Атомный Энергетик. Мятный клинок. Книга 2

— Почему в присутствии других ты становишься невероятно неуклюжим?

— Не знаю, — ответил Фредерик, вытирая вспотевший лоб. — Нервы, наверное.

— Привыкай. Не всегда будешь один, — сказал Нед, а затем добавил с лёгкой ухмылкой. — Найдутся ещё надзиратели.

Фредерик ничего не ответил. Наконец он кое-как распределил продукты по полкам, закрыл холодильник и выдохнул.

— Нед, — сказал он, поворачиваясь к профессору. — Спасибо, что… что потратился на меня и купил еду. Я знаю, ты не обязан.

— Это не благотворительность, а необходимость. Тебе нужно нормально питаться, если хочешь контролировать Искру.

— Всё равно спасибо, — тихо повторил Фредерик.

Нед кивнул в сторону плиты:

— Продолжай.

Фредерик налил в кастрюлю воды и поставил её на плиту. Затем снова вспомнил, что мясо надо помыть. Он помыл его и бросил в воду, немного расплескав, к счастью, ещё холодную воду. Затем он задумался: «Что дальше? Картошку чистить?» Фредерик нож и начал чистить овощи — криво, толстым слоем, срезая больше, чем нужно. Нед сидел на стуле, наблюдая за ним. Минуту-другую он молчал, а потом протяжно и обречённо выдохнул .

— Ты вообще когда-нибудь готовил? — спросил Нед.

— Ну… — Фредерик почесал затылок. — Вообще-то нет. Только макароны да пельмени…

Ему стало неловко. Фредерик покраснел от стыда и от того, что Нед смотрит на его беспомощные попытки нарезать картошку неровными, разнокалиберными брусками.

— Отойди, — сказал Нед, вставая с места.

— Что?

— Я сказал — отойди. — Нед подошёл к плите и отодвинул Фредерика плечом. — Сядь уже. Смотреть на это невыносимо.

— Но я хотел…

— Хотеть — мало.

Нед взял нож в руки и начал работать быстро и профессионально. Каждое его движение точное и выверенное: лук и картошку он нарезал мелкими кубиками, морковь — тонкой соломкой. Фредерик смотрел на руки профессора — его пальцы двигались уверенно, без лишних движений. Нед не просто готовил — он контролировал процесс, словно это был лабораторный эксперимент: последовательно, методично, без паники.

— Нед, ты… ты умеешь готовить? — спросил удивлённо Фредерик, когда Нед начал делать зажарку на сковороде.

— Как видишь, — сухо ответил Нед, помешивая лук с морковью. — Некоторые вещи полезно уметь делать самому. Особенно если живёшь один.

Фредерик хотел сказать что-то вроде «А я думал, ты питаешься кофе и печеньем», но промолчал. Он заметил, как Нед, прежде чем убавить огонь под зажаркой, поправил рукав рубашки, закатанный, но чуть сползший. Это был обычный, почти домашний жест. Фредерик задумался о том, что уже давно не видел Неда в домашней обстановке. Без лабораторного халата, планшета и микроскопа.

— Запомни, — продолжил Нед, добавляя соль и перец в бульон. — Первую воду после закипания нужно слить. В ней скапливаются денатурированные белки и примеси, которые делают бульон мутным и дают неприятный привкус. Затем заливаешь свежую воду и варишь уже полноценный бульон.

— Я… я не знал, — пробормотал Фредерик.

— Теперь знаешь.

Нед опустил в бульон картошку. Позже добавил зажарку. Доведя до кипения, он убавил огонь, бросил зелень и накрыл крышкой. Только после этого, вытирая руки о полотенце, Нед повернулся к Фредерику.

— Через полчаса будет готово, — сказал он.

Фредерик сидел за столом, открыв рот. Он не ожидал увидеть Неда в роли повара и заботливого хозяина. Это было так странно и непривычно, но почему-то трогательно.

— Закрой рот, — сказал Нед, садясь напротив. — Еда ещё не готова.

Нед взял книгу, которую принёс с собой и начал бегло читать, но Фредерик заметил, что его взгляд то и дело отрывается от страниц и скользит в окно: во двор, туда, где мог бы бродить Кин. Это было едва уловимое движение, но Фредерик его засёк и подумал, что Нед тоже волновался, хотя и по-своему, холодно, но волновался.

— Нед, — тихо позвал Фредерик.

— М-м?

— Спасибо. Что остался.

Нед не ответил, только перевернул страницу, и его пальцы чуть замерли на полях, на секунду, не больше.

Через полчаса суп был готов. Нед разлил его по тарелкам, нарезал хлеб и заварил чай. Фредерик попробовал первую ложку, подумал про себя: «Вкусно. Очень вкусно! И горячо. Как будто сама забота, которую Нед не умел выражать словами, перетекла в бульон».

— Тебе нравится, я вижу, — заметил Нед.

— Очень. — Фредерик быстро зачерпнул вторую ложку. — Я даже не знал, что ты так умеешь.

— Учись. Пригодится.

Они ели молча. На кухне пахло свежим супом и чаем. Не хватало лишь Кина, и его стул стоял пустой.

— Нед, — сказал Фредерик, откладывая ложку. — Кин всё ещё не вернулся.

— Вернётся, — коротко ответил Нед, не поднимая глаз.

— А если нет?

— Вернётся. Дай ему время.

— Но он же никогда не уходил так надолго…

Нед поднял глаза, и в его взгляде не было ни раздражения, ни усталости — только ровная, спокойная уверенность, которая иногда пугала Фредерика больше любого крика.

— Фредерик. Твой брат — взрослый человек. Он принял решение. — Нед помолчал. — Если ты будешь его сторожить, он никогда не научится быть самостоятельным.

— А ты? — неожиданно спросил Фредерик. — Ты научился?

Нед отложил ложку и посмотрел на Фредерика долгим, изучающим взглядом.

— Да, — сказал он. — Научился. Ценой ошибок, одиночества и нескольких не самых лучших ужинов. — Он кивнул на тарелку. — Именно поэтому я умею готовить и быть самостоятельным.

Фредерик замолчал. В словах Неда была затаённая боль, о которой он никогда не говорил, но которая иногда просачивалась сквозь его холодную маску. Фредерик хотел спросить Неда о каких ошибках и о каком одиночестве тот говорит, но не решился.

— Доедай, — сказал Нед. — Потом отдыхай. Завтра будет новый день.

Фредерик доел и помыл посуду. Нед сидел и смотрел на него, иногда давая короткие указания: «Горячую кастрюлю на подставку», «Тарелки сначала ополоснуть». Когда Фредерик закончил, Нед поднялся, взял свою кружку и молча помыл.

— Я пойду, — сказал он.

— Останься, — попросил Фредерик. — Пожалуйста.

— Зачем?

— Вдруг Кин вернётся. Я не хочу быть один.

Нед несколько секунд смотрел на него, а потом вздохнул, почти беззвучно.

— Ладно. Посижу. Но не долго.

Он вернулся на кухню, сел и взял книгу. Фредерик заварил свежий чай, поставил кружку перед Недом и сел напротив.

— Нед, — тихо спросил Фредерик, глядя на пустой стул брата. — Ты веришь, что Кин вернётся?

— Верю.

— Почему?

— Потому что ты — его семья. Ты для него важен. Потому что… — Нед сделал короткую паузу. — Куда ему бежать?

Нед отпил чай, а затем добавил:

— И потому что он ещё не стал самураем. А без тебя у него не получится.

Фредерик улыбнулся уголками губ.

— Нед, ты запомнил про самурая?

— Я всё запоминаю, — ответил Нед и снова уткнулся в книгу.

На кухне было тихо. Где-то там, за окнами, по Карминбургу брёл Кин с рюкзаком за плечами, а здесь, на кухне, двое ждали его возвращения. При чём каждый по-своему.

— Нед, — сказал Фредерик, когда допил чай. — Спасибо тебе.

— За что? — Нед поднял глаза.

— За ужин. За то, что приготовил для меня суп. И что остался. Мне… мне было легче от того, что ты был рядом.

Нед молча кивнул, без лишних слов. Затем закрыл книгу и поднялся.

— Завтра поешь суп. То, что осталось в кастрюле. — Он уже надевал плащ. — И свари себе… — Нед на секунду задумался, оценивающе посмотрел на Фредерика и тяжело вздохнул. — Ах. Ты же ничего не умеешь.

Фредерик виновато опустил голову.

— Для того я тебе и взял пачку сосисок и макароны, — продолжил Нед. — Уж с этим ты справишься?

Фредерик поднял голову и довольно улыбнулся:

— Конечно!

— Хорошо. Тогда завтра поешь суп и макароны с сосисками. Того и гляди, брат вернётся. Его угостишь.

— А ты завтра не придёшь? — спросил Фредерик, и в голосе его прозвучала неуверенность.

— Завтра я занят. — Нед уже стоял в прихожей и поправлял воротник. — Мне нужно проверить диссертации своих аспирантов и встретиться с ними, потом — эксперимент. Во вторник приду.

— Понял.

Нед уже взялся за ручку двери, но задержался и обернулся.

— Ты хотя бы рис или гречку варить умеешь?

Фредерик почесал затылок.

— Только в пакетиках.

— А… — Нед прикрыл глаза, словно прося у небес терпения. — Микропластиком питаешься?

— Но это же удобно…

— Не спорь. — Нед открыл дверь. — Когда приду, дам указания. Научу готовить что-нибудь. Рис или гречку. Без пакетиков.

— Спасибо, Нед, — тихо сказал Фредерик.

Нед кивнул и вышел в подъезд. Дверь за ним закрылась, и Фредерик остался один. Он подошёл к окну и посмотрел в него, думая: «Я надеюсь, что Кин просто обиделся и решил ненадолго нас проучить. Я надеюсь, что хотя бы завтра он вернётся. Или послезавтра… Или через день… Но вернётся. Обязательно. А завтра мне придётся учиться варить макароны. Нед, наверное, был бы удивлён, узнав, что даже в этом я не уверен…»

Глава 2. Рыжий

15 сентября 2018 года, суббота. Квартира Люминос. Улица. Утро.

Люси проснулась раньше обычного и сама себе удивилась. Она долго лежала, глядя в потолок, и думала о Гарри. Не о том, как он обнимает её на вокзале, ведь об этом она думала сотни раз, а о том, что сейчас, в это самое утро, он где-то там, в Фортусбурге, встаёт по команде, идёт на плац и делает то, о чём она не знает почти ничего. Потом Люси всё-таки встала, оделась и вышла.

15 сентября 2018 года, суббота. Карминбург. Улица. Утро.

У подъезда Люси уже ждал Лев с книгой под мышкой и видом человека, который согласился на прогулку только потому, что его попросили.

— Ты рано, — сказала Люси.

— Ты тоже, — ответил он.

Они пошли по улице, не спеша. Люси говорила о том, что хочет зайти в магазин для художников, чтобы посмотреть бумагу, и о том, что ненавидит производные, потому что они «сухие и бездушные». Лев слушал, иногда кивал, иногда вставлял короткое «ага». О Гарри они не говорили. Люси старательно обходила эту тему, а Лев не спрашивал. Потом, когда они свернули в парк, Лев вдруг сам неожиданно сказал:

— Люси, а ты сама-то так рано встанешь первого октября, чтобы встретить Гарри на вокзале?

Люси посмотрела на него, будто он спросил очевидное.

— Конечно, Лёва. Ты во не сомневаешься? Я же не просплю такое. Я вообще, может, не буду спать.

— Совсем?

— Совсем. Буду считать часы.

Лев коротко усмехнулся, без обычной серьёзности.

— Тогда тебе осталось не так много.

Люси кивнула и вдруг добавила тише:

— Интересно, как проходит его сегодняшний день...

Она сказала это просто, не требуя ответа. Лев не ответил. Он только посмотрел в сторону, будто и сам на секунду задумался о чужом дне, который шёл сейчас где-то далеко, без них.

15 сентября 2018 года, суббота. Фортусбург. Воинская часть. Плац. Утро.

Воскресенье началось с построения. Командир роты объявил день спорта: соревнования между взводами по бегу, подтягиваниям, отжиманиям, гирям и армейскому рукопашному бою. Гарри стоял в строю и слушал вполуха. Он думал о другом: «Интересно, что сейчас делают Лёвка и Люси? Наверное, спят. Или Люси уже строчит мне письмо, хотя отправит его только вечером. Или Лёвка читает свою книгу и делает вид, что ему всё равно». Потом он заставил себя вернуться на плац, где был день спорта, где нужно было работать.

Шакро, который стоял в первой шеренге со спокойным лицом, при словах о спорте почувствовал интерес. Спорт не спрашивал, что у него внутри. Он требовал только усилия, и это было проще всего остального. Соревнования начались с бега: три километра по пересечённой местности, с подъёмами, спусками и грязью после вчерашнего дождя. Шакро бежал ровно, рассчитывая дыхание. Гарри финишировал шестым — бег был не его стихией.

После забега Гарри сказал, вытирая пот:

— Товарищ старший сержант. Вы как будто не бежали, а летели. Я за вами еле успевал.

— Ты тоже неплохо бежал, — ответил Шакро ровно. — Для боксёра.

— А вы знаете, что я боксом занимался?

— Ты говорил.

— Ага. — Гарри улыбнулся шире. — А мой брат, Иван, он сейчас в аспирантуре, наукой занимается, но раньше тоже боксом занимался, а потом бросил. Ванёк говорит, что для науки нужны мозги, а не кулаки, но качаться не забывает. Он три раза в неделю в зал ходит. Так что если что — я в него.

— В кого?

— В брата. Он раньше был буйный, в школе дрался постоянно, а теперь — теперь он в аспирантуре. Молодой учёный, который пишет научные статьи и говорит, что бокс — это не для того, чтобы драться, а для того, чтобы уметь постоять за себя. И за других, конечно же.

Шакро слушал молча. Он знал Ивана только по рассказам Гарри, но уже понимал: это человек, с которым он мог бы найти общий язык.

Подтягивания, отжимания и гири Шакро прошёл спокойно и сильно: двадцать пять подтягиваний, шестьдесят отжиманий, сорок раз с гирей. Солдаты вокруг замолчали. Гарри, который подтянулся двадцать раз и отжался сорок пять, смотрел на него с привычным восхищением.

— Товарищ старший сержант, — сказал он, когда Шакро закончил с гирей. — Вы вообще когда-нибудь устаёте?

— Устаю, — ответил Шакро ровно.

— И как? Что делаете?

— Терплю.

Гарри засмеялся громко и открыто.

В армейском рукопашном бою Шакро вышел на площадку с тем же ровным лицом. Противник из второго взвода, здоровый и широкоплечий, шагнул к нему. Шакро ушёл в сторону, поймал руку, подставил бедро и бросил его через себя. Тот упал на маты всей спиной и замер, глядя в потолок.

Шакро победил в трёх схватках подряд — быстро, чисто, без лишних движений. Когда судья поднял его руку, Гарри подбежал:

— Товарищ старший сержант, это было круто! Вы их прям как котят!

Шакро кивнул:

— Это дзюдо. Я им занимался с детства. АРБ — это почти то же самое. Только здесь ещё удары. Но если ты умеешь бросать — ты умеешь побеждать.

— А меня научите?

— Если останешься жив.

— Товарищ старший сержант, а я уже помню, как вы мне ответили что-то подобное, когда я вас про иппон спрашивал!

Гарри засмеялся. Шакро просто стоял и смотрел, как он радуется.

15 сентября 2018 года, суббота. Фортусбург. Воинская часть. Казарма. Поздний вечер.

Шакро вызвали в штаб, поэтому его не было в казарме. Гарри сидел на койке и штопал рукав формы, когда старший сержант Ковале́вич подошёл к тумбочке Шакро и открыл ящик.

— Глянь-ка сюда, Сычков, — сказал Ковалевич громко, обращаясь к своему дружку, такому же старшему сержанту. — Я тут в ящике у нашего гения кое-что нашёл. Вот это — его мать. Тридцать девять, а посмотри, как выглядит.

Сычко́в подошёл и уставился на фотографию.

— Ого, — сказал он. — Это что, правда его мамка?

— Тридцать девять, — повторил Ковалевич. — Я в личном деле видел. Родила в восемнадцать, и знаешь, что самое интересное? Она одна живёт.

К ним подтягивались остальные. Гарри слышал каждое слово.

— Фига, красивая, — сказал один из солдат. — Ну, всё понятно тогда.

— Что тебе понятно? — спросил Гарри.

— А тебе какое дело, рыжий? — Ковалевич обернулся. — Мы тут обсуждаем. Мамка у него — огонь. Тридцать девять лет, а выглядит на тридцать три. Я б ей вдул.

Гарри поднялся с койки.

— Хватит уже, — сказал он. — Хватит.

— Чё тебе, рыжий?

— Это не ваше. Это его. Положите на место.

— О, — Ковалевич ухмыльнулся. — Смотрите, защитник. Ты чё, тоже на мамку его запал? Тоже хочешь?

— Я сказал, положите.

— А то что? — Ковалевич шагнул к нему. — Побежишь жаловаться своему дружку? Так его сейчас нет. Так что ты, рыжий, тут — никто. Ты — лишь его тень, и если ты ещё раз откроешь рот, я тебе его закрою. Понял?

— Вы лазали в чужой ящик, — сказал Гарри, и голос его дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Это не ваше, а его. Вы не имеете права.

— А то он не лазал в наш? — Ковалевич пожал плечами. — Он же у нас гений. Ему всё можно. А нам — нельзя?

— Он не лазает по чужим ящикам. Он не такой, — сказал Гарри.

— До-о-о, братан… До-о-о… Конечно, — сказал с насмешкой Ковалевич. — Откуда тебе знать-то? Ты свечку держал или что?

— Он не такой, — повторил твёрдо Гарри.

— Ну, да. Ну, да.

Гарри шагнул вперёд и выхватил фотографию из рук Ковалевича. Он не собирался смотреть, но взгляд упал сам. С фотографии на него смотрела женщина с серебряными волосами, серыми глазами и лёгкой улыбкой. «Так вот она какая… — подумал Гарри. — Я и не видел её раньше. Она и правда красивая. Но не той красотой, о которой ржут эти скоты, а другой, настоящей. Как у них вообще язык поворачивается сочинять про неё эти мерзости?»

— О, рыжий поплыл! — заржал длинный. — Смотрите, как уставился! Тоже хочешь, а, рыжий?

— Засмотрелся на мамку? — подхватил прыщавый.

— Я сказал, чтобы вы не лазали в чужие ящики, — повторил Гарри.

— А то что? — здоровый шагнул к нему. — Что ты сделаешь? Ударишь? Ты?

Они повалили его вчетвером. Один сел на спину, придавив к полу. Фотография выскользнула из руки Гарри и упала.

— Лежи, рыжий, лежи, — приговаривал Ковалевич. — Не лезь не в своё дело. Это не твоя мамка. И мы будем смотреть на неё так, как захотим.

— А может, мы и не только смотреть будем, — сказал длинный с гнусной насмешкой. — Может, мы и... завалить её не прочь. Разок. Пока мужика нет.

— Ага, — прыщавый заржал. — Завалить. Ей же, наверное, самой хочется.

— Фу, мужики, вы чё, — сказал кто-то из толпы.

— А чё? — длинный пожал плечами. — Она же красивая. Я не виноват, что она одна. Я же не виноват, что она доступная.

— Доступная?! — Гарри поднял голову. — Ты что несёшь?! С чего ты вообще позволяешь себе говорить такое о незнакомом тебе человеке!? Она — не доступная. Она — мать.

— А то мы не знаем, что она — мать, — Сычков заржал. — Мы ж не слепые. Мы видим, что она — мать. Только он-то на неё смотрит как женщину, а не на мать. А мы просто смотрим. Нам можно.

— Нет. Не можно, — сказал Гарри.

— А тебе? — Ковалевич наклонился к нему. — Тебе — можно? Ты же тоже смотришь. Ты же тоже... — он понизил голос, — …хочешь. Да? Признайся. Все мы тут мужчины. Все хотим.

— Я просто случайно посмотрел на фото. Я хочу, чтобы вы оставили её в покое и не придумывали ничего, — сказал Гарри.

— В покое, — повторил Ковалевич. — Её фото у него в ящике под замком. Как вещь, как сокровище. Она для него невеста.

— Может, она и есть его невеста? — прыщавый заржал. — Может, он на ней жениться собрался? Как это... как в фильмах или книгах? Когда сын женится на матери? Как это называется? Эдипов комплекс?

— Ага, — Сычков заржал. — Эдипов комплекс. Он — Эдип, а она — его мамка. А мы просто наблюдаем.

— А может, мы не только наблюдать хотим, — сказал длинный с мерзкой похотью в голосе. — Может, мы примерим? Как она? Как женщина?

— Заткнись! — закричал Гарри. — Заткнись! Что ты несёшь?! Какой Эдип?! Заткнись!

— А то что? — длинный наклонился к нему. — Что ты сделаешь, рыжий?

Дверь казармы открылась. На пороге стоял Шакро с папкой под мышкой. Он увидел кровь на лице Гарри, четверых солдат, сидящих на нём, и маленький глянцевый прямоугольник на полу. Он подошёл, наклонился и поднял фотографию. Шакро посмотрел на неё, убрал во внутренний карман и выпрямился.

— Что здесь происходит? — спросил он ровным голосом.

— Да ничё, — сказал Ковалевич. — Мы просто смотрели. Ты же не против?

Шакро посмотрел на Гарри, потом шагнул вперёд и сбросил самого здорового со спины Гарри. Тот отлетел. За ним — второго, третьего, четвёртого. Они все отлетели. Шакро стоял над ними и смотрел пустым взглядом.

— Вы лазали в мой ящик, — сказал он тихо. — И взяли фотографию мамы. Вы говорили о ней и трогали её. Даже в мыслях. Даже в шутку.

Он шагнул к Ковалевичу, и тот молча отступил.

— Пошли вон отсюда, — сказал Шакро безразличным голосом. — Все. Сейчас же. И если я ещё раз услышу, как кто-то из вас говорит о ней что угодно, любое слово, любую шутку, я вас убью. Не покалечу и не изобью, а именно убью. Поняли?

Они ушли по одному, и в казарме стало тихо. Шакро повернулся к Гарри и протянул ему руку.

Глава 3. Беглец

15 сентября 2018 года, суббота. Карминбург. День.

Кин вышел из подъезда, когда часы показывали около трёх часов дня. За спиной — тяжёлый рюкзак, на душе — такая же тяжесть. Кин не оглядывался. Он не хотел видеть окна квартиры, за одним из которых, возможно, стоял Фредерик.

На улице было сухо. Сентябрь выдался на редкость тёплым и без дождей — почти всё первое тепло задержалось, листья только начинали желтеть, асфальт был серым, чистым и без луж. Кин зашагал вперёд, не разбирая дороги. Ему было обидно. Горло сжималось, а глаза щипало, но он уже не плакал. Слёзы высохли, осталась только глухая и тягучая злость: на Неда — за его каменное лицо, за «инструмент», за то, что даже когда Кин уходил, он не сказал ни слова. На Фредерика — за то, что он всегда оправдывал Неда, за то, что он не видел, как брату больно, за то, что не защищал, не замечал.

— Сами справитесь, — прошептал Кин в пустоту. — Без меня. Инструмент ушёл на покой.

Он пошёл вдоль главной улицы, не глядя на витрины. Денег у Кина было немного — около восьми тысяч, включая те, что Нед дал ему в прошлое воскресенье. Часть из них уже потрачена на сборы, а оставшееся нужно было экономить. Кин брёл по городу почти час. Он прошёл мимо университета, пустого, с редкими огнями в окнах, ведь сегодня была суббота. Кин не завидовал. Он чувствовал себя чужим здесь, хотя никогда и не учился в этом здании. Мысли крутились по кругу. «Вернуться? — думал Кин. — Сказать, что погорячился?» И тут же отбрасывал эту мысль. «Нет. Если я вернусь сейчас, ничего не изменится. Нед будет по-прежнему молчать, Рик — оправдывать его, а я буду чувствовать себя пустым местом. Нет. Я должен их проучить. Хотя бы денёк не появляться. Пусть поволнуются и поймут, что я не просто какой-то придаток и не функция, а живой человек».

Кин не заметил, как забрёл в спальный район, где жильё дешевле, а кафе — маленькие, неприметные, с рукописными меню и акциями. Он всегда замечал такие места, потому что у него никогда не было много денег. Фредерик учился, его стипендия уходила на книги и тетради, Нед иногда подкидывал на карманные расходы, но Кин старался тянуть сам, и за эти годы он изучил все скидочные купоны, акции и «счастливые часы» в радиусе пяти остановок от дома. Он увидел вывеску «Уютное кафе» с жёлтой неоновой надписью и табличкой: «Вечерняя акция — комплексный ужин 150 рублей».

15 сентября 2018 года, суббота. «Уютное кафе». День.

Кин зашёл в «Уютное кафе», которое встретило его запахом кофе и жареного лука. Он сел у окна и заказал комплекс: суп-лапша, пюре с котлетой, кусок чёрного хлеба и компот. Еда была простой, почти столовской, но при этом горячей и сытной. Пока Кин ел, он размышлял над ситуацией. Он думал о том, сколько оставалось денег, а затем подумал, что продуктов в рюкзаке хватит на 4-5 дней, если растягивать. И тут ему в голову пришла мысль: «А куда мне, собственно, идти? Не ночевать же на вокзале?» Кин вспомнил, как Фредерик рассказывал ему про юго-западные холмы, которые местные жители называли горами. Кин никогда там не был, но в книгах про самураев часто писали, о том, что они уходили в горы, чтобы тренироваться, медитировать и искать себя. «Может, и мне стоит? — подумал Кин. — Побыть одному, подумать, закалить дух и тело. И заодно проверить, на что я способен».