобой.

– Пожалуйста, не надо. Папа же притащит с собой целую армию.

– Думаешь?

– Еще бы. Помнишь последний раз, когда мы были в России на Рождество? У меня мурашки при мысли о том количестве охранников. А когда я спросила его: «Тебе не кажется, что это слишком?» – он ответил: «Ни в коем случае». – Я изображаю папин невозмутимый голос, и мама начинает смеяться. Она даже это делает царственно.

– Ты такая проказница.

– Ты все равно меня любишь.

– О, конечно. – Она вздыхает.

Затем я тоже вздыхаю. Мысль, донимавшая меня каждый миг во сне и наяву, выходит на первый план, и я замолкаю, чтобы подобрать слова.

– Слушай, мам.

– Да, ангелочек?

– Папа подыскивает мне потенциальных женихов?

Она слегка хмурит брови.

– Почему ты так думаешь?

– Разве не такова моя судьба?

– Ты еще маленькая. Твой отец не станет выдавать тебя замуж так рано.

– Скоро мой день рождения. И так ли важно, сделает он это сейчас или через несколько лет?

– О, Анни. Ты поэтому с таким дьявольским упорством добивалась того, чтобы уехать учиться? Ты думала, что осталась всего пара лет, прежде чем у тебя отнимут свободу?

– Разве это не так?

– Адриан никогда бы не заставил тебя выйти за кого-то против воли. У тебя совсем нет веры в своего отца?

– У меня совсем нет веры в его мир. Наш мир. Где женщины лишь броский аксессуар для того, кто готов заплатить больше. Я осознаю, что от меня ждут укрепления альянса Братвы с любым, кого они сочтут достойным.

– Я не позволю сделать тебя пешкой в их игре, только через мой труп.