Зачем я тебе, мальчик?

….

И, как вишенка на торте, к гостям, но так, чтобы слышала и я:

– Сёмушка, умничка мой, нам с отцом подарок сделал – путевки купил на целый месяц заграницу. А от невестки… даже открытки не дождалась… И так каждый раз… каждый раз…

Я спокойная.

Я спокойная!

Я спокойная!!!

А вечером подвыпивший супруг, науськанный мамашей, что жена его не любит и не ценит, предпринимает попытку заделать мне ребенка.

– Нюшка, мама права, иди ко мне.

– Сём, ты не трезвый. Давай не сегодня, – отмахиваюсь и тянусь за планшетом.

Но стоит только отвернуться, как Кобаль изворачивается и подминает меня под себя.

– Не дразни. Ждать твоей милости я не буду, – тянет за пояс халата и сдергивает тот с меня.

– Сёма!!!

– Рано, милая, погоди. Сейчас мы оба… покричим, – обещает супруг, силой раздвигая мне ноги.

– Что ты делаешь, Сёма?! – пытаюсь выкрутиться, но судя по его реакции, только раззадориваю сильнее. – Прекрати!!

Муж лишь усмехается и крепче сжимает мои запястья. Наклоняется, пытаясь поцеловать, но наткнувшись на мои стиснутые зубы, чуть отстраняется:

– Хочешь больно?

Его шепот дрожью проходит вдоль позвоночника. Вот только звучит в нем пугающее предвкушение.

– Пусти!!! – рычу, пытаясь извернуться и сбежать.

…

В эту ночь все происходит не так, как всегда. Кобаль словно использует меня по назначению, не особо считаясь с желаниями и мнением. Ощущение от происходящего не только не возбуждает, а вызывает оторопь.

Понимает ли супруг, что делает? Или это играет в крови алкоголь?

Уверена – понимает. Не может не понимать!

Он меня ломает и собирает обратно. Как неживую куклу. Да, вначале пытается довести до оргазма, а когда улавливает, что не может, наслаждается в одиночку.

Это не просто ранит. Лупит наотмашь.

Сила мужчины против слабости женщины.

После всего я еще долго лежу, глядя в темную пустоту, и не знаю, что делать. Случившееся растаптывает моё самолюбие. Иначе как насилием назвать происходящее не поворачивается язык. А мысли, бешеными белками бегают от вопроса: «Куда подевался мой добрый и понимающий супруг?» до: «Развод неминуем в любом случае».

Глава 8

– Вот же сволота!

– Жанн…

– Говнюк навозный!

– Жаннусик…

– Козел безрогий!

– Рыкова!

– Мерзавец! Подлец! Смерд безрогий!

– Безрогий уже был, – хмыкаю и делаю большой глоток красного сухого из уже полупустого бокала. Второго за вечер.

Мы сидим с Жанетт на кухне в ее трешке, доставшейся от родного отца, той самой квартире, которая не дает покоя ее мамашке и сводной сестрице, и наслаждаемся тем, что перемываем кости «моей» родне.

А еще пьем Эмилио Моро и едим сыр с нектаринами.

Вкусно всё. И «вода», и еда. Но, главное, душа отдыхает, что особенно мне требуется после вчерашней выходки мужа.

– Во-о-от мало был! – рычит подружка и стукает ладошкой по столу. – Надо, чтобы много и основательно! Ишь ты, чертов маменькин сынок! Путевку он заграничную своей Грымзе Александровне купил, нет бы намордник на гнилой рот. Нет, я одного не понимаю, Сёсёма что? Реально дурак? Он не догоняет, что его мамаша, тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи нечисть будет упомянута, тебя третирует каждый раз, как вы пересекаетесь?

– Она успевает сделать это в те моменты, когда он отсутствует, – озвучиваю уже ни раз обсуждаемый момент.

– А при нем?

– А при нем всё сводится к тому, что я – грубиянка и невоспитанная девка, не уважающая старость… – хлопаю себя по губам и качаю головой, хихикая, – я хотела сказать зрелость. Татьяна Александровна дико бесится, когда я намекаю на ее возраст.

– Ну да, конечно, никто ж не замечает, как она профессионально «песком дорожки посыпает». Или думает, что красная помада на узких змеиных губах её круто молодит? Кстати, она не поменяла эту свою жуткую алую зарю на что-то менее ядреное?

– Не-а, – мотаю головой, – всё та же. Матовая.

– А контур бордовым карандашом обводит?

– Угу, – киваю, отправляя оливку с лимоном в рот.

– Же-е-есть, – выдыхает Жанетт.

– Ага-а.

Дружно переглядываемся, одновременно кривим губы, изображая куриные гузки, и спустя секунду прыскаем, давясь смехом.

Господи, как хорошо, когда есть такие подруги, понимающие тебя с полувзгляда, как моя Жаннуська.

– Кстати, – вдруг прищуривается Рыкова. – Нюш, а скажи-ка, солнце, у вас с Сёсёмушкой всё в порядке?

Замираю на мгновение, залипая взглядом в одной точке. Потом резко смаргиваю наваждение и растягиваю губы в улыбке.

– Вроде, да. А в чем дело?

Сжимаю ладонь под столом, чтобы не дрожала.

– Ты сегодня странная, – делится подружка наблюдениями. – Я по твоему благоверному и вкривь и вкось потопталась, а ты не только не бросилась его защищать, как всегда до этого делала, а даже поддакиваешь.

– М-да? – морщу нос и отпиваю еще один глоток. – Ну, будем считать, что это ему месть… – «…за скотское поведение», – произношу мысленно, в слух же иное, – за то, что маму ценит больше, чем жену.

– А вот и правильно, Нюш! Нельзя себя в обиду давать, иначе сядут и поедут, свесив ножки. Совсем ценить перестанут, а пользовать станут по полной. Будто ты им по жизни должна.

Не сомневаюсь, что Жанна сейчас не только мою ситуацию имеет ввиду, но и свою собственную. Однако словами попадает точно в цель, заставляя прикусить изнутри щеку, чтобы не ляпнуть ничего лишнего.

Очень хочется раскрыть душу перед единственным близким человечком.

Довериться, пожаловаться…

… но нельзя.

Жанна и так Семёна еле терпит, чтобы меня не расстраивать, а если узнает про его ночной поступок… то не сдержится, или за фаберже на дереве подвесит, или сразу оскопит, чтоб не мучился.

Потому и рассказываю ей только про «небольшой» праздник на тридцать человек, организованный Татьяной Александровной, и «милые» попытки свекрови показать, что я – последняя женщина на земле, которую она хотела бы видеть супругой своего обожаемого сыночка.

– Кажется, единственный плюс, который не позволяет мадам Кобаль совсем уж в открытую вести со мной конфронтацию, – озвучиваю давно оформившуюся в голове мысль, – это фирма папы. Лакомый кусочек, обеспечивающий финансовую стабильность не только нашей с ее сыном семье, но и ей с мужем.

– А ты своему так ничего не говорила, о том, что узнала? – спрашивает Жанна.

– Нет. Не хочется накалять.

– А может, зря?

– Не знаю, Жаннусь, – дергаю плечами.

Да, как бы Семён не старался умалчивать о том, что фактически содержит и обеспечивает хотелки родителей, мне об этом чуть больше года назад стало известно. Случайно увидела у папы на столе бумаги. Кажется, он собирал на моего мужа досье. Но когда я через некоторое время задала вопрос: «Для этого есть основания?», он улыбнулся, поцеловал меня в висок и сказал, чтобы я ни о чем не волновалась. Мол, квартира с улучшенной планировкой в двести квадратов в новом элитном ЖК, купленная для родителей Семена взамен старой сталинской двушки, и дача, построенная за год в Сосновом Бору, двухэтажный коттедж на четыреста квадратов на сорока сотках земли, – всё это потом всё равно внукам достанется, чего уж ругаться.

– И всё-таки Сёсёма – болван. Такое сокровище, как ты, ценить и любить надо. А еще баловать, – фыркает Жанна, протягивая бокал, чтобы соприкоснуться с моим.

Баловать…

Чуть на закашливаюсь, когда вино попадает не в то горло. В отношении супруга вышеобозначенное слово, наверное, теперь всегда будет горчить на языке.

А всё потому, что разбудил меня супруг не совсем тривиальным способом.

Началось с того, что меня потревожило сползающее с живота одеяло. А после Семен, раздвинув мои ноги, устроился между ними и провел носом от пупка вниз.

– Доброе утро, – прошептал в сокровенное место.

Вздрогнула и, рассеянно хлопая ресницами, попыталась понять, что происходит.

А затем услышала:

– Тш-ш-ш… расслабься, Анют, я с извинениями… Искренними и глубокими…

И бесстыдно облизал два пальца…

Да, довести до оргазма он меня смог, но… всё это не отменило того, что расслабилось тело, не мозг.

И, кажется, это было первое утро, когда меня съедала скованность, и я отводила взгляд, чтобы не пересекаться глазами с мужем. Не из-за смущения. Ночное соло благоверного из памяти не испарилось. Он же, кажется, был доволен, что меня «побаловал», словно не понял, что его попытка наладить то, что поломал, не совсем удалась.

И всё же кое-чем другим он меня порадовал. А именно тем, что напомнил об отъезде на двухнедельные курсы профессиональной переподготовки, организованные в учебном центре в Москве.

Только когда за Кобалем закрылась входная дверь, смогла шумно выдохнуть и, плюхнувшись в кресло, расслабиться. А после, созвонившись с подружкой и зарулив в универмаг за вкусняшками, поехала к Жанне. В дом, стены которого не давят, и где меня от души рады видеть в любое время суток.

– Ты же останешься у меня ночевать? – подмигивает Рыкова, разливая остатки напитка по бокалам. – Не сорвешься в ночь?

– Конечно, нет. Я тебе даже про Горина расскажу, – поднимаю руку ладонью вверх, будто даю присягу.

А почему нет?

Переключиться с плохих мыслей на что-то позитивное будет очень кстати.

А уж если у Дениса слишком сильно будут гореть щеки или уши от наших обсуждений, так сам виноват. Нечего на парковках устраивать развлечения ниже пояса.

– Про кого?

Подруга непонимающе хлопает ресницами, а я вспоминаю, что фамилии она не знает. Горин при знакомстве только имя называл.

– Ну, того парня из клуба, которого ты братишкой величала.

– И от которого у тебя двое детей? – хихикает подруга, мгновенно ориентируясь. – Саша и Иришка, кажется, да?

Фыркаю, но киваю.

Да, именно так.

Что ж, готовься, Горин, я созрела поведать все твои грязные секретики.

Глава 9

В тот вечер мы сидим с Жанной почти до двух ночи. Я выполняю обещание и раскрываю подруге секрет своего странного переглядывания с Денисом в клубе. Объясняю, что это не я сама по себе так ему понравилась, а моя фраза про «три из десяти» зацепила его мужскую гордость.

Красное сухое в организме позволяет без стеснения назвать всё своими именами и в красках описать все пятнадцать минут позора, пережитые мною под камерой видеонаблюдения.

Ржем так, что стены дрожат. Но вместе с тем я выплескиваю и нервное напряжение.

Про то, откуда мне стала известна фамилия Горина, тоже повествую, как и про Элю, которую опознала по голосу. Да, попадос конкретный, хорошо, что та меня не вспомнила.

В общем, по Горину мы проходимся и вдоль, и поперек, и даже зигзагом.

А что поделать? Сам напросился.

Проснувшись в восемь утра и пробравшись на кухню, застаю Жанну уже тоже на ногах. Оказывается, смехотерапия творит чудеса. Несмотря на то, что легли поздно, обе чувствуем себя бодрыми и выспавшимися. И, что немаловажно, никакой головной боли или сухости во рту. Отличное начало недели.

Позавтракав у подруги, быстренько собираюсь и еду домой. Рабочий понедельник никто не отменял. Добираюсь вовремя, потратив на пробки всего пятнадцать минут. А войдя в квартиру, вдруг вдыхаю воздух полной грудью, осматриваюсь с таким видом, будто отсутствовала не одну ночь, а как минимум месяц, и понимаю, что… я не чувствую пустоты, когда родного человека нет рядом. Это я про супруга.

Мне без него комфортно в пустом жилище.

Странно, но, подвыпив в субботу, Семён будто раскрылся с другой стороны, показал себя иного, того, кого я раньше не знала, того, кто прятался в тени и не выходил наружу, чтобы не пугать, но тут не утерпел.

Он меня устрашил.

Не зря говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но ведь это могут быть не обязательно слова. Действия тоже вполне подходят под пословицу.

Кобаль раскрылся не в разговоре, а в поступке, мерзком и злом. В котором я не увидела уважения к себе, лишь желание наказать и удовлетворить свои потребности за мой счет. Будто я бездушная кукла, которая должна терпеть и ублажать своего господина по первому его требованию. И то, что было следующим утром… его попытка загладить вину…

Наверное, я неправильная. Но меня она не расслабила, не подарила моральный комфорт. Не вернула нас в прежнее уютное сосуществование в одной плоскости. Барьер, воздвигнутый за ночь, никуда не делся.

Последующие две недели, в которые супруг отсутствует, я испытываю тихую радость, что его нет. Я не скучаю.

Странно, но факт.

Перестав стрессовать, все равно не испытываю потребности набрать его первой или написать сообщение, чтобы поделиться новостями, касающимися фирмы, или просто поинтересоваться делами.

Однако, забыть о нем не выходит по другой причине. Он сам не позволяет.

Кобаль, как чувствует охлаждение, постоянно о себе напоминает. Названивает и закидывает смсками, рассказывая, чем занимается, что скучает и непременно привезет подарок.

Первые дни отвечаю на одно сообщение из трех. Звонки принимаю, но больше молчу и слушаю. На прямые вопросы даю односложные ответы.

Жизнь вообще становится какой-то другой. Или меняется мое отношение к ней, не понимаю. Будто цвета приглушаются, из ярких превращаются в блеклые и «застиранные».

Единственное, что выбивает из пребывания в анабиозе, Горин. Его взгляд я впитываю в себя помимо воли, где бы не пересекались. Даже на парковке, находясь в разных концах обширной территории, я умудряюсь почувствовать его присутствие, а, обернувшись, удостовериться, что мои ощущения не были ошибкой. Смотрит.

То же самое и с его голосом. Меня основательно прошивает током, когда я слышу Дениса, пусть мы и присутствуем в этот момент в смежных кабинетах. Мурашки толпой несутся по позвоночнику, стоит услышать удивительно красивый тембр, действующий на меня похлеще афродизиаков.

Радуюсь одному: все три встречи, которые у нас случаются, происходят не наедине. Дважды пересекаемся в переговорной, но рядом с ним в те моменты находится Эля, вцепившаяся в его локоть так, словно боится, что Горин сбежит. Один раз я захожу к заму Кобаля, чтобы уточнить цифры по не дающему покоя договору, и натыкаюсь на всю троицу дипломников, получающих ЦУ от их временного куратора.

Здороваются студенты все, я им киваю, но только от взгляда и голоса одного почти забываю, зачем заходила.

Семен возвращается из командировки третьего февраля. Приезжает домой с цветами под мышкой и коробкой капкейков, украшенных сливочно-творожным кремом и свежими клубникой и ежевикой.

– Анют, я скучал, – заявляет с порога и тянется поцеловать в губы.

Меня же с головой накрывает странное чувство неправильности. Будто это не мой муж, а чужой человек нарушает личностные границы. Посторонний мужчина. Тот, от кого я всего за каких-то четырнадцать дней умудряюсь отвыкнуть.

– Привет, – в последний момент успеваю повернуть голову, и теплые губы мажут по краешку рта и щеке. – Спасибо, очень мило. Обожаю эти пирожные.

– Рад, что угадал, – Кобаль прожигает меня внимательным взглядом темных глаз, легко улавливая прохладу, но, к счастью, мой маневр никак не берется комментировать.

Впрочем, чтобы его уколоть, мне хватает и другого.

– Да, твоя Ольга Павловна – настоящее сокровище, прекрасно знает мои вкусы, – хмыкаю, разворачиваясь и направляясь в сторону кухни, чтобы поставить пирожные на стол и включить чайник.

Как говорится: война войной, а обед – по расписанию.

От сладостей я не откажусь по-любому.

– Чернакова не имеет к подаркам никакого отношения, Аня, это… я купил сам, – молчит с минуту и тише добавляет. – Заезжал на Шкапина в «Дейзи Кейк».

Застываю на пару мгновений и медленно оборачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на супруга. Сейчас он меня реально удивляет. Первый раз на моей памяти покупает цветы и сладости сам, без помощи секретаря.

Сглатываю и медленно протяжно выдыхаю, выпуская на волю вместе с воздухом всю обиду, которая, оказывается, во мне копилась и назревала.