Читать книгу Заблудиться в трёх соснах. 1+1=3 (Брайанна Рид) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Заблудиться в трёх соснах. 1+1=3
Заблудиться в трёх соснах. 1+1=3
Оценить:

5

Полная версия:

Заблудиться в трёх соснах. 1+1=3

Глава 5

Я ушла из университета в июне. Доктор Хили принял новость так, как принимал всё — с короткой паузой и фразой, которая звучала мягче, чем была.

— Я слышал, — сказал он, когда мы сели. Не «я знаю», не «мне сказали» — просто «я слышал», будто новость дошла до него сама, по воздуху, как запах из чужой кухни. — Вы ушли.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая на лекциях и семинарах означала «хорошая попытка, но ответ неверный».

— Ушла.

— Жаль. — Он помешал чай. — Вы были моей лучшей студенткой. Но я не буду уговаривать вернуться. Это ваш выбор.

— Вы не осуждаете?

— Я давно перестал осуждать молодых людей за то, что они выбирают жизнь вместо науки. — Он отпил чай и посмотрел на меня поверх кружки — близоруко, внимательно, как смотрел на работы, которые находил интересными. — Но если передумаете — департамент никуда не денется. И я тоже.

Реакция профессора Лейн была другой.

Когда она узнала, что я ухожу из университета, — а это произошло за обедом, к которому я приехала с Дэниелом, не успев ещё толком сформулировать новость, — она поставила чашку на блюдце очень аккуратно и замолчала. Не на секунду — надолго. Дэниел смотрел на неё, не вмешиваясь. Он знал свою мать достаточно, чтобы не торопить.

— Ты уходишь из науки, — сказала она наконец. Не мне — куда-то в пространство, будто пробовала слова на вкус.

— Из университета, — поправила я. — Не из науки.

— Это одно и то же. — Она посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, что я сначала приняла за осуждение, но потом поняла: горе. Не за меня — за ту надежду, которую я, сама того не зная, для неё воплощала. Дэниел ушёл из науки — и она приняла, потому что не могла не принять. Но я — я была последней, кто остался. Последней ниточкой к тому миру, в котором её сын был не музыкантом, а учёным. И вот я тоже уходила.

— Мама, — сказал Дэниел мягко.

— Я слышу, — ответила профессор Лейн. Потом повернулась ко мне: — Ты уверена?

— Да.

— Почему?

— Потому что я писатель, а не учёный. Мне потребовалось много времени, чтобы это понять.

Она помолчала. Потом сделала то, чего я не ожидала, — встала, обошла стол и обняла меня. Коротко, крепко, по-военному, как человек, который не умеет обниматься, но учится.

— Тогда хорошо, — сказала она. — Семья — это важно. — И добавила, уже тише, почти для себя: — Я знаю, каково это, когда человек, которого ты любишь, уходит туда, куда ты не можешь за ним следовать.

Я неловко обняла её в ответ, и с тяжёлым от такого облегчения сердцем вышла из комнаты.

Я не спросила, про кого она. Мы все знали, что за этой фразой стоит кто-то, о ком в доме Лейнов не говорили. Кто-то, чьё отсутствие было таким привычным, что стало частью мебели — как пустой стул, который никто не убирает, потому что все привыкли, что он стоит именно там, а если даже убирают, привыкли это место обходить.

Джейн надо мной смеялась. Не зло — скорее с тем облегчением, с каким смеются, когда друг наконец делает то, что все вокруг давно видели, кроме него самого.

— Ты сидишь за диссертацией, а сама пишешь афоризмы на полях, — сказала она однажды, заглянув мне через плечо. — Ты видишь, что делаешь?

— Вижу.

— И?

— И ничего. Диссертация — это серьёзно. А афоризмы — так, баловство.

— Баловство, — повторила Джейн с таким видом, будто я сказала, что земля плоская. — Ты написала три страницы за вечер. Три страницы афоризмов. Когда ты последний раз писала три страницы диссертации за вечер?

Я промолчала. Она была права, и мы обе это знали.

— Джин, — сказала Джейн тише, — ты не учёный. Ты писатель, который временно работает в науке.


Лето было тёплым, ленивым, пахнущим стриженой травой и джин-тоником, и мы с Дэниелом провели его вполсилы — я писала на веранде, он возился со звуком в наушниках, по вечерам мы ходили гулять. «Лето прошло, как проходит всё хорошее — незаметно, и только потом понимаешь, что оно было». Я записала это в телефон — между другими заметками, которые копились уже давно.

В июле мы поехали на побережье — на один день, без ночёвки, без плана. Дэниел запаковал в машину плед, термос с кофе и зачем-то — гитару. Я не возражала: знала, что он не будет играть. Он возил её с собой, как талисман, — не для музыки, а для уверенности, что музыка рядом.

Мы нашли пляж, на котором не было никого, кроме нас и чаек. Дэниел разостлал плед на песке, я села, поджав колени, и стала смотреть на воду. Море было серое, не голубое — ирландское, с белой полосой пены у горизонта, и от него тянуло ветром, который путал волосы и пах солью.

— Помнишь, — сказал Дэниел, ложась рядом и закидывая руку за голову, — когда я предложил тебе стать моей Эрато?

— Помню. Ты ещё сказал, что будешь моим литературным рабом.

— И был им. Пока ты не бросила науку.

— Я не бросала. Я ушла.

— Ушла, бросила — какая разница. Ты перестала быть моей Эрато и стала… — он замолчал, подбирая слово.

— Кем?

— Эпоной. Я же говорил тебе: ты не Морриган. Ты Эпона.

— Богиня с лошадьми. Спасибо, очень лестно. Особенно с моей проблемой.

— Не ёрничай. Рядом с тобой всё оживает. Идеи, песни, книги — даже музыкальные инструменты настраивать легче. Ты — та, рядом с кем вещи начинают слушаться. Не потому, что ты делаешь их, а потому что ты — почва. Понимаешь?

Я понимала. И мне было одновременно тепло и неловко — как всегда, когда Дэниел говорил такие вещи без паясничанья, без гитары, без сцены. Просто лежал на песке и говорил, глядя в небо.

— Дэн…

— М?

— Ты помнишь о своём предложении? Тогда, после viva?

Я замялась, и он повернул ко мне голову. Я видела его глаза — голубые, яркие на фоне серого неба, с прищуром, который означал: «Я слушаю. Продолжай».

— Конечно.

— Мы ведь поженимся?

Он не ответил сразу. Не потому, что удивился — я видела, что не удивился. А потому что Дэниел всегда делал паузу перед важными ответами, будто проверял слова на вес, как монеты.

— Конечно, — сказал он снова, таким же уверенным тоном. — И не «когда-нибудь», а осенью. В церкви в Бойле. Маленькой, каменной, той самой, где мы останавливались прошлой весной. С тобой в белом. С фатой, которая будет цепляться за дверные ручки.

— Ты уже всё продумал?

— Я всё всегда продумываю. Это ты живёшь в хаосе. Кто-то должен держать архитектуру.

Я засмеялась. Он не засмеялся — но улыбнулся, той улыбкой, которая у него бывает, когда он говорит серьёзно, а я принимаю за шутку.

— Дэн, ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен. Просто прячу это за гитарой.

Я легла рядом, прижавшись щекой к его плечу. Чайки орали над водой, ветер рвал пену с гребней, и где-то далеко, за горизонтом, шёл дождь — серая полоса, висящая между небом и морем.

— Осень, — повторила я. — В церкви в Бойле. С фатой.

— С самой длинной фатой в истории графства Роскоммон. Чтобы гости запомнили.

— А кто будет гостями?

— Джейн. Доктор Хили. Мама, если приедет. Группа, если с ребятами… — он не договорил.

— С ребятами что?

— Всё будет в порядке.

Я поняла, о чём он: ссоры по поводу сольных проектов и будущего группы, Грег пил всё больше — не запоями, но регулярно. Каждый раз, когда мы собирались втроём, Дэниел смотрел на друга с тем выражением, которое я знала по себе: любовью, смешанной с тревогой. Любовью, которая ничего не может.

Мы полежали молча. Потом Дэниел сказал:

— Знаешь, что мне нравится в Эпоне? Она — не муза. Муза — это звучит высоко: женщина, которая вдохновляет, а сама стоит на пьедестале и ждёт. А Эпона — это та, кто рядом. На земле. Не на пьедестале. Та, рядом с кем всё растёт — и ты, и я, и всё, что мы делаем.

— Ты снова сделал мне предложение через кельтскую мифологию.

— А ты снова назвала это «предложением». Значит, я не зря старался.

Я не ответила. Просто лежала, слушала чайки и ветер, и думала: вот как это бывает. Не только на колене, с кольцом и закатом, а на сером пляже, с песком в волосах и разговором о богинях. И это — лучше. Потому что это — мы.


Осень пришла не сразу, а крадучись — как приходит всегда: сначала пожелтел один лист на клёне за окном, потом другой, потом ветер стал холоднее, а вечера — темнее, и вот уже Дэниел зажигал камин в пять, а не в восемь, и я доставала тёплый свитер, тот самый, розовый, грубой вязки, — кофту его мамы, которую я так и не вернула.

Я шла по парку, наступая на мокрые листья, и вдруг поймала себя на том, что сочиняю в голове что-то совершенно нелепое, открыточное, из тех фраз, которые пишут на календарях. Но мне понравилось — может, именно потому, что это было не в моём стиле.

Я остановилась, достала телефон и записала, чтобы не забыть:

«Осень — время грусти и скорби? Как бы не так! Осень — время любви. Можно подарить любимой букет ярких листьев, напоить её горячим кофе и лечь вместе с ней у горящего камина. Осенняя река шепчет рябине секреты, а рябина краснеет от восторга, отражаясь в воде».

Перечитала. Кивнула. Пусть будет — для книги афоризмов, если она когда-нибудь выйдет.

А потом подумала: Дэниел не подарил мне букет из листьев. Он подарил мне Эрато и Эпону, Морриган и Маху, глинтвейн и гитару, песню и клип, диссертацию и обложку. Но букет из осенних листьев — нет. Может, это и к лучшему. Дэниел не из тех, кто дарит листья. Он из тех, кто дарит мифы. А мифы — дольше. И тяжелее. И иногда — ранят.

В один из таких вечеров — начало октября, дождь барабанил по окну, камин потрескивал, торф шёл медленным густым дымом — Дэниел сел рядом, взял мою руку и молча обнял меня.


Прошло некоторое время. Как-то вечером, когда мы лежали на диване — я с книгой, Дэниел с телефоном, из которого доносились обрывки каких-то демо-записей, — он вдруг отложил телефон и сказал:

— Фил подписался на ещё одну сессию. Третью за месяц.

— И? — Я не сразу поняла, почему он мне это рассказывает.

— И ничего. Просто третью за месяц. Раньше он брал раз в полгода. «Потренироваться», — говорил. А теперь — третья.

Я отложила книгу. Дэниел смотрел в потолок, и по тому, как он старался не смотреть на меня, я поняла: это не наблюдение, это — начало разговора, который он давно откладывал.

— Ты думаешь, он уходит? — спросила я.

— Не знаю. Может быть.

— Он боится, — продолжил Дэниел, — что сольный проект закроет группу. Думаешь, я не вижу? Каждый раз, когда я упоминаю сольник, он делает вот так. — Дэниел сжал челюсть и отвёл взгляд, изображая Фила. — Молчит, кивает, а потом идёт играть на чужой концерт. Как будто репетирует уход.

— Ты с ним говорил?

— Говорил. Он говорит: «Я не против, просто опасаюсь». А я ему: «Никто никуда не уходит». А он смотрит на меня так, будто я ребёнку обещаю, что собака не умрёт.

— А может, он прав? — спросила я осторожно. — Может, сессионная работа — это его способ подстраховаться? Не уходить, а иметь запасной аэродром?

— Запасной аэродром, — повторил Дэниел с кривой улыбкой. — Знаешь, какое слово в этой фразе ключевое? Аэродром. Если ты на него садишься — ты уже не вернёшься на основной.

— Но он ведь не ушёл, — сказала я.

— Нет. Не ушёл. Просто стоит на полосе с заведённым мотором.

— А Грег? — спросила я. — Он что думает?

— Грегу всё равно. Грегу всегда всё равно, пока у него есть бас-гитара и выпивка.

— Несправедливо. Грег поддерживает тебя.

— Грег поддерживает всех, кто говорит уверенно. Грег — такой человек: скажешь «пойдём направо» — он пойдёт. Скажешь «налево» — он пойдёт. Не потому, что верит в направление, а потому, что ему важнее «с кем» идти, чем «куда».

— Что ты будешь делать? — спросила я.

— Как получится, — ответил Дэниел и взял телефон обратно.

Я вернулась к книге, но страницы не читались. Дэниел слушал своё демо, я слушала своё молчание, и между нами — как всегда — стоял кто-то третий. Не Грег. Не Фил. Будущее. То самое, которое «как получится».

Глава 6

Со свадьбой пришлось повременить. Не потому, что мы передумали — а потому что жизнь решила иначе. Грег запил по-настоящему, не в шутку, не «немного после концерта», а тяжело, с пустыми бутылками под кроватью и звонками в три ночи. Дэниел ездил к нему каждые два дня — иногда с утра, иногда после репетиции, иногда просто в полночь, когда Грег звонил и бормотал что-то невнятное в трубку. Свадьба отошла — не насовсем, не отменена, а просто перестала быть тем, о чём можно думать, когда рядом кто-то ломается.

Я не жалела. Не тогда. Тогда мне казалось, что свадьба подождёт, а Грег — нет. Потом я поняла, что «подождёт» — это тоже решение, только отложенное. Но тогда — в октябре, с Грегом на телефоне и Дэниелом в машине каждые два дня — мне было не до философии.

Дэниел перестал говорить о церкви в Бойле и о фате. Не потому, что забыл — Дэниел не забывает ничего, — а потому, что были вещи важнее. Я иногда ловила его взгляд, когда он думал, что я не вижу: усталый, тёмный, с той тенью, которая появляется у него под глазами, когда он несёт чужую боль, а свою прячет. Я знала, что он думает о Греге. Я знала, что он думает о нас. И я знала, что «октябрь» перетекло в «ноябрь», а «ноябрь» — в «когда всё устаканится». А «когда всё устаканится» — это самая опасная формулировка на свете, потому что «всё» никогда не устаканивается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner